try to tell me goodbye

      Летний лагерь, для всех нормальных детей, — это всегда новые знакомства, но не всегда вкусная еда; куча эмоций, варьирующихся от полного восторга по приезде и морем слез по окончании смены; иногда даже раскрытие собственных талантов, которым дома значения не придадут, а здесь твое умение играть на скрипке сочтут за настоящий дар, затем обязательно откопают ее на каком-нибудь заброшенном складе и заставят сыграть на всеобщее обозрение наряду с другими индивидами, разве что, не способными только слетать до Луны на реактивном ранце. Чангюну, мягко говоря, все это чуждо, и если бы его единственный и близкий друг, Ли Минхек, не спохватился собирать чемоданы уже с февраля, переодически промывая мозги своим «мы обязаны сделать это, Гюн, потом будет поздно», он ни за что бы здесь не оказался. Родители лишь поспособствовали этому, ненавязчиво намекая, что детство не вечное, а семнадцатилетнему парню необходимо успеть насладиться этой порой до своего совершеннолетия. Чангюн думает, что для полноты картины ему осталось покопаться в песочнице, как в старые добрые, помочиться в постель и изрисовать цветными фломастерами все стены в доме. И он вовсе не преувеличивает. Ну, если только немного.       В такие моменты ему кажется, что drama queen здесь он, а не человек, по причине существования которого, наверное, это выражение придумали — все тот же Минхек, чрезмерно импульсивный и излишне любвеобильный. Возможно, все эти качества парень неосознанно перенимает, когда ситуация достигает критической точки. В положении совершенно непривычном для Има, вечно с головой в учебе и просиживающим за компьютером все свободное время, вместо того, чтобы выбраться на улицу хотя бы на пару ничтожных часов. Иногда, вечера скрашиваются книгой, обязательно с счастливым концом, и зеленым чаем, но все это не меняет главного факта — он терпеть не может лагеря.       С самых малых лет, если быть точным, с семи, мальчика отправляли в самые разные санатории, обычно, его мнения не спрашивая. Мама, папа, да даже двоюродная тетя считала, что такая практика стопроцентно обеспечит Иму младшему счастливое детство и легкую социализацию в будущем. Как итог: из приятелей у него пару-тройку одноклассников и самый верный друг, с которым знаком тот чуть ли не с пеленок. И такая перспектива Чангюна устраивает в полной мере, ведь, что еще нужно подростку? Если не брать в счет беспорядочные влюбленности и литры алкоголя, конечно же. Кстати, о первом.       Одна причина, сыгравшая с Чангюном злую шутку и противоречащая всем его принципам, вынудила его пересмотреть свои взгляды кардинально. И кто бы мог подумать, что этой самой причиной станет безумно привлекательный вожатый из третьего отряда? Парень так внезапно проникся любовью к лагерям, что заманчивое предложение матери забрать его при первой возможности он без задней мысли отсекает. «Мам, я не могу оставить Минхека одного», — нагло врет Гюн и ни капли не жалеет. Даже Ли, прекрасно слышав эту ложь с кровати напротив, улыбается с каплей иронии и желанием влупить младшему подзатыльник. Такое рвение просыпается в нем каждый раз, стоит Чангюну начать бесконтрольно скакать на месте, издавая странные дельфиньи возгласы при виде вожатого из третьего отряда. Минхек не подозревал, что его друг способен выражать эмоции, хотя бы отстраненно напоминающие те, которые он видит на протяжении вот уже недельного пребывания здесь. Минхек не ожидал, что выслушивать теперь будут не его, а он, да так, что слова в бесконечный поток восхищений не вставишь. Впрочем, Чангюн не ожидал этого от самого себя. Но что еще делать, когда вожатый из третьего отряда соответствует всем предпочтениям парня безоговорочно? Если бы он создал собственную шкалу оценивания мужиков, то вожатый из третьего отряда точно отметился бы по всем пунктам: десять Хосоков из десяти.       