try to tell me goodbye

— Твоя очередь, горе-спасатель.       Что вообще за привычка такая, давать дурацкие прозвища всем подряд? Чангюн, конечно, не «все подряд», но и за его доблестные подвиги в далеком детстве он достоин лучшего звания. Кто ж знал, что застрявшей в раковине улитке не нужна помощь? Мальчик хотел сделать доброе дело, а из-за излишней любознательности получилась забавная — или не очень — история, что неплохо зашла за ответ на вопрос в их особенной игре, где оба по очереди задают любые, не выходящие за рамки приличия, вопросы, желательно с развернутым ответом. Приличия-то им не занимать, в особенности Чангюну, который уселся на чужие бедра, безжалостно ерзая на них, если ответ придется не по душе. — Я видел тебя с какой-то девушкой, — Хосок морщит лоб, словно пытается понять, о чем вообще речь, и его руки даже перестают оглаживать бока парня под футболкой. Вскоре он расслабляется, и Чангюн, готовящийся к этому двадцать пять вопросов назад, вслед за ним. — Кто она? Ну, то есть, кто она для тебя? У вас с ней что-то было?       Он искренне не понимает, почему вожатый неожиданно улыбается так, будто готов взорваться на месте. — Во-первых, ты задал больше одного вопроса. Во-вторых, что-то в смысле... — Секс. Знаешь, что это? — Я догадываюсь. Расскажешь поподробнее? — как бы невзначай придвигает Чангюна ближе, чуть надавливая на поясницу. — Предлагаю сразу перейти к практике, — и тот незамедлительно окольцовывает шею мужчины в ответ, отвратительно дергая бровями. — Худший флирт в моей жизни. — Я старался.       Хосок на удивление быстро адаптировался к шуткам и подстегиваниям младшего, но значительная разница в возрасте порой дает о себе знать. Обходится без неловких пауз — она точно заменится очередной шуткой о престарелости вожатого, и все, со стопроцентной вероятностью, останутся довольными. — Что насчет твоего вопроса... — Парень напрягается всем телом в предвкушении чего-то, что должно подарить ему новую надежду. — Если вдруг ты не успел заметить, девушки меня не интересуют. — То есть ты типа гей? — Типа того. — Это каминг-аут? — Это факт, Чангюн, — удивленно-комичное выражение лица не оставляет Хосоку и шанса, чтобы не улыбнуться в ответ, даже если он всеми силами постарается этого не делать. — У тебя были сомнения? — Я начал догадываться, когда ты узнал, чью песню я пою. Тогда, в медпункте. — Что за предрассудки? Да уж, Чангюн-и, о тебе я был лучшего мнения, — показательно растягивая гласные, виртуозно разочаровывается Ли.       Тонкие пальцы размеренно роются в копне не уложенных, пушистых волос цвета смоли, не переставая, словно язык тела для человеческой речи недосягаем. И парень придвигается почти вплотную, заставляя матрас под ними поскрипывать, а телам давая возможность обсудить что-то непременно важное. — Хочу заметить, ты отличный конспиратор. На девяносто девять процентов я был уверен, что вы вместе. — А на оставшийся процент, что я гей?       Беззвучный смех ощущается тактильно и обволакивает сознание, точно патока. Чангюн тает внутри, пока снаружи его притягивает к мужчине магнитом: противостоять этой силе он не может, да и не хочет совсем. Какой смысл отказываться от того, о чем грезил беспрестанно и, по удивительным стечениям обстоятельств, чудом получил? — Они с Хену, вроде как, помолвлены и нет, я не третий, если ты собираешься шутить об этом. — Да не собирался я... Чего? Я все время думал, что это кольцо у него как... Обычное украшение? — Хену не любитель выставлять свою личную жизнь напоказ, потому-то знают о ней только самые близкие друзья. Так