2
5 февраля 2020 г., 08:06
Какое-то время, пытаясь привести в порядок мысли, Чангюн старательно сверлил взглядом пол, чем несомненно пугал Минхека. Ведь неожиданно завалившийся в комнату сгусток нерешительности и безысходности не сказал ни слова (ничего, кроме многообещающего «пиздец»), несмотря на всяческие попытки Ли вытянуть из него хоть что-то.
— Расскажи уже, что произошло?
Очередная попытка разговорить внезапно молчаливого друга. Тем более, Минхеку до ужаса интересно, откуда эти непонятные, окровавленные бинты, что заставило так сильно ошарашить бедного Чангюна и где он был все это время? Впрочем, именно об этом строится небольшая история большого провала в голове, зажатой меж двумя еле трясущимися ладонями, как под напором тисков. Идет скрупулезная подготовка к тщательному анализу ситуации, которая не в каких параллельных вселенных никогда и ни за что бы не произошла, но Чангюну посчастливилось оказаться именно в этой, где от любопытства и таланта вляпываться в неприятности как будто страдает только он один. Почему-то, часом ранее парень думал, как несказанно ему повезло, а теперь шторм из догадок и предположений не допускает и намека на положительный исход.
Перебирая в совсем свежих воспоминаниях досконально моменты, начиная от взглядов и прикосновений и заканчивая произнесенными Чангюном словами, он осознает, что проебался как минимум дважды, и сделал это не перед абы кем, а перед вожатым из третьего отряда. Человеком, на общение с которым даже не надеялся, а получив отличную возможность, все равно умудрился провалиться с треском. По крайней мере, так кажется неуравновешенному подростку, переполненному эмоциями, с затуманенными чувствами и кашей в голове, а когда тот в тупике, на помощь спешит верный компаньон — психолог Ли Минхек. Званий у него хоть отбавляй, и за многофункциональность перочинного ножа Чангюн его и любит. Доверяет свои секреты и всегда рассказывает все без утайки, и теперь, когда пришло время поведать увлекательную историю, по которой запросто можно фильмы снимать, он впервые волнуется. По-настоящему волнуется, даже во рту пересыхает от нервов. Приходится жестами тыкать куда-то в сторону, где с гарантией в тысячу процентов стоит бутылка воды, а Минхек этот незамысловатый язык глухонемых понимает, спасает друга от скорейшего обезвоживания и напрягается еще сильнее. Чангюн обязан с чего-то начать, а с чего — не знает. В поисках ответа он, наконец, поднимает глаза на встревоженного блондина и внутри что-то щелкает, хочется и разреветься, и завизжать от восторга, и накинуться с объятиями, и снова разреветься. До чего дошли — ведем себя, как тринадцатилетняя школьница в пубертатный период. Действительно «пиздец», Чангюн, лучше не скажешь.
— Я жестко накосячил, Минхек, — это и послужило великолепным зачином повествования.
Как и подобает лучшим друзьям, он рассказывает все, до самых мелочей, параллельно с этим наблюдая за эмоциями единственного слушателя. Весь яркий диапазон, как открытая книга, предстал взору Чангюна. Он прекрасно видел, как иногда хотелось Минхеку вставить свои пять копеек, либо запищать как девочка — все было предельно ясно по его нетерпеливому виду. Им даже удивился, как его друг, привыкший рассказывать, а не слушать, умудрился не перебить его.
И, все-таки, когда история подошла к логическому завершению, неугомонный Минхек дал волю чувствам. Чангюну даже пришлось прикрыть ладонью его рот.
— Тише! Еще не хватало, чтобы сюда сбежался весь этаж. Блять, ты идиот? — он почувствовал, как намокла рука и тут же принялся тереть ее об одежду парня, сейчас больше напоминающего щенка.
— Единственный идиот здесь — это ты, — Мин отпихивает его в сторону. — Стой, он правда сказал, что это просто его работа?
— Ты из-за этого вопроса чуть не взорвался?
— Поверь, у меня к тебе миллион вопросов, и ты, — палец приземляется куда-то между ребер, заставляя Чангюна недовольно зашипеть, — ответишь на все.
