Ветер, кровь и серебро

В середине спалиса* пришла весть о смерти леди Элис. (*спалис — октябрь) В Нижний город въехал обоз шингстенских купцов: по рекам и трактам привезли ткани, стеклянные бусинки для ожерелий, мёд и вино, а также эти не слишком приятные вести. Кристина испугалась. В её руках оказался лорд Шингстена, которого, по сути, следовало вернуть в Краухойз, чтобы там была хоть какая-то формальная власть… С другой стороны, юного правителя многочисленные родственники в лице Мэлтонов и Эрлихов могут легко заставить вновь обратить оружие против Нолда. И она приняла решение оставить Марека в Эори и пока не передавать ему скорбную весть о смерти его бабки. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, кем являлся. Кристина, впрочем, не была уверена как в привязанности к мальчику более дальних его родственников, так и в любви Элис к внуку. Вдруг его жизнь для них ничего не значит? Что если тот же герцог Эрлих, или графиня Мэлтон, или кто-то ещё скажет, что плевать хотел на Марека, пусть ему хоть глотку режут, и прямо сейчас соберёт войско, чтобы ударить по Нолду и отомстить за позор? Но рубежи с Шингстеном были укреплены хорошо; барон Аксель получил приказ беречь Серебряный залив как зеницу ока и постоянно прочёсывать нейтральные воды на предмет шингстенских кораблей. А с управлением Шингстеном придётся решать вопрос, когда вернётся король. Он должен будет назначить регента и определить, когда Мареку всё-таки придётся вернуться домой. Услышав новость о смерти леди Карпер, Кристина вдруг почувствовала какую-то странную тоску. Да, Элис было не занимать честолюбия и жажды власти, но, как бы то ни было, как соперница, как правительница она, несомненно, заслуживала уважения. И вот теперь её нет… Странное, очень странное чувство. Хельмут пока оставался в Эори, и Кристина не знала, чего ещё он ждал. Возможностей отправиться домой у него было много, в Штольце его ждали сестра и сын. Насчёт Хельги Кристине ещё было понятно: возможно, он разозлился на неё из-за того случая, хотя и должен был понять, что его сестра тоже пострадала, даже сильнее, чем Кристина. Но казалось, что про Эрнеста он попросту забыл. Она знала, что с мужчинами такое бывает — забывают о существовании своих детей или считают, что проблемы воспитания их вовсе не касаются, сваливают всё на своих жён, и неважно, сколько малышей в итоге им придётся тянуть на себе. Но ведь Хельмут должен помнить, что у Эрнеста матери нет, и ни Хельга, ни какие-нибудь няньки её не заменят. Он, собственно, тоже заменить не мог, но ребёнок, у которого нет матери, тем более не должен расти без отца. Она пыталась поговорить с ним об этом, но Хельмут лишь делал глубоко печальное лицо и отмахивался. Кристина уже хотела прямым текстом выгнать его вон: никакой злости не хватало, как можно бросить своего ребёнка, он же такими темпами родного отца узнавать перестанет… Но вдруг нагрянули спалисские ливни — то, во что превратился лёгкий, слабый дождик, шедший в день свадьбы Натали и Винсента. Небо заволокло чёрными тучами, из-за чего было жутко пасмурно даже днём, то и дело раздавались раскаты грома; дороги раскисли, превратившись в месиво из грязи, опавших коричневых листьев и жухлой осенней травы, и все проезды из Нолда в Бьёльн оказались попросту невозможны. Кристине ничего не оставалось, кроме как позволить Хельмуту задержаться ещё немного. Но она поклялась себе: когда погода станет лучше и дороги подсохнут, ей придётся дать ему хорошего пенделя и попросить передать привет Хельге и Эрнесту. Конечно, она помнила о том, что Хельмут сделал для неё, и была искренне ему благодарна за это. Все слова благодарности и даже тот великолепный меч казались ей сущей мелочью, и она не знала, как ещё показать, насколько значимы для неё были все его поступки. И она вовсе была не против, пусть бы Хельмут жил у неё до самой старости… Но ведь Эрнест должен видеть отца хоть изредка, хоть знать, как он вообще