уж вышло, что я один из них. Мне было поручено проводить с ней какое-то время, пока женишок занят. — Как нянька, что ли? — Она уже взрослая девочка, Чангюн. Уехала вчера, потому что отпуск заканчивается. — Это единственная причина? — Нет, — Хосок вдруг мрачнеет, улыбка сходит с лица как по щелчку. Задумывается еще на несколько секунд, пока чужая ладонь нежно проходится по его по макушке, позволяя волосам струится между пальцев, когда парень слабо оттягивает их. Они мягкие, почти невесомые и все еще забавно пушатся в разные стороны, что Чангюн отчаянно пытается предотвратить. — Понимаешь, у Хену... Некоторые проблемы с контролем эмоций. Если быть точнее, с гневом. И, как ты мог догадаться, это не может не оставить след на отношениях. Я, по большому счету, не должен говорить тебе и половины из того, что уже сказал, потому что это не мое дело. Было, если бы не потребовалось мое вмешательство. Это я сказал ей вернуться домой и дать им обоим передохнуть. А самому заняться ментальным здоровьем друга и... мне правда жаль его, но я не психолог и уж тем более не врач. Если скажу ему обратиться в больницу, не думаю, что он станет меня слушать. — Ты уже пробовал? Поговорить с ним, — интересуется Чангюн с украдкой, подбирая правильные слова. Ведь он даже наполовину не был близок к истине, а теперь ему стыдно за себя самого и свои эгоистичные домыслы. — Если честно, ни разу. Не потому что я боюсь... точнее, я боюсь, но не за себя. Не подумай, эти двое правда помешаны друг на друге, в хорошем смысле слова. Порой бывает... — мужчина гулко сглатывает, смотря куда-то в сторону абсолютно пустым взглядом, — происходят события, на исход которых мы не в силах повлиять. На днях, перед своим уездом она пришла ко мне с синяком на щеке и до последнего твердила, что упала. Я пытался отвести ее в медпункт, но она продолжала отнекиваться и... заплакала. Разревелась прямо сюда, — прикладывает руку к груди и переводит, наконец, взгляд на Чангюна. Взгляд, полный безнадежности, что сегодня был замечен не раз. Каждый из них невыносимо ранит, когда пробирается в самую душу, не намеренно, но оседает в ней подобно прогорклой пелене дыма, и не может оставить равнодушным. — Ты действительно не мог ничего сделать, Хосок. Твоей вины здесь нет и быть не может.       Говорить об этом больше нет сил, нет сил смотреть на Ли, убитого своей совестью, которая требует от него невозможного. Чангюн своим прикосновением к напряженной руке хочет лишь сказать, как переживает за своего вожатого, в которого влюблен смехотворно сильно без надежды на взаимность. Им, почему-то, уверен, что он — не тот, о ком Хосок стал бы думать днями и ночами. У него есть дела и проблемы поважнее, чем парень с орехово-каштановыми волосами, доверчивым взглядом, мягкими губами и пристрастием вляпываться в нелепые ситуации. Человек, для которого задумчивый мужчина стал воплощением всех мечт и их неминуемой диверсией.       Чангюн почти смирился, почти отпустил свои нелепые чаяния, дергая уголки губ в попытках натянуть беззаботную улыбку. Ничего хорошего из этого не получается, как бы тот не старался: сильные, перенапряженные руки старшего он обвивает вокруг своего туловища, как самый надежный ремень безопасности, сам же вжимается в Хосока, прилагая все старания скрыть ненужное и лишнее, и топит напрасное в теплых объятиях.       