Вопросов и правда оказалось далеко не три, хотя Им был уверен, что рассказал все так, что их вообще не должно было остаться. Но такова сущность Минхека — допытываться до самого ядра истины. Интересно же, как удалось его жутко невезучему другу испытать удачу впервые за семнадцать лет, да еще и в такой неимоверной дозе.
— Слушай, — он с какой-то несвойственной себе осторожностью деликатно подходит к следующему интересующему его вопросу, — ты уверен, что он гей?
— Я не знаю. У него нет девушки.
— Это не дает стопроцентной гарантии.
— Ты вообще его видел?
— И что? Даже такие мужики иногда хотят побыть наедине с собой. Может, ему надоело излишнее внимание к себе? Может, он не любитель серьезных отношений? Мне кажется, если появится необходимость, он запросто мог бы подцепить себе какую-нибудь девушку на одну ночь и не заморачиваться.
— Я так не думаю…
Это заставляет парня глубоко задуматься. Хосок создает образ ответственного человека с первых секунд общения, а сам факт того, что он выбрал такую нелегкую профессию, связанную с обучением детей, отрезает возможность легкомысленности мужчины или даже намек на нее. Или нет?
Чангюн не ладит с детьми. Учитывая то, что он и сам, казалось бы, совсем недавно был ребенком (и является им, по сути), все-таки осведомлен о них не меньше любого взрослого. Они чисты и невинны, чувствуют и пропускают через себя каждую эмоцию, даже самую незначительную. Раз Хосоку удается справляться с ними или, Чангюн уверен, они сами виснут на нем только увидев лучезарную улыбку, почти точно такую же, как и у них самих, абсолютно детскую, значит, он такой, какой он есть. Искренний и открытый, ведь именно такие им нравятся, именно с такими хочется весело смеяться и делать свои детские дела, может даже рассказывать маленькие секретики. Не то что семнадцатилетний подросток с вечно кислой миной, который никакого доверия не вызывает — только пугает. Это лишь догадки в голове парня, все еще находящегося под впечатлением. Но догадки слишком сильно походят на правду, чтобы заставить в них сомневаться.
— Да уж, Гюни… Почему ты никогда не присмотришься к ровесникам? Или хотя бы к тем, кто старше тебя не на целое десятилетие? Все стало бы в разы проще.
— Меня не интересуют ровесники, Минхек. И ты прекрасно знаешь, почему.
Его действительно не привлекают полоумные подростки, в большинстве своем тратящие время на какую-то бессмысленную хуйню. Не то чтобы Чангюн сильно отличался от них в этом плане, но почему-то глубоко в душе он ощущал себя на все двадцать два, может, и старше. Что-то между семидесятилетним брюзжащим стариком, недовольным положением в стране, погодой за окном и недостаточно прогретой в микроволновке едой и пышущим живостью и стремлением постигать все новые и новые истины, с полностью открытым перед ним множеством перспектив молодым человеком, только вошедшим во взрослую жизнь, сложную и жестокую, как выразился уважаемый вожатый из третьего отряда.
Больше смысла он видит в знакомствах с людьми, уже чего-то, да добившимися, которые могут поведать ему о приобретенном опыте или, может, даже научить чему-то новому. И что, позвольте поинтересоваться, способен дать ему такой же, как и он, школьник? Рассказать, как включать режим «инкогнито» в браузере, чтобы посещать порно-сайты без последствий? Об этом Чангюн и без них знает, но в его случае, не будь он осведомлен и наткнись кто-нибудь из семейства на двух мужчин в кадре просмотренного сыном видео, был бы двойной эффект неожиданности.
Има вообще сложно чем-либо удивить, поэтому-то общение с большинством его недалеких одноклассников сходит на нет. В отличии от доброжелательного друга, он не западает на всяких Ли Чжухонов из параллельного класса и не таскается за ними до победного. У него, все-таки, есть обязанности куда важнее. Например, растрачивать свое драгоценное время на учебу, а оставшееся — на книги и компьютерные игры.