выглядит. Поэтому она приняла решение отправить его домой, как только дороги станут пригодными для поездок. Тот день тоже был дождливым, ветреным и холодным. Дождь со страшной силой поливал каменную брусчатку внутреннего двора, крыши башен и золочёные купола храма; по стёклам стремительно стекали длинные ручейки, пронзительно завывал ветер, и мало кто в такую погоду решился бы выйти из дома. Но к обеду дождь начал потихоньку сбавлять обороты, и, когда на землю упали последние капли, из-за туч робко выглянули тонкие солнечные лучи. Кристина улыбнулась — дождь удручал её, ещё сильнее вгоняя в и без того сильную тоску. Недавно она отправила письмо королю, прямо в столицу Фарелла, не будучи уверенной, что он находится именно там, но надеясь в ближайшее время дождаться ответа, и теперь места себе не находила. Из-за того, что недавно кончилась война, ей приходило довольно много писем, и каждое она распечатывала, дрожа и волнуясь. Но все эти послания были не от Фернанда. Зато пришло аж два письма от Хельги — Хельмут закатил глаза, но прочитал оба, а потом написал большой ответ, что не могло не радовать. Кристина до сих пор ощущала неловкость из-за того случая с баронессой Штольц. Было сложно принять то, что ей пришлось убить влюблённость Хельги, буквально вырвать себя из её сердца, но ещё сложнее было принять само существование этой влюблённости. В неё влюбились… влюбились, зная, что она замужем, что у неё есть ребёнок… Да ещё и женщина влюбилась… Так странно. Так… непостижимо. Наверное, неправильно и неуместно. Поэтому Кристина ни капли не жалела, что избавила Хельгу от этого чувства, может, изначально светлого и доброго, но из-за заклинания превратившегося в эгоистичное и опасное. И всё же она попросила Хельмута передать ей привет в письме. Хельга ведь не была плохим человеком, после снятия заклинания они с Кристиной мило пообщались, причём без всяких двусмысленностей… Они, наверное, могли бы стать хорошими подругами при других обстоятельствах. Мысли о влюблённости, какой бы то ни было, то и дело возвращали её к Генриху. О том, кого она будет любить вечно, несмотря ни на что, Кристина знала наверняка. Лучи солнца, которое уже отправлялось на запад, заканчивая свой путь по небосводу, были похожи на её надежду, которая то гибла под напором чёрной тоски, то несмело давала о себе знать, приятно озаряя душу. Кристина сидела у окна, пыталась вышивать и иногда наблюдала за тем, как солнечные оранжевые блики пляшут в лужах и как на небе появляется тонкая, едва заметная радуга — мост между небом и землёй, между людьми и Богом… Это хороший знак. День этот, если не брать в расчёт погоду, был самый обычный: утром и после обеда Кристина занималась делами аллода, разбирала письма, отдавала приказы и принимала посетителей, а вечером у неё выдался свободный часок, чтобы попробовать вышить фиалку на небольшом белом полотенце. Она хотела подарить это полотенце Джеймсу на его четвёртые именины, конечно, вместе с другим, более интересным ребёнку подарком, хотя бы игрушкой… Но пока фиалка получалась похожей скорее на бесформенное сине-фиолетовое пятно, совершенно негодное для подарка. Когда совсем стемнело и даже свечи не давали достаточно света, чтобы она могла делать ровные крестики, Кристина решила отправляться в постель. Лучше лечь пораньше, иначе завтра с утра заболит голова из-за раннего подъёма. За окном снова начал накрапывать дождь, и она даже расстроилась, что ей так и не удалось толком насладиться солнцем… Но в Нолде такое часто бывало: в середине осени заряжали непрекращающиеся дожди, которые мог сменить лишь снегопад. На самом деле ей нравилось спать под шум дождя, он вселял в её душу спокойствие и умиротворение — то, чего ей так часто не хватало. Кристине показалось, что она проспала буквально минуту: только закрыла глаза, как её вдруг затрясли и начали звать встревоженным, даже испуганным голосом. Она разлепила глаза и увидела Кэси — простоволосая, в