Лампочка в абажуре люстры тускнеет, затем моргает пару раз, распространяя по комнате редкие блики и привлекая к себе внимание Хосока. У изголовья узкой кровати только ему предоставлен обзор на четыре стены, не отличающихся от остальных комнат на этаже. Витиеватые узоры, что он так старательно вычерчивал на спине мальчика, перестали преобразовываться в незамысловатые, невидимые геометрические фигурки. Живой холст, казалось, практически не дышал и не чувствовал ничего, кроме размеренного сердцебиения в чужой грудной клетке. Он просидел бы так до рассвета, в полной тишине, сопровождаемой глухими отголосками музыки за окном, восторженными криками людей и щебетанием ласточек, что еще в мае перелетали черными галочками, как изображают их дети, по небу и отстраивали здесь свои домики. Может, и Чангюну стоит попробовать свить гнездо из благих намерений и нежных чувств? Затем обосноваться в самом сердце брюнета, что осторожно и легко стучится, тянется к нему, стараясь преодолеть созданные препятствия, барабанит по ребрам, отбивая особенный ритм с определенным, понятным только им двоим, посылом, в промежутках между ровным биением самого парня. — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.       Вырывается наружу то, что лежало внутри так долго и томительно. Тембр голоса Чангюна безотчетно, всего лишь на мгновение поменялся с глубокого и бесстрастного на проникновенный и мягкий. Полюбившееся созвучие трепещущих сердец неизменно. Согревает на толику секунды сильнее, словно тяжелый груз, великодушно сброшенный с души, тем самым освобождает пространство для более приятных, теплых впечатлений.       Хосок не говорит ни слова, когда оттесняет Чангюна от себя с привычными для них обоих осторожностью и трепетом, заставляя того смотреть точно в глаза. Ноги в согнутом положении затекли еще на первых пятнадцати минутах их посиделок, и поджилки неприятно покалывает сотнями иголок, но парень, от накатившей усталости или нежелания отходить от вожатого ни на секунду, едва это замечает. Ладонь, где кожа загрубевшая, с потрескавшимися мозолями, невесомо ложится на кругленькую щеку. Большим пальцем Хосок проводит по нижней губе мальчика — во взгляде мужчины читается неподдельное восхищение. И он накрывает его нежные лепестки губ своими, тягуче медленно сминает их, виртуозно и не спеша, стараясь вновь распробовать его неповторимый вкус.       Они лежат в тишине или перекидываются незначительными фразами: Чангюн — на крепкой груди, Хосок рядом. Обоим эта благоговейная обстановка приходится по душе, им комфортно друг с другом, комфортно молчать вместе и активно что-то обсуждать. На часах примерно полночь, коридор за дверью постепенно наполняется голосами, но никто не смеет тревожить их и нарушать созданную атмосферу спокойствия и умиротворения. — Не проголодался? — Тебе есть, что мне предложить? — Чангюн зевает, не успев прикрыть рот, и подкладывает ладошку под острый подбородок. — Какое-то особенное меню? — Не то что бы...       Хосок буквально съезжает на пол, вытаскивая из-под кровати сумку, до краев наполненную упаковками из-под лапши. В ней, наверное, как минимум годовой запас, легко способный обеспечить всех детей Африки пропитанием на следующую неделю, думается парню. — Случись апокалипсис, ты бы точно выжил, — говорит уже немного сонно, и сил хватает только на полуулыбку.       Последнее, что улавливает Чангюн своим наполовину отключенным сознанием — запах только что заваренного рамена, голос Хосока, разливающийся по комнате, точно колыбельная, его расплывающаяся перед глазами фигура и касание чего-то очень горячего и мягкого ко лбу. Пожалуй, это первая ночь за смену, когда парню удается заснуть без каких-либо проблем и навязчивых мыслей.       Первая и последняя ночь, когда они посмотрят друг другу в глаза.