— Хорошо, дело твое, — Минхек поднимает руки в жесте принятия поражения, — но ты не думал, что с этим могут возникнуть некоторые проблемы?
— О чем ты?
— Предположим, твоя теория о его голубизне правдива. Теперь подумай: ты несовершеннолетний, приезжий в лагерь подросток, в котором наш предполагаемый гей — вожатый. Сколько ему лет мы не знаем, но можем предположить, что цифра точно больше семнадцати…
— Притормози. Я понял, что ты имеешь ввиду. И я не собирался заниматься с ним сексом.
— Разве?
— Иди нахуй.
Конечно, Чангюн думал об этом. Думал не один раз, но никогда не копал так глубоко. Во-первых, потому что не пытался даже допускать мысли о том, что его фантазии вдруг выльются в реальность. Во-вторых… а какого, собственно, хрена, Минхек так сильно печется о его заднице?
— Его может смутить твой возраст, вот и все. Возможно, для него он будет единственным стоп-сигналом, а ты этого даже не узнаешь?
— Ты вообще не помогаешь, Мин.
— Я говорю как есть. Послушай, — Минхек кладет свою холодную ладонь с абсолютно гладкой кожей, за которой тот ежедневно ухаживает, на больное колено, и Чангюн подсознательно ловит явное отличие — слегка шероховатая, такая теплая рука вожатого и его касания воспринимались намного острее, будто обострялись все чувства одновременно. Он пытается скрыть непонятный восторг внутри себя от воспоминаний, что остались на теле незримыми отметинами, и становится податливым и мягким, как таящее желе под лучами жаркого солнца, — я не пытаюсь заставить тебя сомневаться в своих чувствах. Ты знаешь — я хочу для тебя только лучшего.
— Я не пойму, мы женаты? Говоришь так, будто собираешься подавать на развод.
— Не перебивай, Чангюн, я серьезно, — а он предельно серьезен, если произносит его полное имя — в такие моменты лучше с ним совсем не спорить.
— Еще бы… Ай! — пальцы вдруг несильно давят на бинты, заставляя парня заткнуться на ближайших реплик десять.
— Так вот. Я хочу для тебя только лучшего, поэтому пытаюсь разобраться в дерьме, в которое ты, дорогой мой, вляпался. После сегодняшнего дня, наверное, погряз по уши, но помогать тебе выбраться из него я не собираюсь. Ты сам для себя решишь, надо тебе это или нет, а я, как обычно, буду выполнять роль доброй Феи-крестной. Только запомни — в полночь карета превратится в тыкву и твой принц может потерять тебя навсегда. Ты главное туфельку ему оставь.
— А я и не знал, что ты настолько силен в метафорах.
— Не теряй время, — продолжает свою пламенную речь парень, совершенно не обращая внимания на то, что сказал там какой-то Чангюн. — Когда приедешь домой и будешь плакаться в подушку, а подушкой стану я, уже наступит полночь. И тогда ни я, ни кто-либо еще не сможет что-то исправить, — наконец, убрав руку с раны, продолжает: — Две недели, Чангюн. У тебя есть всего две недели.