Свою гейскую жилку Чангюн открывал постепенно. Первым звоночком был поцелуй с девочкой, влюбленной в него без памяти, после которого парень не почувствовал абсолютно ничего (а должен был?), разве что, толику отвращения. До этого думать об ориентации маленькому мальчику не приходилось, а вот в период полового созревания, начиная с четырнадцати лет, осознание пришло достаточно ясно и твердо. Он не пытался подавить эту «заразу», как с большой вероятностью выразились бы родители, но все еще о ней не осведомленные и вряд ли будут в ближайшее время, а просто прислушался к совету верного друга, по случайному стечению обстоятельств оказавшимся парнем той же монеты, — принимай себя таким, какой ты есть. Звучит банально, но действенно во многих смыслах. Это — единственный принцип, от которого ему не пришлось отказываться, а применять его и сейчас, для уверенности в себе и своих возможностях.       Его совершенно не привлекает девушка примерно того же, что и он, возраста, сидящая недалеко от их стола и при удобном случае строящая Иму глазки. Он даже подумывал сказать напрямую, мол, подруга, здесь не твоя остановочка, но если ты знакома с горячим вожатым из третьего отряда, то мы сможем договориться. Минхек приводит друга в чувства, ведь прекрасно знает, что он способен и на это и на многое другое — только не на признание вожатому из третьего отряда. Девочку ему будет искренне жаль, когда ее ожидания с треском лопнут, поэтому исполнять роль лучшего друга-надзирателя — его прерогатива. Как и роль лучшего друга-наставника, выслушивающего планы по завоеванию вожатого из третьего отряда. Только сегодня очередные обсуждения в столовой так и не закончились: Ли увели в неизвестном направлении для подготовки к сегодняшнему бессмысленному конкурсу, в котором Чангюн, конечно, участвовать отказался сразу. Тем более, Минхек действительно талантлив: прекрасно рисует, занимается тхэквондо, танцует и даже поет, а Чангюн — просто Чангюн.       Парень, как и обычно, отстает от своего отряда и отдает предпочтение одинокой прогулке, если уж друга у него бессовестно отняли. Петляет между высокими деревьями, листья которых едва колышутся от несильного ветра. Он пробирается своими прохладными объятиями под тонкую ткань футболки, заставляя поежится от зябкого ощущения приятной россыпи мурашек по всей спине. Все-таки, лето — самое приветливое время года, как думается Чангюну. Осенью, зимой и весной он не силится на улицу выйти, а вот бродить по спасающей от жары тени в самый разгар дня — совсем не против. Это создает иллюзию некоего укрытия, в котором парень прячется от лучей солнца, точно вампир. «Сумерки» он ни разу не смотрел, а, как известно, свою Беллу он точно не дождется — ему просто напросто комфортнее здесь, на свежем воздухе, нежели в комнате два на два, кондиционером, как ни странно, обделенной.       Сеть ловит тут через раз, поэтому Чангюн даже не пытался взять с собой мобильный, оставив его на прикроватной тумбочке. Полная свобода позволяет ему наслаждаться видами природы, которыми чаще довольствуется из окна. На секунду он допускает одну занятную мысль — из него вышел бы отпадный хиппи. Представляя себя в странных круглых очках, повязке на лбу и мешковатой одежде с вырви глаз узорами, Им несдержанно прыскает от смеха, а потом вспоминает, что фанатом травки не является и отбрасывает бредовую идею в папку «Никогда не открывать» и продолжает свое мини-путешествие — полное слияние с природной чистотой через любовь и пацифизм подождет. Но продолжилось оно также быстро, как и закончилось.       Заинтересованный взгляд Чангюна цепляется за окно первого этажа ближайшего к нему корпуса, где обзор на комнату полностью открыт. Оглядевшись по сторонам, он пытается подойти еще ближе так, чтобы никто не застукал его за весьма неприличным занятием и сбавляет скорость шага до минимальной. Внутри него ликует маньяк, нагло нарушающий личное пространство людей, а сам парень старается это игнорировать, но в то же время сгорает от предвкушения: там, за стеклянной гладью, нескрываемой шторами, стоит вожатый третьего отряда, демонстрируя чангюновой бесстыжей паре глаз свой оголенный торс. Сначала тот подумал, что ему просто показалось — не такой он обычно и везучий, но вот сегодня, очевидно, фортуна на его стороне. Полуголый мужчина, роющийся в чемодане, скорее всего, в поисках одежды не может быть миражом — в этом Им уверен на все сто, и легче оттого не становится. Благо, он все еще везучий и потому незамеченный. Ничто не мешает малолетнему извращенцу наслаждаться видом рельефного