***

      Восход сегодня, как и во все дни лета, ранний и приветливый. Чангюн проснулся вместе с ним и все теми же ласточками. Судя по всему, а именно настенным часам над письменным столом, сейчас полпятого утра. Продирать глаза в такой час его никто не заставлял, а уж тем более Хосок, который и пальцем не пошевелил, пока парень выбирался из объятий — спит рядом самым мертвецким сном, посапывая почти неслышно. Его безмятежный спящий вид умиляет и пленит одновременно, но парень воздерживается от тысячи и одного поцелуя в бестревожное лицо, пушистые ресницы на котором изредка подрагивают.       Им долго не засматривается на грудь, вздымающуюся в такт мерным вдохам. Он предпочел бы не видеть ничего из того обилия, что навеивало бы воспоминания и надолго удерживало бы здесь. Чтобы дать ему прозреть, достаточно было встать с постели и ощутить, как болезненно ноют конечности и ломит шею. Все это не было сном.       На нем футболка, пропахшая Ли насквозь, и осознание этого невыносимо давит на мозг, где шестеренки только начинают свою работу, запуская мыслительный процесс и создавая целое цунами из метаний и неопределенностей. Чангюн сидит на краю кровати, обхватив обеими руками неприятно гудящую голову, оборачивается и тут же сдается. Неужели, это всё? Еще каких-то восемь ничтожных часов и... всё?       Напяливая на себя все свои пожитки, шатен не перестает оглядываться и думать, думать, думать. Что он может сделать для того, чтобы на этом их история не заканчивалась? Должен ли он вообще прилагать к этому хоть какие-то усилия? Чангюн до сих пор ничего не знает, и это делает его попытки дотянуться до неба просто бесполезными. Ведь Хосок, казалось бы, такой недосягаемый, а он такой приземленный. Теперь они рядом, на расстоянии вытянутой руки, но какой в этом смысл? Преодоленное расстояние становится ничем перед всемогущим временем. Отныне, все права принадлежат ему, скоротечному и ненавистному.       Чангюн прочесывает волосы пальцами, думая без остановки, что начинает конкретно нагнетать. Среди нескончаемого потока мыслей он вспоминает совет лучшего друга, который гласит о необходимости оставить после себя хрустальную туфельку. Теперь эта метафора не кажется ему настолько бредовой, и парень бесшумно отрывает чистый лист из блокнота на прибранном столе. Без труда находит ручку, и тут наступает великий ступор, а страдает от него преимущественно искусанная от нервов губа. Рука нерешительно выводит цифры одну за другой, и с каждой последующей Чангюн сомневается все больше. Как все это глупо.       Он продолжительно смотрит на свой номер телефона, взглядом проделывает в несчастном листке дыру, подобную Черной, всепоглощающую и обрекающую на безнадежное исчезновение. Затем сминает его к чертям и бросает куда-то в сторону. Чангюн испробовал на себе, каково это — надеяться и собирать неоправданные надежды по кусочкам, стараясь слепить из крохотных осколков желаемое. Так зачем ему еще одна причина бессонниц? Кому от этого будет лучше? Маленькому, ненасытному Чангюну внутри, верящему в невозможное?       Сейчас, пока еще не поздно, парень наблюдает за спящим Хосоком, словно пытается понять о чем он думает и что ему снится. Занятно вот что — он ни разу не удостаивал принца хотя бы намеками о том, что он чувствует и не наплевать ли ему в целом. Ни разу не здоровался и не прощался, будто у их сложных взаимоотношений не было даже начала. Появились на пустом месте и исчезли так же бесследно. А здоровался ли Чангюн хотя бы раз? Новая почва для размышлений — толчок к здравому решению не тянуть за собой новую вереницу догадок.       Они не умели прощаться.       Гораздо проще сказать «Привет», натянуть жизнерадостную улыбку, производя исключительно хорошее впечатление с первых секунд общения. Уже тогда беседа будет считаться начатой, а что делать с продолжением — решится по ходу. У этих двусторонних переговоров конца может и не быть, когда собеседники увлечены друг другом. Могут неожиданно оборваться, и ни один из индивидов не удосужится прекратить это общение, перерезать натянутую до хруста тонкую нить, связывающих обоих из последних сил. Но что, если попробовать сказать «Прощай»? Поставить точку в отношениях, изначально не сулящих счастливый финал? Сделать это по ошибке, а потом бесконечно жалеть?       Чангюн, несмотря на все его отрицание очевидного и поиски подвоха там, где им не пахнет, никогда не сможет произнести судьбоносное слово из шести букв, перечеркнув абсолютно все. Трусость ли это или разумная предосторожность — с какой стороны посмотреть.       А ты, Хосок? Сможешь сделать это?       Единственное, что проскальзывает между спутавшихся доводов и выводов, когда парень беззвучно нажимает на ручку двери комнаты под номером четырнадцать и закрывает ее за собой, шумно выдыхая.       Впереди еще целых восемь часов.