платье с распущенной шнуровкой, служанка выглядела так, будто её тоже резко подняли с постели. Глаза её были распахнуты, и в них отчего-то собрались слёзы. Кристина испугалась. — Что случилось, кто-то умер? — сонно спросила она, поднимаясь. — Нет, миледи, наоборот. — Голос Кэси дрожал, она носилась по комнате туда-сюда, пытаясь найти хоть что-то, что её госпожа смогла бы надеть поверх ночной сорочки. — Милорд вернулся. Кристина замерла, успев натянуть чулок и обуть домашнюю туфельку лишь на одну ногу. Одеяло сползло на пол, а Кэси продолжала бегать, прижимая к себе халат и ища, видимо, плащ или что-то вроде того. За окном накрапывал дождь. — Ты издеваешься надо мной? — процедила Кристина, бросив в Кэси вторую туфлю. Впрочем, она была готова выпороть служанку вожжами. — Ни одного письма, ни одной весточки с лета, и тут ты такое говоришь! — Миледи, пожалуйста! — Та зажмурилась, будто поняла, что её собрались бить. — Сами посмотрите. — И протянула ей халат. Бросая на Кэси недоверчивые взгляды, Кристина накинула халат, разобралась наконец с чулками и обувью и подбежала к окну. Сквозь мглу и пелену дождя сложно было что-то разглядеть: слабый свет факелов выхватывал из темноты лошадей, людей, мечи, щиты и копья… Но лиц не было видно, хотя и понятно, что в Эори правда кто-то приехал. Приняв от служанки плащ, Кристина кинулась наружу. Сердце колотилось, и ног от волнения она почти не чувствовала, отчего споткнулась на лестнице пару раз. На ходу набросила на плечи плащ, надела капюшон поверх распущенных, спутанных волос, хотя вряд ли тонкое сукно смогло бы спасти её от дождя. Она вся дрожала, а в голове билась лишь одна мысль: «Неужели правда? Неужели вернулся? Живой? Вернулся?..» Ведь будь он жив, наверняка предупредил бы её о своём возвращении, написал бы ей, чтобы она встретила его со всеми почестями… А так, ночью, едва ли не тайно… Это казалось ей странным. Да и то, что до неё не дошло никаких слухов с северных земель… Кристина покачала головой. Оставался лишь один коридор и тяжёлая дверь, освещаемая двумя факелами, а что за ней?.. Она распахнула дверь и вышла под дождь. Да нет же, это не он… Кэси что-то перепутала — видимо, забыла, как выглядел муж её госпожи, за столько-то лун. У мужчины, что приближался к Кристине, в тёмных волосах блестели седые пряди, как и в многодневной щетине, грозившейся вот-вот превратиться в бороду. Но его глаза… и походка… он прихрамывал на правую ногу, явно не от боли, а по привычке. Всё это было таким до ужаса знакомым… У Кристины возникло ощущение, что она что-то потеряла и уже отчаялась найти, как вдруг случайно нашла и теперь не знала, что делать с этим чем-то. Как и не знала она, верить ли происходящему. Наверное, это сон — последнее время они становились всё ярче и всё страшнее, чего только стоил тот кошмар, где она пыталась убить и без того мёртвого Карпера… Кристина ущипнула себя за руку, но не проснулась, так и продолжив стоять под дождём — тяжёлые капли больно били в лицо, а ткань плаща почти полностью промокла. Мужчина тем временем приближался к ней, улыбаясь и даже посмеиваясь несколько истерично, а она стояла, не шевелясь, лишь раскрыла рот и округлила глаза от изумления. И совершенно не понимала, что происходит. Лишь когда он обнял её, причём очень крепко и достаточно больно, лишь когда пахнуло столь знакомым запахом, она поняла, что не спит, что Кэси не ошиблась, что никто её не обманул. И залилась слезами, что смешивались с дождём и душили её, сжимая горло и мешая позвать его, произнести заветное, любимое, единственное имя. Пропало всё: и тяжёлая, удушающая тоска, и болезненное отчаяние, и смятение, и страх… Как будто их и не было никогда. Всё это время Генрих был жив, с ним всё было в порядке, письмо оказалось поддельным, а она переживала, плакала, даже жить не хотела… Наверное, он обидится, если узнает, что она чувствовала. Кристина на его месте бы точно обиделась. Она обвила его шею