тела: Хосок полностью расслаблен, но мышцы продолжают жить своей жизнью и двигаться безумно соблазнительно в такт каждому его движению. У Чангюна чуть ли слюни не текут, а от неумолимого желания прикоснуться к нему крышу срывает и связь с внешним миром теряется. Она частично возвращается к и так помутневшему рассудку только когда мускулистую спину за футболкой не разглядишь. А полностью пребывает в нем лишь когда на горизонте, в проеме выхода из здания, виднеется знакомая фигура. Как он успел не заметить, что комната давно пустует? Этого вопроса он себе не задает: в черепной коробке, кроме нахлынувшей тревоги, вообще ничего нет. Инстинкт самосохранения срабатывает по щелчку пальцев, и Чангюн бежит, не разбирая куда и зачем, но бежит как никогда быстро, не оборачиваясь.       Все внезапно раскрывшиеся спринтерские способности буквально разбиваются о возникшую перед ним невидимую кочку. Колени неизбежно соприкасаются с асфальтом, а затем и ладони принимают ту же учесть. Чангюн не чувствует боли — она перекрывается животным страхом. Боязнь того, что все это представление увидел вожатый из третьего отряда, порабощает парня до трясучки в локтях. Им не уверен, виноват в этом нахлынувший мандраж или боль, но уверенность в том, что сейчас он готов сквозь землю провалиться, крепчает в нем после слышимых со спины поспешных шагов. — Больно?       Чангюн вздрагивает, чувствуя прикосновение теплой руки где-то в области лопаток и боится пальцем пошевелить, не то что обернуться в сторону, откуда слышится обеспокоенный голос. Прямо над ухом он, кстати, звучит еще более приятно и опьяняюще. Каждую сказанную им фразу Чангюн готов записывать на диктофон и создавать отдельный плейлист, под который тот бы засыпал и просыпался по утрам. — Дай посмотрю.       Он, может, и продолжил бы стоять перед Хосоком на четвереньках, но, превозмогая всепоглощающее чувство стыда, послушно протягивает ладонь для осмотра. В другой ситуации, заполняющей все мокрые фантазии, Чангюн не только не стал бы подниматься, но еще и прогнулся бы в спине. Он прикусывает губу то ли от грязных мыслей, то ли от резко пронизывающей сотнями иголок боли. Под чутким присмотром мужчины Гюн, наконец, меняет положение и садится на пятую точку, наблюдая перед собой кровоточащие коленки, так не кстати совершенно незащищенные от падений: решение надеть джинсовые шорты именно сегодня оказалось самой большой ошибкой. Следы крови четырьмя характерными следами зияли на серого цвета асфальте, заставляя поморщиться от неприязни. — И куда, позволь поинтересоваться, ты так торопился?       Вокруг звучат пение птиц и редкие детские голоса — большая их часть давно разбрелась по своим корпусам, и эту интимную обстановку скрашивает лишь недолгое молчание и добрая улыбка, озаряющая невообразимо красивое лицо и вызывающая в животе парня легкие покалывания. Он растерянно бегает взглядом то на результат фиаско, то на мужчину, опустившегося на корточки совсем рядом. Хосок не перестает держать запястье Чангюна, и внутри у того случается апокалипсис, лишающий возможности вымолвить хоть слово. — Хорошо, — затем, старший приземляется на теплый асфальт, ровняясь с пострадавшим. — Будем сидеть здесь, пока Вы, молодой человек, не заговорите. Я не тороплюсь.       Вроде, сказанные слова должны как минимум насторожить, но от вида мягко улыбающегося вожатого, усевшегося напротив, улыбаться от нелепости ситуации и неверия в происходящее хочется самому. Что парень и делает, выглядя, наверное, как полный идиот. Он сразу же старается отвести глаза куда-нибудь, но не в сторону человека, легко способного заменить этот недосягаемый ослепляющий солнечный диск в чистом, голубом небе.       Чангюн собирается с духом и хочет сказать хоть что-то, но какие вообще оправдания способны подтвердить его невиновность? Признаваться в подглядывании он, ясное дело, не станет — и так волнуется до усрачки. Потому придется импровизировать. Театр одного актера имени Им Чангюна объявляется открытым. — Меня ждет друг… Я… Я должен помочь ему с подготовкой к сегодняшнему конкурсу, — соврал он в который раз по вине вожатого из третьего отряда, с чем, мягко говоря, зачастил.       