***

      Порядка десяти чемоданов шумно гремят, колесиками соприкасаясь с красочной брусчаткой, выложенной будто по линейке. Своеобразный ансамбль нравится Чангюну. Он, хотя бы, не дает настойчивому голосу в голове говорить слишком громко и неплохо отвлекает. Парень оглядывается через каждые метров пять, ловит на себе взгляд Минхека в который раз, обеспокоенного, но не многословного. И за это шатен если не по гроб жизни, то премного благодарен точно.       Хену выглядел обычным, каким был и вчера и неделю назад, но в глазах Чангюна он кардинально изменился. Почему не отчитывает его? В этом замешан кто-то посторонний, и парню нетрудно догадаться, кто именно, но он старается не думать слишком много. Сильно ли он злился, когда не увидел Има в своей постели? Возмутитель спокойствия не может и не горит желанием узнать. Глядит в широкую спину с немым вопросом и снова осматривается по сторонам в надежде... На что? Чангюн и сам толком не разобрался, что почувствовал, когда их отполированный автобус остановился на импровизированной парковке, и никого, кроме их немногочисленного отряда, не увидел. А должен был?       Уровень тревожности подскакивает неистово, предчувствие неизбежного сдавливает ребра. — Помочь?       Чангюн замечает, что его руки едва заметно трясутся, только когда Хену берет его чемодан и аккуратно кладет во вместительный багажник. — Спасибо.       Кивает, не глядя, разворачивается точно по направлению ко входу, готовый запрыгнуть в транспорт и занять место у окна как можно скорее, но его перехватывает сильная рука, перекрывая тем самым любые пути отступления. — Им, — мужчина осекается, прежде чем вгонит его в еще больший ступор. — То есть, Чангюн... Ты извини, если обидел. — Ладонь на его плече легонько сжимается, и Чангюн не отказывает себе в слабости заглянуть за внушительное плечище, за которым так отчетливо виднеется здание со снующими вокруг детьми, как и обычно. Только вот для парня это не обыкновенное строение из кирпича, а что-то значительно большее. Он бросает быстрый взгляд на парадную дверь, но никого, по-прежнему, не видит. — Все нормально.       Минхек терпеливо стоит у автобуса, куда потихоньку стекаются все понемногу. Чангюн уже было ушел, отбрасывая необходимость ненужных объятий и слезливых прощаний, которые, как он и предполагал, уже успели всем надоесть. Эти дети действительно никогда не увидятся опять, их заплаканные лица реальны, а эмоции искренни, но словно чуждые ему самому. Высокий мужчина больше не терроризирует его, только провожает взглядом, сложив руки на груди. Парень хватается за поручень, поворачивается вновь, пропуская вперед заплаканную девчонку, и встречает его лишь пара глаз, кричащая через рупор настойчиво и неугомонно: «Мне жаль». Сочувствие плещется в глубине зрачков цвета темного топленого шоколада, и Чангюн понимает, что помочь ему ничем не смогут. Возможно, так будет даже проще.       Через затонированные стекла обзор становится чуть менее отчетливым, а воспоминания более жгучими и терзающими. На этом, все. С простым осознанием истины он нервно чешет место около левой ключицы, в голову тут же врезаются флэшбеки, после которых отметины начинают нещадно гореть и саднить. Чангюну хочется содрать с себя кожу. — Ты как?       Еще один пропитанный сожалением взгляд. Парень молча мотает головой из стороны в сторону, чувствуя, как глаза начинает неприятно щипать, и сделать с этим он ничего не может. Никто не поможет и ничто не спасет. Ни обещаний, ни по-детски простодушных признаний. Наверное, так должно было случится. С превратностями судьбы он больше не борется, щеку жжет от предательской соленой капли, исчезающей с лица вместе с пальцем Минхека. Ему осточертела эта никчемная слабость, пятое колесо в переполненной эмоциями тележке. Сжечь бы ее и развеять тлеющий пепел из глупых надежд по воздуху.       Прощаться они не умели и по сей день. День, когда пути расходятся, и ни один из них не пересечется.