***
Слова просветителя-Мина прилично въелись в сознание, занимая собой все свободные мысли, и теперь, когда вчерашний день стал прямым движущим рычагом, Чангюн строит план по завоеванию вожатого из третьего отряда. Все, конечно, не так масштабно, как кажется: он все еще не знает, что вообще нужно для этого делать, как и с какой стороны будет правильнее подойти. Впрочем, мужчина сам провоцирует его действовать. Утром, в той же злополучной столовой, из которой буквально вчера Чангюн вышел и нашел приключений на свой зад, у входа он увидел его, мило беседующего с Сон Хену. Вместе они всегда выглядят так, будто где-то неподалеку стоит парочка камер, и с минуты на минуту начнется съемка рекламы протеиновых коктейлей или местного спорткомплекса. Парень уверен, что пересматривал бы ее исключительно для того, чтобы от ярчайшей улыбки ему снова скручивало живот, а от лицезрения крепких мышц и горячего тела сносило крышу. У него вдруг пропадает аппетит — глаза и так насытились предостаточно. Теперь и Минхек замечает странную смену настроения своего подопечного. — Куда ты… — он меняет точку обзора точно по той же траектории, откуда Чангюн глаз не сводит, — А-а, понял, — и улыбается как-то чересчур самонадеянно, словно такой реакции и ожидал. Впрочем, у второго мутнеет полностью все вокруг, он ничего не слышит, а взгляд фокусируется точно на знакомой фигуре, и рядом с ней чуть ли не взлетают птицы, задорно чирикая. Черт возьми, Чангюн правда оказался в сказке или третья чашка кофе была лишней? Верится в происходящее все еще с трудом, потом и вовсе кажется чем-то нереальным: Хосок, внезапно для зачарованного мальчика, надвигается в сторону их стола, сердце пропускает несколько ударов подряд, а взгляд все также прикован к нему. С этим парень ничего сделать не может, как и с тем, что темно-карие глаза встречаются с его, а стул под ним моментально плавится. Усугубляет ситуацию вожатый из третьего отряда своим неоднозначным подмигиванием, и все внутри превращается в одну густую жижу. Выходка сопровождается фирменной улыбкой, на что Чангюн только и успевает растерянно и нелепо натянуть улыбку в ответ. Маленький конец света минует его вместе с мужчиной, который, на злобу дня, прошел мимо. — Что это, блять, было? — у Мина на лице весь спектр искреннего недоумения. Нет, не так — искреннего охуевания. Им все еще плохо соображает и слышит тоже, напоминая бесформенную субстанцию, которую прокрутили на мясорубке, покромсали на разделочной доске и вновь запихнули в мясорубку. — Скажи честно, — проговаривает шепотом, склоняясь над покрасневшим ухом младшего, — привстал? Безусловно, Чангюн не признается, что находится на грани, и собирает все остатки сил после зрительного контакта с безжалостным убийцей его нервных клеток, чтобы хорошенько огреть Минхека ногой, — кед на которой, к слову, с тяжеленной подошвой, — прямо в щиколотку. Поток истерического смеха прекращается тут же, но после показательно сокрушения над ранением, тот все равно продолжает пускать короткие смешки. Остановить это не сможет даже сам Минхек, так что стараться бесполезно — остается дождаться окончания припадка и завтрака заодно, а затем направиться на очередное, никому не нужное мероприятие. С недавних пор, нужно оно, как минимум, Чангюну. Ведь это отличная возможность повстречать своего принца до того, как стрелки воображаемых часов не остановятся на двенадцати.***
Дети всех отрядов, и младших, и таких, как Минхек и Чангюн, остолопов, постепенно стекаются к площади возле главного здания, на крыше которого от полного отсутствия ветра даже флаг Южной Кореи не развевается, а висит, как никчемная тряпка. Палящее солнце не жалеет никого, и полюбившаяся Чангюну тень становится единственным спасательным кругом, хотя глубоко в душе он надеется, что оранжевый шар на него не обидится за вечные прятки. Минхек жужжит что-то под ухом, а он, как завороженный, пропускает половину сказанных им слов и просто вглядывается в лица подходящих к сцене людей. Делает это с ясным осознанием того, что все они ему абсолютно неинтересны, и просто стоит в ожидании — среди бесчисленного количества одинаковых физиономий должна появиться та самая, ради которой, вообще-то, Чангюн сюда притащился. Отвлекает его