Хосок по-настоящему ошарашен, но уж точно не от уверенности в голосе парня, а от его низкого, несвойственного для возраста баритона. Им с такой реакцией давно свыкся, но наблюдая удивленное выражение лица, отдаленно отражающее, как ему кажется, восхищение, немного смущается, но довольный собой и благодарный природе, наградившей его такой яркой отличительной чертой. — Значит, еще подождет, — Хосок отряхивается, поднимаясь с земли. — Идти сможешь? — в попытках разогнуть колени парень болезненно шипит, хоть и спазмы не такие острые. Если вожатый предложит ему понести его на руках, то ополоумевший Чангюн либо сломает обе ноги самолично, либо продолжит ломать комедию, издавая самые разные звуки, демонстрирующие адскую боль. — Понял. Я постараюсь поставить тебя на ноги, а ты постарайся не сломаться, ладно?       А Чангюн чувствует, что точно сломается — не он же из них двоих обладатель целой груды мышц, но в этих рельефах готовый в прямом смысле утонуть. Что-то похожее на его больные желания случается: сильная мужская рука придерживает его за талию, тесно прижимая к себе, а худощавую ручку он направляет, опуская на крепкое плечо. Им забывает обо всем на свете, в первую очередь о крови, что редкими струйками стекает вниз и засыхает на светлой коже, бросается в глаза, а размозженные раны лицезреть слабонервным противопоказано. Поблизости беременных и особо впечатлительных, понадеемся, не встретится. Но каким бы человек ни был невнимательным, не заметить, как парень тает в объятиях вожатого из третьего отряда, и далеко не от жары, может только слепой.

***

      В медпункте пахнет точно также, как и во всех отдаленно напоминающих больницу местах: какими-то медикаментами, хлоркой и старьем. Работа отца вынудила мальчика познакомится с таким характерным запахом еще с детства, но от него, обычно, вдобавок к инородным веществам, шел приятный шлейф терпких духов. Чангюн, падкий на различные ароматы не только лишь по причине большого носа, улавливает одеколон мужчины слева от него вперемешку с естественным дурманящим голову запахом, вдыхает полной грудью и старается не прикрыть глаза в порыве волны блаженства. От него даже пахнет потрясающе… Что ты такое, вожатый из третьего отряда? — Так, сколько тебе лет?       Ожидание разбавляется довольно внезапным вопросом, адресованным бедному Чангюну, не до конца пришедшему в себя. — Обычно мне дают больше двадцати. — А на самом деле?.. — Семнадцать.       Вглядываясь в абсолютно гладкую бледно-голубую стену, парень чувствует, как на него пристально смотрят и облегченно выдыхает только когда освобождается от ощущения себя какими-то экзотическим зверьком, но вместе с тем в нем закрадывается желание снова изведать эти мазохисткие намеки на парестезию, проникнуться ими всеми фибрами души. — С таким-то голосом это и не удивительно. Петь не пробовал? — Боже, нет, — он смеется тихо, с долей самоиронии, — я просто ужасен.       Неведомые силы заставили Чангюна повернуться к собеседнику, глаза которого загорелись неподдельным интересом, как глаза ребенка при виде новой игрушки. Хосок весь был похож на неприступную крепость, которая за одно кривое слово и шею может свернуть, но Им, почему-то, никогда не испытывал страха перед ним — только подсознательную безопасность и защиту. Может, в первый день их прибытия сюда Чангюн и насторожился, но получше всмотревшись в эти мягкие черты лица, — явно разнящиеся с собственными острыми и четкими линиями, — начиная от маленького кругленького носа и заканчивая пухлыми, невинно-розовыми, но в то же время сексуальными и ужасно привлекательными губами, его сомнения насчет потенциальной опасности брюнета отпали моментально. — Спой что-нибудь. — Ч-что?       