руками, прижавшись щекой к мокрому сукну его чёрного плаща. Её собственный плащ распахнулся, в обнажённую кожу больно впилась резная застёжка, но Кристине было всё равно. Она хотела прижаться к Генриху ещё сильнее, чтобы ощутить его настоящесть, реальность, чтобы понять, что это правда он. Это был он — уж она бы не ошиблась. Ей всё ещё хотелось рыдать, но она попыталась взять себя в руки и выдохнуть одно беззвучное: — Генрих… — Всё хорошо, я здесь, — раздался голос у самого уха, дыхание приятно зашелестело по коже и волосам. Голос, его голос… Это он, он, он! Он вернулся. — Я здесь, я с тобой. Кристина прижималась к нему, водила кончиком носа по его щеке, перебирала пальцами мокрые волосы, будто хотела вычесать из них седину. Не сразу она поняла, насколько промокли её туфли. Она хотела поцеловать мужа, но решила, что это плохая идея, раз уж он с дороги. Ничего, для поцелуев у них будет впереди ещё много лет. — Мне… мне сказали, что… — Я знаю, — прервал её Генрих, и она вновь разразилась рыданиями. — Я всё объясню потом. Пойдём скорее в замок, ты простудишься. Но Кристина не хотела выпускать его из объятий, боясь, что он исчезнет, снова пропадёт и ей опять придётся думать, что он мёртв. Генрих продолжал обнимать её за талию одной рукой, а другой мягко отстранил от себя и направился вместе с ней в замок: внезапно они оказались позади небольшой толпы людей в доспехах и с оружием, а лошадей уже куда-то увели. И так же внезапно сквозь эту толпу вдруг пробилась одна высокая фигура, в которой Кристина узнала Хельмута. Видимо, его разбудил шум во дворе или тоже слуги… Неважно. Генрих уже подвёл её ко входу, в котором и замер Хельмут — с круглыми от удивления глазами, с приоткрытым ртом, он стоял, вцепившись рукой в дверь, а дождь превращал его идеально уложенные волосы в бесформенное нечто. Странно было видеть такую реакцию, ведь из них двоих именно Хельмут с самого начала и до самого конца верил, что письмо — лживое, а Генрих жив. — Да какого чёрта… — протянул Хельмут и сгрёб «воскресшего» друга в свои объятия. Но и Кристина тоже не отпустила его — всё ещё боялась снова потерять. Так они и стояли втроём под дождём, обнявшись и больше ни о чём не думая. *** Генрих всё рассказал на следующий день, за обедом. Кажется, вчерашний ночной дождь и правда был последним рывком, последней попыткой осени удержаться в этом мире: утром всё снова стихло, ветер разогнал тучи, и на небе показалось долгожданное тёплое солнце. И в обеденном зале было светло и уютно, в очаге пылал огонь, квадраты солнечного света, льющегося сквозь окна, ложились на пол, вкусно пахло гречневым супом и жареной говядиной, которую так любила Кристина. Джеймс снова проспал всё утро — в последнее время он всё чаще засиживался допоздна, то расставляя игрушки по цветам или по возрастанию их размера, то играя с подсвечниками, которые почему-то его интересовали сильнее, чем пресловутые игрушки. Из-за этого он вставал не раньше, чем в полдень. Завтрак он, конечно, пропустил, да и к обеду тоже опоздал, поэтому, зайдя с няней в трапезный зал, вдруг замер у порога, округлил глаза, рассмеялся и бросился к Генриху. — Папа! — Мальчик, кажется, даже заплакал, когда отец поднял его на руки и прижал к себе, смеясь и поглаживая по волосам. Кристина уж точно заплакала — хотя бы потому, что раньше Джеймс так никогда не делал. Однако после обряда, проведённого Винсентом, он стал всё чаще говорить, что скучает по отцу и хочет, чтобы тот поскорее вернулся, а она и не знала, как объяснить ему, что он, возможно, уже не вернётся… Но Генрих всё же вернулся, и всю ту дождливую ночь Кристина провела с ним, напрочь забыв о сне. Хельмут извинился и ушёл спать, уставший и потрясённый, попросив без него не говорить ничего важного и интересного. Кристина же велела Кэси и прочим разбуженным слугам принести зеркало, полотенца, мыло, натаскать горячей воды, зажечь побольше свечей… Она с небывалым, даже в чём-то