***

August Saturday, 16:44am

      Привычный шум пышущего жизнью города, доносящийся из приоткрытого окна, успокаивает. Порой, необходимость в тишине возникает острая, но здесь её не бывает практически никогда, и это так приелось, стало таким родным, что под звуки оживленных улиц Чангюн засыпает, как под те же стуки настойчивых капель дождя, мелодично барабанящих по стеклу. Он не переносит жару во всех ее проявлениях. Обожает закрываться в своей комнате, когда целый день — сплошные сумерки, потому что небо заволакивают плотные, монотонные тучи, не давая солнцу протиснуться сквозь толстую пелену. И нет, в такие дни он не сидит с чашкой теплого какао на подоконнике, завернувшись в мягкий плед и задумчиво разглядывая вид за окном, будто находится в каком-то сопливом фильме-мелодраме. Хотя, стоило бы попробовать. Кто вообще так делает?       Воздух на улице теплый, но не удушающий. В комнате, обделенной кондиционером, все же чуть прохладнее: Чангюн сидит на кровати по-турецки в серой футболке с ярким принтом доски для серфинга, где чуть ниже причудливых волн большими, немного потрескавшимися буквами напечатано ёмкое и опостылевшее «Лови волну». Бездумно листает ленту в инстаграме, убивая время как может. В верхней части дисплея всплывает уведомление от Минхека с ссылкой на очередное видео. Чангюн уверен на все двести процентов, что его ждет: дрессировка щенков бишон фризе или какая-нибудь мутотень по типу ASMR с поеданием компьютерных мышей, расчесок, гаечных ключей и меда, если повезет.       В нижнем ящике его комода около месяца хранятся скучные наколенники, заполучающие свое заслуженное внимание ежедневно, когда Чангюну необходимы чистые трусы. Его рутина ожидания однообразна и неинтересна. Бывает, перед сном он подолгу размышляет, что было бы, если бы все обернулось иначе. В памяти мелькают моменты все еще яркие, ослепляющие. Не обошлось и дня, чтобы они не всплывали в голове сами собой. Первое время смириться было крайне трудно, парень отказывался верить в произошедшее. На данный момент, он пришел к какому-никакому компромиссу, и думать об этом стало в разы проще. Но все его сны по-прежнему заполоняет один-единственный человек, и Им правда не знает, как с этим бороться и стоит ли. Утром вставать с постели просто нет сил.       Чангюн расслабленно валится к стене, запрокидывая голову назад и прикрывая уставшие глаза. Мобильник благополучно отлетает к изножью кровати, пока владелец обреченно выдыхает. Сегодня его мама осталась дома, но ее совсем не слышно: возможно, снова засела в своем кабинете за ноутбуком и кучей непонятной для парня макулатуры. Вновь наедине с собой и разрывающимся телефоном по соседству.       Ему понадобилось восемь секунд, чтобы придти в себя и подчеркнуть заодно, что это не галлюцинации. Нечасто Чангюну поступают звонки, к слову. В особенности с незнакомых номеров, а он, вроде, ничего такого не заказывал и курьеров не ожидал. — Алло? — на другом конце в ответ только затянувшаяся тишина, — Вы ошиблись номером. — Здравствуй.