От абсурдности просьбы у Чангюна закралась мысль о том, что он стал либо на оба уха глуховат, либо при падении ударился не коленями, а головой. При таком раскладе, и при любом другом, исполнить серенаду обожаемому вожатому из третьего отряда станет проблематично. И он, вроде, ясно выразился, когда сказал, что в прямом смысле ужасен — это чистейшая правда, и в ее достоверности не стоит убеждаться ни одному уважаемому себя ценителю искусства, или даже обычному человеку, имеющему какой-никакой, но слух. — Спой любую песню. Хотя бы пару строчек. — Нет, — отвечает, как отрезает — он не настроен в очередной раз позориться перед Хосоком, хоть и тот ни коим образом его не высмеивает, а наоборот старается помочь. Чангюн слишком уперт и гнуть свою линию любитель, но даже его грымза, глубоко засевшая в груди, не знает, насколько сильны чары вожатого из третьего отряда. — Пожалуйста, — они способны растопить вековой лед, а в случае с Имом все намного проще — его горячие чувства лишь усугубляют положение и от большого айсберга остается лужица, которая уменьшается тоже, оставляя после себя ничтожную каплю упрямства.       Парень смотрит на невозмутимое выражение лица и не видит какого-то подтекста — только искреннее любопытство. Это подстегивает его и наполняет уверенностью (в том, что он все также ужасен). Чангюна почему-то не волнует, как глупо он мог бы смотреться, и без задней мысли начинает петь песню Джастина Бибера «Boyfriend» со всем нарочитым профессионализмом, наблюдая за реакцией единственного зрителя. Текст так кстати и так прямо намекает на все намерения певца, что тот сам загорается желанием продолжать свое выступление, прикрывая глаза в попытках вытянуть высокие ноты, забавно морщась и щелкая пальцами как истинный музыкант: не зря ведь старший брат учил его игре на барабанах — чувство ритма разрабатывается блистательно. Главный фанат может и оценил неподражаемое исполнение, растягивая улыбку во все тридцать два и стараясь остановить подступающий смешок, в отместку только тихо прокашливаясь, но вот догадывается ли он о совсем неслучайном выборе парня именно этой давно забытой всеми песни — маловероятно.       Чангюна уже не остановить — он вспоминает даже рэп-партии и читает их четко, выразительно, может, даже лучше, чем сам Джастин. Игриво обнажает свои белоснежные зубки и собирается контратаковать, сразив своей харизмой не только вожатого из третьего отряда, но и всех находящихся в помещении людей. Только те явно не одобряют шумного парня и его не менее звучного сопровождающего: девушка в белом халате выглядывает из-за двери и просит быть чуть потише, и двое вытягиваются по струнке, тут же замолкая. И как только она исчезает из поля зрения, Хосок заливается смехом несдержанно, выплескивает всю накопившуюся артиллерию, а Чангюн, преисполнившись решительностью, пихает его локтем в бок, забыв про разницу в возрасте и что знакомы они, от силы, двадцать минут. — Это… — угомонив свою истерику и вытерев выступившие слезы, мужчина подает голос спустя несколько минут. — У меня нет слов. Я могу обращаться к тебе как «Джастин» или… — Чангюн, — перебивает как нельзя кстати парень. — Им Чангюн. — Хосок, — он протягивает руку навстречу раненой, сжимает ее едва ощутимо, стараясь не причинить боли, — Ли Хосок, — и копирует манеру речи младшего.       Чангюн филигранно делает вид, что слышит это имя впервые, не оставляет незамеченным трепет вожатого, с которым тот держит его ладонь в своей, и смотрит на скрепленные руки с замиранием сердца. — Поешь ты правда ужасно.       А Хосок, в свою очередь, резко приправляет эту искрящую дружелюбием обстановку правдиво подмеченным фактом, но улыбку с лица не стирает. Затем, откидывается назад, прислоняясь затылком к стене и демонстрируя Гюну выпирающее адамово яблоко, а тому как раз не хватало новой порции стекла — его внутренний маньяк премного благодарен и неотрывно наблюдает за предоставленным ему видом. — Ты… Вы сами попросили! — Давай лучше на «ты»? А то я чувствую себя каким-то пенсионером. — И сколько нынче пенсионерам лет? — Тебе все скажи, — он выпрямляется, прекратив тешить фантазию парня, который за словом точно в карман не полезет, склоняется над разбитым коленом. — Я посмотрю? — на что Чангюн послушно кивает и ловит приступ неконтролируемой эйфории от нежных прикосновений к окровавленной коже, но к эпицентру боли не приближающихся, поджимает губы и не дышит.       До сих пор Им не может свыкнуться с мыслью, что сейчас, рядом с ним, сидит вожатый третьего отряда, охотно общается и знакомится с ним. Даже слушает его феерически отвратительное пение, и по взгляду его было ясно — он не прочь послушать еще парочку песен в исполнении парня с завораживающе низким голосом.       