непривычным умиротворением наблюдала, как Генрих приводил себя в порядок, и рассказывала о том, что пережила без него. Служанка тут же высушила её волосы, принесла тазик горячей воды, чтобы Кристина согрела ноги (из-за дождя она начерпала полные туфли воды), и много-много чая с малиной — и для неё, и для вернувшегося Генриха, который тоже промок до нитки. Кристина рассказала почти всё, не стала упоминать лишь подробности обряда, которому подвергла их сына, и умолчала о том, что с ней было после получения письма. Врать о своей твёрдости и уверенности не стала, но и в безумной тоске и пустоте, разрывающей грудь, не призналась. Хотя ей очень хотелось поделиться всем, что терзало её тогда, — она никогда не скрывала от мужа своих переживаний. Думала даже извиниться за это, а ещё за все недопонимания и ссоры, что случались у них в прошлом. Но не стала. Сказала лишь, что переживала и не знала, что думать. Генрих с улыбкой кивнул. О Хельге Кристина тоже почти не распространялась, однако много рассказала о Натали и Винсенте, а ещё о Берте — и Генрих, хорошо знавший герцогиню Вэйд, искренне огорчился её смерти. Потом она рассказала о битве и о смерти Элис, что ознаменовали собой окончание новой войны, короткой, но определённо кровопролитной и безжалостной — как и все войны на земле. — Ну вот, ты выиграла очередную войну, — улыбнулся Генрих, вертясь у зеркала в попытке побриться при весьма тусклом освещении — сколько свечей ни зажигай, а светло, как днём, всё равно не будет. — Это ли не повод прекратить себя недооценивать? — Прошлую войну выиграл ты, — поправила она. — А в этот раз война была вообще смехотворно короткой. — Но ты убила Джойса, то есть главного зачинщика, — заметил Генрих. — И, если я правильно понял из твоего рассказа, ты убедила Элис разорвать союз с ним. — Скорее, он сам её убедил волей-неволей, — усмехнулась Кристина, отпивая из кружки немного остывшего чая. — Просто так совпало… У неё не осталось выбора. К слову, ты свою бритву потерял в пути, что ли? — Она кивнула на новенькую бритву Хельмута, которую Генрих у него одолжил — на её ручке был выгравирован золотой лев. — Я её на время дал Дикону, но он остался в Фарелле и забыл вернуть, — отозвался муж с усмешкой, вытирая лицо. — И если учесть, что я доверил ему оставшуюся часть моего отряда, которую он скоро приведёт, то, значит, и бритву тоже могу доверить. — Как дела у Дикона? — встрепенулась Кристина. — Рихард очень скучал по нём… Генрих тепло улыбнулся. — Дикону было и есть чем заняться, — пожал плечами он. — Пока мы даром теряли время в Фарелле — я потом расскажу, почему, Хельмут же просил без него ничем интересным не делиться, — его губ коснулась сдержанная усмешка, и Кристина осознала, насколько скучала по этому, — Дикон вёл дневник обо всём, что происходило рядом с нами в королевском замке. Думаю, по возвращении ему стоит отдать эти записки какому-нибудь учёному монаху, чтобы он составил летопись. Если бывший оруженосец Генриха остался с королём, то новый вернулся домой и теперь носился туда-сюда, не зная, как ещё нужно услужить своему наставнику, пока тот с покровительственной улыбкой не отправил его спать. Странно, но на известие о том, что им теперь придётся воспитывать чужого ребёнка, муж отреагировал весьма спокойно, будто забыл, чьим сыном тот являлся. Он рассудил, что, когда Марек подрастёт, можно будет отдать его в оруженосцы кому-нибудь или даже взять самому… В конце концов, неважно, кто его родители. Главное, каким человеком вырастет он сам — и именно от них теперь это зависело. Кристина, собственно, была с ним согласна. Бороду Генрих сбрил, только вот седина из его волос не исчезла… Кристине хотелось верить, что она появилась из-за возраста, а не каких-то сильных потрясений, как это обычно бывало с ещё не старыми людьми. Хотя и Генрих тоже ещё не стар… Уснули они под утро, когда уже начало светать, и Кристина в очередной раз убедилась, как одиноко и неуютно ей