один из постоянных ведущих, объявляющий, что скоро начнется эта дурацкая игра, где всем придется носится по территории лагеря и выполнять не менее дурацкие задания, — как хорошо, что у Чангюна есть карт-бланш на ничегонеделание в виде недавней травмы, — и просит занять места, выделенные для каждого из отрядов. Их, к слову, второй, поэтому неизбежная встреча с вожатым из третьего уже предрешена. Под выжидающим взглядом Хену, который и так давно смирился с тем, что Чангюн просто прибывает здесь, не принимая толком никакого участия в жизни отряда, они с другом, чисто из уважения, становятся на произвол жаре и заинтересованным парам глаз. С этим, как раз, смирился парень — ну что еще поделаешь, когда вышел лицом, хоть и со скудным количеством прыщей, а ориентация не соответствует ожиданиям девочек, звонко хихикающих за их спинами? Он, почему-то, улыбается самому себе, представляя их удивленные лица после красноречивого «Если что, я гей», звучащее в голове как-то чересчур гордо, будто признание в том, что Человеком-пауком, на самом-то деле, все это время был он. Начинается какая-то заурядная речь, и Чангюн уже жалеет, что вообще пришел сюда. Ведь был уверен изначально — ничего нового, спустя столько лет посещения подобных пансионатов, он не услышит. Только после осторожного касания на спине, от которого Им инстинктивно дергается, как ошпаренный, он убеждается — не зря. — Тихо-тихо, — раздается где-то около, полушепотом, — это всего лишь я. Всего лишь? Да меня чуть инфаркт не хватил! — Как ты? — ладонь так и остается лежать на месте, да так идеально умещается, будто была предназначена именно для таких манипуляций, смущающих и ставящих в тупик. Чангюн забывает о смертоносной жаре — огонь не на шутку разгорается уже внутри, без капли сожаления стремится избавиться от всех имеющихся органов, превращая их в ничтожный пепел. Полыхают щеки и подкашиваются больные колени. Удивительно, как он до сих пор стоит на ногах. — Жив, как видишь, здоров, — проглотив неприятный, вязкий комок, вставший поперек горла, произносит Чангюн и надеется, что его смятение и дрожь в голосе не были слишком явными. — Точно? — не спеша поглаживая стушевавшегося парнишку по спине, переспрашивает Хосок, чем тут же вызывает у того неконтролируемое цунами из сотни тысяч мурашек. — Ты весь горишь. — Может, потому что на улице плюс двадцать пять? Может, потому что рядом ты? — звучит на самом деле. Мало того, что сейчас Чангюна нагло и безбожно дразнят, прямо-таки упиваются своими незамысловатыми действиями, так еще и раскидываются двусмысленными фразочками, в нездоровом, помутневшем рассудке звучащие как те самые слова, которые парень мечтает произнести глазеющим на него девчонкам. Но он с прискорбием понимает, что долгожданного «Если что, я гей» — не будет, и что компрометирующие маневры — всего лишь наваждение. — Как колени? — продолжает пытать его мужчина, не собираясь останавливаться, а слушать ведущего — тем более. — Надеюсь, ты не собираешься принимать участие в сегодняшнем марафоне? — Шутишь? Стоит начать с того, что и без очевидных последствий вчерашнего падения он ни за какие деньги не стал бы заниматься смехотворной, как ему кажется, тратой времени. Просто цирк, в котором Чангюну быть клоуном ну никак не хочется — школьных концертов и ролей, которые ему дают, обычно не спрашивая непосредственное мнение подопытного, хватает вполне. — А жаль, — Им все еще не силится повернуться в сторону вожатого, но знает, нет, уверен, что тот улыбается, и борется с непреодолимым желанием взглянуть на излюбленную улыбку. — Ваша команда рискует проиграть без Усэйна Болта прямо под боком. — Да куда уж там… — Нет, серьезно, — парню удается спокойно вздохнуть — рука, наконец, покидает распаленную кожу и наверняка оставит после себя характерный ожог, — ты бегаешь на удивление быстро. По крайней мере, для человека, предпочитающего посидеть дома, нежели лишний раз прогуляться вместе с друзьями, к примеру. Я уже не говорю о активном отдыхе или спорте. Как.? — Ты меня только что задротом назвал? Чангюну, почему-то, очень льстит этот мягкий смех, что наощупь был бы точно сладкая вата, тоненькими, парящими волосками обволакивающая его с головой. В детстве он вечно уговаривал маму купить