Пока брюнет проводит тщательный осмотр, который, на минуточку, обязана сделать медсестра, занимающаяся черт знает чем, Чангюн лицезрит черные спадающие пряди волос, сосредоточенный взгляд, закусанную, видимо, для большей концентрации нижнюю губу и снова пялится. Может, стоит ему напомнить, почему он оказался тут с в мясо разбитыми коленями? А именно за свой длинный носик, который парень привык совать туда, где ему быть ну никак не положено.       Девушка, что успокаивала двух неугомонных молодых людей накануне, спасает одного помладше от гипноза, а второго постарше отвлекает от своих же прямых обязанностей. Извиняется, что пришлось ждать, а увидев всю плачевность ситуации, извиняется еще раз и лепечет себе под нос, что рану необходимо обработать срочно. Чангюн, может, и высказал бы все свое недовольство, но заместо скандала, который он легко мог устроить, только благодарит медсестру про себя и улыбается, мол, «ничего страшного, никто же не умер». Если, конечно, не брать в счет разумность собственных действий и их контроль.       Ради вожатого из третьего отряда парень готов пожертвовать собственной потерянной кровью — он не пожалеет ни капли, если предоставится возможность провести даже ничтожных двадцать семь минут ожидания в его компании. За это девушка и получает молчаливую благодарность, даже большую, чем за медицинскую помощь: жидкость бурлит и шипит на тщательно промытом водой колене, а Чангюн корчится и цепляется ногтями за дно кушетки — кожа его все еще нежная, тонкая, восприимчивая ко всему, как у самого обычного подростка. Прохладное дыхание обдает ссадину и становится в разы легче, но он почему-то уверен — будь это вожатый из третьего отряда, то боль как рукой бы сняло. Тот, к слову, находится совсем близко, точно напротив, а хочется еще ближе: чтобы взял за руку со всей своей бескорыстной заботой, делился теплом через мимолетные прикосновения, дающие Иму слепую надежду. Но мужчина не делает этого — только наблюдает с противоположной стороны небольшого медицинского кабинета, терпеливо ожидая окончания процедуры.       Пару раз он отвлекался, отвечая на звонки с фразой «я занят, подойду позже». Его, вероятно, ждут, но парень-то нуждается в нем куда больше. Сама мысль о том, что Хосок, несмотря на многочисленные телефонные трели, остался здесь, подкрепляли внутри эту дурацкую надежду на что-то большее, чем случайное стечение обстоятельств. Мог ли такому невероятно красивому, безгранично доброму мужчине, как Ли Хосок, понравится такой заурядный, обыкновенный подросток, как Им Чангюн? Этим и забита голова парня все прошедшие минут десять очередного ожидания. Он сам не знает, куда делась его уверенность в себе — будто бы перед таким, как Ли Хосок, она спешно ретируется, и Чангюн пытается удержаться за нее всеми возможными способами, кидаясь острыми фразочками и тупыми шутками, но даже при таком раскладе он неутешительно для себя понимает — его попытки выглядят просто нелепо.       Также нелепо, как с забинтованными коленками и ладонями он пытается подняться на ноги, и к нему, так кстати, подлетает вожатый из третьего отряда, помогая удержать равновесие. Чангюн, так не кстати, говорит, что помощь ему уже не нужна. И кто его только за язык тянул? Хосок не настаивает, только иногда поглядывает на хромого калеку с полной готовностью подставить плечо.       Идут в тишине они совсем недолго, и она, сама по себе, как явление, кажется довольно уютной. Сохранять молчание рядом с ним совсем не обременительно, а, в какой-то степени, как отдельный вид беспечного времяпрепровождения: когда лежишь без дела на постели, дырявишь взглядом потолок и тебе искренне нравится эта расслабленная обстановка спокойствия и полного умиротворения от слияния с повисшей где-то над люстрой волшебной тишиной. — Ты ведь из отряда Хёну? — снова раздается его мерный, как лесной ручей, обволакивающий один за другим камни, голос, гармонично сливающийся с атмосферой спокойствия и чистым воздухом. — Да, — немного прихрамывая отвечает Чангюн, а вожатый мило улыбается от его беспомощного вида, сохраняя дистанцию и сбавляя скорость шага, все еще готовый ловить несостоявшегося мастера спорта по легкой атлетике. — Откуда Вы… ты знаешь?       