try to tell me goodbye

      К нему частично возвращается осознанность и трезвость: первым делом Хосок выбрасывает использованный презерватив, надеясь, что у уборщицы не возникнет лишних вопросов завтрашним утром, а ему, соотвественно, не придется на них отвечать; параллельно он бегло оценивает мутным взглядом состояние комнаты, все еще отходя от ошеломляющей волны оргазма — все-таки, отсутствие постоянного партнера дает о себе знать, когда погружен в работу даже на летних каникулах. Тут и там валяются последствия вечера, который мужчина вряд ли сможет взять и забыть, как случалось это чаще всего: пакетики с чаем может и удастся быстро сложить по коробкам, но вот искать херову тучу пуговиц по углам, вероятно, никто не станет, и разбирать все тряпки на постели — тоже. Единственное, чем заполнена голова Хосока на данный момент — Чангюн, Чангюн и еще раз Чангюн.       Чангюн. Словами не передать, как сильно Хосок хочет прикоснуться к нему снова, поцеловать, обнять, да что угодно — ему все мало. Это так странно и на него не похоже, что Ли пугается собственных мыслей, ну а действия говорят сами за себя, не ожидая вразумительного одобрения: салфетками он убирает следы их совместного безумия с впалого живота мальчика, чье дыхание постепенно выравнивается, а взгляд становится яснее. Чангюн не мешает касаться себя с присущей вожатому запредельной нежностью, позволяет щекам розоветь — почему-то, именно сейчас он почувствовал себя действительно обнаженным, хотя его одежда покоится в другой половине комнаты предостаточно времени, чтобы на данный факт забить. И парень успешно забивает, собирает остатки сил и, обнаруживая новый нездоровый прилив, подается корпусом вперед и приближается к лицу Хосока, что уместился на краю кровати, заставляя его тем самым отвлечься от бережно-нежной операции. Ну вот, помешал. — Пойдем в душ? — проговаривает ровно Им, обдавая губы напротив своим горячим до ужаса дыханием. — С ума сошел? — только усмехается в отместку, переводя взгляд то на приоткрытые губы, то в темные глаза — в них черти уже сплясали чечетку, что ничего хорошего предвещать не может, но мужчине это, с недавних пор, нравится. Даже очень. — Он общественный, Чангюн. — Я не лягу с тобой в одну постель, — ставит вполне жестокий и обоснованный ультиматум, упиваясь про себя реакцией Хосока: тот, очевидно, огорчен. — Ты потный и липкий.       Затем, опускаясь чуть ниже, проводит мокрую линию вдоль никак не унимающейся венки на шее, чувствуя горьковатый привкус одеколона, давно смешавшийся с потом и естественным, неповторимым запахом мужчины, и останавливаться на этом — точно не в его планах. Чангюн должен попробовать все, даже горячего вожатого на вкус. Несносных идей у него хоть отбавляй, им не нужны оправдания: любая выходка замнется, простится, и он, как самый уверенный в этом, несильно упирается в хосоково бедро, спускаясь влажной дорожкой к плечу. Язык проваливается в ямочку над ключицей, а мужчина умирает внутри, пока снаружи — непоколебимая стена с отголосками внутренней погибели в виде громкого вздоха через нос. Отвлекающий маневр срабатывает на ура, Чангюн ощущает соль на кончике языка, играется с нижней, затем и верхней губой старшего: облизывает, словно кот, как бы предоставляя доказательства к своему брошенному не на ветер и вполне прозрачному заявлению, мол «смотри, я не вру и хочу на самом-то деле подразнить тебя, растянуть данное нам двоим короткое время в вечность — даже если бы ты был испачканный в грязи по горло, я утонул бы в ней тоже и прижался к тебе еще сильнее». — Ты точно что-то задумал. Даже не пытайся убедить меня в обратном, — Хосок нехотя отстраняется, стараясь вставить хоть слово между умопомрачительными выходками, когда в глазах напротив чертята, кстати, перешли к «Лебединому озеру», а Чайковский перевернулся в гробу.       Мужчина тщетно ловит воздух руками, когда Чангюн ловко выскальзывает из зоны поражения, дергая на себя покрывало и наспех обматывая его вокруг бедер, о которых вожатый песни готов писать, вот правда. Ткани слишком много, чтобы выбежать из комнаты достаточно быстро, но парень сноровки не теряет и уже заранее все предусматривает, когда оказывается у выхода. Хосок его даже догнать не пытается. — Ты еще совсем меня не знаешь, — проговаривает через плечо нарочито загадочно, будто они в каком-то фильме или, чего еще хуже, в очередном фанфике очередной юной писательницы, и скрывается за дверью, шлепая босыми ногами по паркету.       