ему это странное сахарное облако, иногда с парой слоев и кучей различных вкусов, оказавшееся на деле липким и приторно сладким, но это его обычно и подкупало — особенно, как приятно оно таяло во рту. Сейчас, он снова оказался в парке аттракционов с исполинских размеров, — для крошечного мальчика, — колесом обозрения, что стремиться достать до самого неба; шарами разных форм и цветов, часто привлекающих внимание детей; страшными, извилистыми горками, на которых люди кричат так, что, кажется, эта поездка для них последняя, но парень всегда смотрел на них и думал — когда вырасту, испробую их все и не издам ни звука. Обещание, данное самому себе, он сдержал, даже когда Минхек, вцепившийся в его руку мертвой хваткой, кричал точно также, как те, казалось бы, взрослые люди, но в разы громче и прямо над ухом. А у него ни один мускул на лице не дрогнул. Так что же теперь мешает ему преодолеть данное ему испытание? Что мешает дать себе обещание и выполнить его также, как тогда, на железных громадинах? Неужели, вожатый из третьего отряда станет для него самым непреодолимым препятствием? Чушь какая. Он поднимает свой взгляд на него, готовый тут же растаять, забрать все свои слова назад и признаться — здесь я бессилен. — Нет, глупый, — Хосок треплет его по выкрашенным в орехово-каштановый цвет волосам, как маленькую собачонку, наводя на голове полнейший беспорядок, а Чангюн чуть ли язык не высовывает и не просит, разве что, за ушком почесать, прищуривает один глаз и хмурит лоб, но ни разу не пытается его остановить. — Просто… Ты не такой, как все подростки, — речь со сцены, по всей видимости, подошла к концу, и из громоздких колонок донесся звук удара в гонг. — Приходи сегодня вечером на танцы. Провожая взглядом удаляющуюся фигуру, парень стоит столбом и по-глупому моргает в неверии. — Сегодня? Зачем? — Увидишь, — последнее, что он слышит, прежде чем окончательно выпасть из жизни. Чангюн смотрит ему вслед, как тот на секунду оборачивается и машет на прощание прямо находу, и впервые за долгое время ощущает себя самым счастливым человеком на планете. А еще туго соображающим, но по ясным причинам — не каждый же день вожатый из третьего отряда называет его «не таким, как все» и зовет на свидание. Плевать, что бы то ни было — все же, приятнее думать об этом именно в таком ключе. Из-за таких обнадеживающих мыслей становится тепло на душе, но тягучее чувство самообмана заставляет снять розовые очки и довольствоваться тем, что дают. Даже не дают — все это обилие несбывшихся мечтаний сваливается на его голову снегом посреди июля. Охваченный бурей чувств, Чангюн находит своего друга среди толпы и на радостях кидается на него с объятиями, не зная, зачем и для чего. Просто, так есть шанс выплеснуть скопившиеся за сегодня эмоции, исключительно чистые и незнакомые самому парню. — Тебе что, припекло? — сначала Минхек не понимает, кто подменил его лучшего друга, а потом с наигранной брезгливостью пытается избавиться от назойливого банного листа. — Ко мне и так одежда липнет, теперь еще и ты. Отцепись, умалишенный! Чангюн не говорит ни слова, но отстраняется, и то по собственной инициативе, а не по многочисленным просьбам уже отчаявшегося Минхека, и смотрит на него с такой идиотской, но окрыленной улыбкой на лице — просто видел бы он себя со стороны, с все еще растрепанными волосами и взглядом, словно перед ним взрываются, распадаются на мелкие осколки и заново создаются новые галактики. — Точно солнечный удар. Интересно, от него развивается слабоумие? Хорошо, что тебе терять нечего, — говорит с очевидной язвительностью в голосе, но уголки губ дергаются, намереваясь, наверное, коснуться ушей, и рука тянется к макушке шатена, мягко укладывая выбивающиеся пряди. — Ты пока сюда бежал головой об асфальт тормозил, что ли? Он мотает головой из стороны в сторону, будто ему задали вполне серьезный вопрос, на который немедленно требуется ответ. Минхек несдержанно лыбится, смотря на немого парня перед собой и догадаться, что послужило странной смене поведения, нетрудно. Он знает его как облупленного — годы, проведенные вместе, не прошли зря — и неконтролируемые приступы счастья даже видел пару раз — это, как раз, один из них. — Что же он с тобой творит, Гюни?