И парень вновь прикидывается дурачком, в этом умении уже достаточно преисполнившись: конечно же, Чангюн не раз видел, как вожатый из третьего отряда наведывался к ним в корпус, что-то активно обсуждая с Сон Хёну, их главным папочкой всего небольшого семейства; видел, что оба мужчины, очевидно, находятся на короткой ноге — только в присутствии Хосока у второго на лице прослеживалось что-то внятное, в плане эмоций. Нет, Хёну совсем не плох — всегда ответственен и подходит к делу основательно, если того требуют обстоятельства. Отзывчивый, но немногословный — хотя бы за это стоит отдать ему должное. Несмотря на внушительный рост и размеры бицепсов, — а насчет обманчивости внешности мы разобрались в первый день, — он довольно милый и приятный человек, вызывающий исключительно положительные эмоции одним этим своим видом уютного и мягкого медвежонка со сдержанной, но мягкой улыбкой. — Я ведь работаю здесь, — он продолжает сохранять непринужденность в голосе, очаровывая своим тембром и без того очарованного Чангюна, внимательно его слушающего. — Мне известно намного больше, чем ты можешь себе представить, — произносит как-то заговорщицки, но с явной, наигранной серьезностью. — Тогда, скажите, сколько бездомных кошек находится на территории лагеря? Сколько стульев в столовой? А в актовом зале сидений? Вы вообще считали, сколько листьев на том кусте? Наверное, катастрофически много! А… — Тебе когда-нибудь говорили, — приостанавливает бесконечный поток колкостей мужчина, — что у тебя язык, как бритва? — Кто вообще так говорит? Да, все-таки, Вашей девушке, наверное, трудно содержать пенсионера… — Пенсионер содержит сам себя. — Неужели? — хитрый план Чангюна срабатывает четко, как рецепт, прописанный доктором. — Почему Вы решили, что последние дни жизни будет лучше провести здесь? Тут же ад сплошной, никакого спокойствия! — У меня педагогическое образование, — он с выточенной тонкостью, талантливо, если можно так выразится, цепляется за намеки адекватности их беседы. Почти также талантливо, как Чангюн пытается выудить как можно больше информации. — Работал какое-то время в школе, преподавал у начальных классов. — Физкультуру? — И ее тоже. В общем, нравится мне с детьми возиться, учить их чему-то новому, видеть результат их работы. Точнее, своей. Поэтому я и здесь. С подростками, конечно, труднее справляться, но терпеть, как видишь, можно, — многозначительно улыбается и смотрит точно в глаза стушевавшегося парня. — А ты, Им Чангюн? — А?       Чангюн явно не ожидал, что его тоже будут о чем-то спрашивать, но самое главное — ему просто нечего ответить. Тем более, сейчас он близок к наивысшей победной ступени. Про себя он ликует и уже готов смело заверить, что гениальность его плана и непревзойденность ума работают как часы. — Какие планы на ближайшее будущее? — Да никаких особо.       Тема для парня болезненная и одновременно актуальная — он до сих пор не решил «кем хочет стать». Когда в глубоком детстве другим ребятам задавали этот навязчивый вопрос, вместо «космонавтом» и «президентом» Чангюн отвечал «ученым». Отец всегда являлся для мальчика примером и, смотря на него, умного, расчетливого, ответственного и любящего, он всегда хотел быть таким же и думал, что и работа должна быть соответствующая. Но Им младший рос, со временем осознав простую истину — чтобы быть, как папа, необязательно вдаваться в науку. Теперь, когда судьба молодого парня полностью зависит от его выбора, он подвергается жизненным перипетиям и стоит перед непростым выбором: либо бессовестно бомжевать на пару с Минхеком, либо отучиться на долбаного экономиста и дело с концом. — Я не собираюсь просвещать тебя или читать нотации, но стоило бы уже задуматься. Взрослая жизнь жестокая, сложная штука, по себе знаю. — Вы… ты говоришь, как мои родители, — вряд ли мама говорила хотя бы что-то отдаленно напоминающее, но смысл-то один и тот же, и промываются этим мозги Чангюна регулярно. Он понимает, что родные хотят для него только лучшего, и пока будущее других детей предрешено еще с самого их рождения, то его родители в этом плане дают сыну полную свободу выбора. — Уверен, что они не врут. А еще я уверен, что у тебя все получится, — парень в который раз за сегодня тает от этой ослепительной улыбки и от приторно-сладкой нежности Хосока гарантировано заработает диабет, но вот неурядица — он совсем не против.       