было всё это время засыпать и просыпаться в одиночестве. Они оба слишком устали, чтобы дать наконец волю так долго сдерживаемому желанию, но Генрих всю ночь не выпускал её из объятий, даже во сне. Встать пришлось всё-таки рано, и завтракали они в спальне, зато обедать пошли в трапезный зал, как и полагалось. Туда же нагрянул и явно не выспавшийся, но дико счастливый Хельмут — Кристине доставляло особую радость видеть блеск в его глазах, ведь она думала, что он угас после смерти Софии, угас навсегда… Генрих тоже определённо был рад видеть старого друга, они то и дело перекидывались шутками и постоянно норовили коснуться друг друга: то руку пожать, то по плечу похлопать. А когда в зале появился сын, картина и вовсе стала совсем как в сказке. Оттого и затрепетал в душе старый, потаённый страх — это сказка, сон, сейчас всё разрушится и Кристина проснётся одна, несчастная и израненная осколками разбитой надежды. Она зажмурилась на миг, боясь, что, когда откроет глаза, Генрих исчезнет и ей снова придётся жить в неопределённости, ничего не зная о его судьбе и не понимая, что делать дальше. Голова закружилась, однако Кристина продолжала видеть своего мужа, настоящего, живого и здорового — он обнимал Джеймса, улыбаясь, но, когда мальчик отстранился, он взглянул в его глаза… и улыбка вдруг сошла с его лица. Хельмут молча посмеивался, вертя в пальцах вилку с насаженным на неё кусочком говядины. — Это… это последствия, — вздохнула Кристина, когда Генрих снял сына с колен и вперил в неё вопросительный взгляд. — Последствия того, что мы с бароном Винсентом тогда… Мне кажется, это… Она попыталась объяснить свои догадки насчёт проклятия, пока Джеймс расправлялся с порцией подслащённой манной каши. Он, судя по всему, не очень понял, что с ним произошло в тот день, а Кристина не хотела приставать к нему с расспросами и попытками выяснить подробности. Но она видела, что жить ему стало куда легче, что он и впрямь сделался дружелюбнее, веселее и ласковее… А Генрих заметил глаза, поэтому ей пришлось рассказать всю правду, поделившись подробностями и опасениями. Говорила она вполголоса: Джеймс, хоть и был занят кашей, всё равно, кажется, прислушивался. Генрих отреагировал не так бурно, как Кристина ожидала. Он нахмурился, оторвавшись от еды, внимательно взглянул сначала на Джеймса, потом на неё… и вновь улыбнулся. — Ну, ты всегда разбиралась в этом лучше, чем я, — сказал он. — Хоть в чём-то она разбирается лучше тебя, — добавил Хельмут с усмешкой, и Кристина шикнула на него. — Если ты уверена, что всё в порядке… — продолжил Генрих. — Не то чтобы я твёрдо уверена, — пожала плечами Кристина. — Но он изменился, изменился в лучшую сторону. Я вижу, что ему самому легче. Думаю, всё в порядке. Правда, к Мареку его пока не подпускаю, но, наверное, рано или поздно… — она вздохнула, — они подружатся. А теперь рассказывай ты. Она отправила в рот кусочек говядины и взглянула на мужа заинтересованно. Ночью он так и не рассказал ей, что произошло в Фарелле, по какой причине он так долго там пробыл и почему не оповестил её, что письмо было лживым. Кристина, впрочем, его не винила: главное, что он вернулся к ней, главное, что он жив и здоров… Генрих откашлялся — видимо, всё же простыл вчера, а горячий отвар и тепло не успели убить заразу. — Стоит сказать, что у нас сразу всё пошло… через одно место, — начал он. — Мне пришлось торчать на той пристани около седмицы, дожидаясь короля. До Фарелла мы доплыли спокойно, но там опять ждали в портовом городе целых сорок дней — из-за начавшегося поветрия. Благо, в Фарелле лето ещё холоднее, чем у нас, а то мы бы точно загнулись от жары, — Генрих коротко рассмеялся, и Хельмут подхватил его смех, лишь Кристина слушала с серьёзным выражением лица, внимательно и даже встревоженно. — Потом уже ждали в столице, почти каждый день к нам приходили посланники от короля с просьбой подождать ещё: король, мол, на трон взошёл недавно, а брат его