Теплая ладонь в подбадривающем жесте ложится на плечо, едва ощутимо сжимает его, пока на горизонте виднеется пятиэтажное здание, куда бедному, раненому Чангюну придется кое-как подняться и, как не прискорбно, распрощаться с обворожительным вожатым из третьего отряда, который даже руку на его предплечье держит так, чтобы хрупкое тело окончательно не дало трещину. — Ну что, Соник, сам поднимешься? — дурацкое прозвище Им игнорирует и вместе с тем понимает, какой путь ему предстоит преодолеть, а именно пять гребанных этажей по лестнице, но на заманчивое предложение он только кивает. Что вообще с тобой не так, Им Чангюн? — Не хочу доставлять Вам, — Хосок закатывает глаза, а парень быстро исправляется, — тебе лишних проблем, — и неожиданно включает своего пай-мальчика, обеспечивающего ему всевозможные привилегии и снисхождения. — Но ты уже доставил достаточно, так что, — мужчина прячет ладони в задние карманы узких джинс, чем неизбежно привлекает внимание младшего, — одной проблемой больше, одной меньше. — Нет, правда, все нормально, — врет. — Я справлюсь, — нагло врет. — И… спасибо тебе. За помощь.       Ли удивленно хлопает ресницами, услышав, наконец, успешную попытку обращения на «ты» с первого раза, вновь разглядывая всю масштабность нарисовавшейся «проблемы». На белоснежных бинтах уже контрастно виднелись слабые алые пятна, хотя он был уверен почти железобетонно, что кровь давно должна остановиться. Неудачно этот парень, конечно, познакомился с асфальтом. Зато, как удачно Хосок оказался рядом. — Я отвечаю за каждого ребенка в этом лагере. Это, в первую очередь, часть моей работы, Чангюн — помогать вам. Поэтому, не за что.       Им уверен, что если выкинуть все, вплоть до «не за что» фраза звучала бы куда лучше, а теперь вожатый из третьего отряда, который только и делал, что кормил его ожиданиями и надеждами, взял и оставил ненасытного парня голодным. — Передавай привет Хёну от меня и… — рука покидает один из карманов, заставляя Чангюна отвлечься от откровенного любования накаченными бедрами, и теперь его внимание сосредоточено на пальцах, что снова сжимают его плечо. Он медленно, немного недоуменно переводит взгляд с точки касания на лицо, в котором видит поддержку и искреннее сочувствие. — Поправляйся.       Чангюн абсолютно по-идиотки молчит и только ловит воздух ртом не зная, что ответить. Второй раз за сегодня в голове, кроме песчаной, бесконечной пустыни нет ничего — для такого языкастого парня вероятность вдруг разучиться шевелить своим главным жизненно важным аппаратом равна нулю, казалось бы. Но присутствует этот ничтожно малый процент гарантированного крушения, выставляющий его полным придурком, когда смотришь на человека напротив и тот выбивает у тебя землю из-под ног одним своим взглядом. Такое бывало с ним лишь однажды, но в присутствии Хосока уж слишком часто происходят самые провальные ситуации. Это уже, своего рода, закономерность. — Эй, не спи, — широкая ладонь помаячила перед носом, и Им активно заморгал. — Тебя друг, наверное, заждался. — Друг? — Чангюн оживляется, вороша в памяти тот момент, когда он в очередной раз соврал, и озарение, как ни странно, приходит: — А, да, точно. Друг. Пока.       На ватных ногах парень огибает мужчину перед собой и скрывается за дверьми корпуса настолько быстро, насколько это вообще возможно. Несется по ступеням вверх, забывая о боли, бинтах, сковывающих движения, хватается за перила и плюет на еще одни бинты, скрывающие небольшие ссадины на ладонях, и встречного человека чуть ли не сбивает с ног. Что тот кричит ему вслед он не слышит. Он вообще ничего не слышит, только собственное дыхание. Чувствует, как громкое сердцебиение раздается где-то в горле, как по вискам долбит треволнение и паника. Осознание произошедшего приходит окончательно и неожиданно только когда дверь в их с Минхёком комнату захлопывается, а спина с неприятным стуком соприкасается с ней. Друг тут же спешит навстречу странному звуку в коридоре, а видя обреченный, совершенно опустошенный вид Чангюна, напрягается всем телом. — Пиздец. Это просто пиздец.