умер неожиданно, он должен сначала разобраться во всех тонкостях управления страной и ведения переговоров, а потом уже… — Он хмыкнул и добавил вполголоса: — А вот в тонкостях ведения войны ему, кажется, разбираться не захотелось. Кристина помнила, как этот фарелльский король, решивший затеять войну с Драффарией, оказался на троне — сверг своего племянника. Да уж, не ей одной в этом мире не везёт с роднёй… Интересно, думал ли вообще этот человек, отнимая у племянника трон, о том, что власть — это не просто восседать на престоле? — Поначалу я отправлял тебе письма, — продолжил Генрих, — и довольно часто, но они, судя по всему, не доходили вообще. — Нет, — кивнула Кристина. — Я так полагаю, их перехватывали люди Джойса. — Я тоже так подумал, поэтому перестал писать. Прости, что заставил тебя волноваться. — Здесь нет твоей вины. — Она улыбнулась и легонько дотронулась до его пальцев. — Потом нас наконец позвали в королевский замок, и вот тогда-то и началась всякая чертовщина. — Он напрягся, аккуратно положил вилку в пустую тарелку и убрал руки на колени. — О том, что на следующий день после начала переговоров их король, как там его… — Ты больше полугода пробыл в Фарелле, но так и не запомнил, как зовут их короля? — хмыкнул Хельмут. — Плевать, — отмахнулся Генрих. — Так вот, о том, что их относительно новый король умер, ты, я вижу, тоже не знала? — Нет, — покачала головой Кристина, вздрогнув. — Да и откуда, если границы были полностью перекрыты? Ни письма, ни гонца, купцы ещё раньше ездить перестали… — Такие меры приняли из-за белого жара — болезни, которая начала распространяться как раз в тот момент, когда мы приехали. Фарелл потихоньку закрывал границы, мне до сих пор кажется, что попасть из Парима в Льорке нам помогло лишь чудо… — Генрих усмехнулся. — К слову, думаю, именно белый жар и лишил жизни воинственного короля. — Из-за того, что он умер, у вас возникли какие-то трудности? — спросила она. — Именно. Кто-то заподозрил в отравлении нас, кто-то пенял на свергнутого племянника, между прочим, законного наследника престола. Да, он проиграл битву и был серьёзно ранен, но остался жив и продолжал иметь некоторое влияние в стране… Но сторонники «отравленного» короля до последнего не воспринимали его всерьёз, и даже когда лучшие лекари столицы сделали вскрытие и не обнаружили никаких следов яда, нас всё равно ненавязчиво и мягко, — в голосе зазвучала едкость, — попросили задержаться до выяснения обстоятельств. Трон должен был унаследовать сын «отравленного» короля, которому едва исполнилось двенадцать. И как раз из-за того, что законного наследника никто не воспринимал всерьёз, многие, мягко говоря, удивились тому, что его армия внезапно оказалась под стенами Льорке… Кристина слушала рассказ Генриха как древнюю легенду, как сказку или балладу о доблестных рыцарях, коварных королях, заговорах и сражениях. Она сама то и дело оказывалась в водоворотах похожих событий и в то же время не могла поверить, что её муж недавно пережил что-то подобное, будучи при этом сторонним наблюдателем и, судя по всему, почти не принимая в этих событиях никакого участия. Хельмут тоже сидел, приоткрыв рот и округлив глаза; вилка с насаженным на неё куском тушёной говядины замерла в его пальцах. — Сложно сказать, сколько всё это длилось… — вздохнул Генрих. — Законному королю не пришлось брать город штурмом — его сдали без боя, многие сподвижники почившего короля предпочли перейти на сторону его племянника, чем терпеть на троне двенадцатилетнего мальчугана и постоянно вести войну друг с другом и с семьёй его матери за влияние над ним. — Какой это был месяц? — уточнил Хельмут. — Когда король умер? — В конце лиеписа* или начале ругпутиса*… — задумался Генрих. — В середине лета, в общем. (*лиепис — июль ругпутис — август) Именно в конце лиеписа Кристина получила то злополучное письмо… Её передёрнуло. — Хотя лето — это громко сказано, — продолжил муж, сворачивая у себя на коленях белоснежную салфетку. — Слава Богу, снег не шёл, но холод стоял просто зверский. К слову, стоит отдать должное догадливости Джойса — болезнь меня и правда чуть в гроб не вогнала. — Ты болел? — воскликнула Кристина, аж подпрыгнув на стуле. — А сейчас как себя чувствуешь? И зачем только ехал под дождём, переждал бы до утра… — Сейчас всё в порядке, — улыбнулся он и, насколько позволяло расстояние между стульями, приобнял её. — Подкашливаю иногда, но это ничего. — Это не «ничего»… — покачала головой Кристина. — Вдруг болезнь вернётся? — Не переживай, пожалуйста, — попросил Генрих спокойно. — Хватит с тебя переживаний, любовь моя. Не нужно так обо мне беспокоиться, правда. — Когда она кивнула, он продолжил свой рассказ: — В общем, разбирательства о смерти короля прекратились, но моя болезнь помешала нам продолжать переговоры с новым, законным королём, который наконец-то получил отцовское наследство. В этот раз пришлось ждать уже фарелльцам. Но они, как ни странно, тут же стали перед нами едва ли не на цыпочках ходить, лекарей своих прислали… Собственно, в рукшеисе* я встал на ноги, — сказал он, с лёгкой улыбкой глядя на Кристину, которая, в свою очередь, смотрела на него большими глазами, полными тревоги и сочувствия, будто болел он прямо сейчас, а не несколько седмиц назад. Сложно было поверить, что как раз в рукшеисе, когда Генрих в Фарелле оправлялся от болезни, она снимала с Эори осаду… — Переговоры продлились не столь долго, законный король легко отказался от притязаний своего дяди на наши земли. Собственно, узурпатор поэтому и захватил трон — не хотел терпеть мир между нашими королевствами, желал вновь объявить нам войну, а миролюбивость брата и племянника его раздражала. Правда, во время наших переговоров всё равно не обошлось без споров, но мне… нам удалось разрешить все недоразумения. В итоге мы не потеряли ни клочка земли. Фернанд пообещал женить своего младшего сына на дочери фарелльского короля, подписал все необходимые документы, потом к нам ещё приходили главы нескольких купеческих гильдий и частные торговцы, желающие восстановить разорванные узурпатором связи, разобраться с новыми пошлинами… Это тоже отняло время, но я всё же смог отпроситься у Фернанда домой с небольшим отрядом — остальные задержались праздновать, — усмехнулся Генрих. — Не знаю, когда он теперь вернётся… У тебя есть к нему какие-то срочные дела по вопросам минувшей войны? (*рукшеис — сентябрь) — Хотелось бы, чтобы он назначил регента Шингстена, — пожала плечами Кристина. — Элис-то теперь один Бог судья, но кто будет править вместо неё? Марек — настоящий лорд Шингстена, но я уверена, что у Элис были последователи, и если мы оставим их лорда в заложниках, вряд ли они попытаются самостоятельно реализовать её планы… — Возможно, не всем им есть дело до мальчишки, — сказал Хельмут, — и кого-то из них это не остановит. Поэтому нам в любом случае нужно быть осторожнее и внимательнее. И кстати… — Он сделал выразительную паузу, как бы невзначай поднимая со стола нож. — Раз уж в ваших руках теперь и повелитель Шингстена… Вы ведь можете претендовать на всю Драффарию, верно? — Я не допущу изменнических речей в своём замке, — полушутливо-полусерьёзно заявила Кристина. И правда, сначала он предлагает ей выйти за короля, теперь и вовсе его свергнуть… Время шло, но кое-что в Хельмуте не менялось: его честолюбие по-прежнему не знало границ. — Хайнц, расскажи лучше, как ты доехал? Такие дожди шли последнее время… — Собственно, да, со своим конным отрядом от Льорке до Эори я бы добрался седмицы за полторы, если без дневных привалов, — пожал плечами он, — но из-за дождей я задержался едва ли не на луну, они то шли, то переставали, и мы ехали рывками… Весь вчерашний день, пока не было дождя, скакали по грязи что было сил, но успели лишь к ночи. Простите, что разбудил, — добавил Генрих, изображая смущение. — Успеем ещё выспаться, — хохотнула Кристина и подмигнула.