Чангюн бросает вызов, а Хосок охотно его принимает. Матерится вслух, пока напяливает первые попавшиеся шорты и майку, думая про себя, что человека коварнее он просто не встречал. Кто вообще так талантливо способен манипулировать людьми, не прилагая фактически никаких усилий? Дело в нем или самом Ли, отчаянно торопящемся остановить парня? Получится ли у него это вопрос второй, и самое интересное — он прекрасно знает ответ. Поддается манипуляциям какого-то безбашенного мальчишки и не жалуется, остается абсолютно уверенным в том, что этот самый мальчишка — нечто большее, чем просто азарт или мимолетное влечение. Понял он это относительно недавно и от своих слов не отказывается, пленимый чем-то извне. Хосок снова и снова проходил этапы от «неправильно» до «невозможно», от «нельзя» до «но я не могу выбросить его из головы», и так раз за разом, наворачивая круги сомнений опять. Думать об этом теперь просто смешно, он и не думает. Он вообще ни о чем, кроме Чангюна, не может думать. Боже, Ли ведь таким как он в школе объясняет теорию Максвелла о электромагнитных волнах, рассказывает о поляризации света, учит формулам. Да и малышей учит читать и писать: работа школьного учителя — не абы что, особенно когда их попросту не хватает. И когда к тебе относятся с уважением, а одному-единственному Им Чангюну позволено все, без преувеличений.       Судя по всему, парень успел обнаружить мужскую душевую в самом конце коридора — для него вообще правила не писаны: завидев вожатого, который, по его безоговорочно правдивой гипотезе, должен был последовать за ним в любом случае, Чангюн начинает махать ему, как умалишенный. Как будто кроме них в огромном пустом коридоре есть кто-то еще, ага. Они могли бы легко услышать друг друга, но, видимо, во избежании казуса в виде нежелательных гостей, начинают говорить на особенном языке жестов, где один просит вернуться другого в комнату, энергично жестикулируя, а второй на это чуть ли по стенам лазить не начинает: крутится вокруг себя, то и дело развевая ткань по воздуху, закидывает один ее конец на плечо, воображая себя почти что Юлием Цезарем — ерничает как только может. Хосок знакомит ладонь с лицом, пряча непроизвольную улыбку и усиленно делая вид, что он, на самом-то деле, возмущен. Именно по причине своего негодования он возвращается в комнату, хватает чистое полотенце с полки в шкафу и признает тотальное поражение. Очередное тотальное поражение.       Он решает не смотреть на Има совсем, дабы не видеть его самодовольную мордашку. Плывет по коридору, слишком очевидно отводя взгляд в сторону, и не может сдержать эту дурацкую улыбку снова. Да что за черт? Бывает, когда не улыбаться гораздо сложнее, чем не выражать эмоций совсем. Так вот, это — тот самый случай. Именно в этот момент Хосок безвозвратно помолодел как минимум на лет семь. Он, вообще-то, не так и стар, раз уж на то пошло. А рядом с Чангюном и вовсе — беззаботный подросток.       Обоим сегодня слишком везет: видимо, все настолько увлечены слезливыми прощаниями, хотя все равно увидятся завтра перед отъездом и будут ныть больше вдвойне, всеобщими и особенными телодрыганьями под одни и те же песни и попытками наверстать упущенное, что забывают даже испортить момент, растянувшийся в часы. Вторгнуться в специально отведенное от остальных пространство, где, как может показаться, нет никого за его пределами, а есть только двое одержимых друг другом. Может, кто-то и был здесь, забежал на пару секунд подправить макияж, переодеться или проверить, вся ли еда на месте — Минхек например в этом вопросе очень бережливый. Даже за один крекер, съеденный им же посреди ночи, он готов драться. Еда — святое, а желудок, исходя из его философии, — храм. Как бы там ни было, об этом никто из них не узнает. Они почти не заботятся о том, что кто-либо мог их услышать, но некоторое ощущение шаткости и не стопроцентной уединенности придает азартности, добавляет щепотку адреналина во взбудораженные умы.       Если брать отдельно, то Чангюн, преисполненный небывалой смелостью, плохо соображает здраво в принципе. Расценивая свои поступки, он не разделяет их на хорошие и не очень — только безумные и еще более безумные. А если на чистоту, он их не оценивает и не разделает как таковые, а делает то, что первым взбредет в голову, не заботясь ни о чем, кроме, разве что, скорейшем и необходимом приобретении способности управлять временем, чтобы самому из одного вечера сотворить с десяток таких же — волшебных и незабываемых. Их время лишь начинается, а Чангюн уже боится, что совсем скоро оно подойдет к концу. Словно кто-то выделил для них этот промежуток заведомо, а стрелка часов неминуемо стремится к помеченной красным черте, что станет логическим финалом, последней возможностью посмотреть друг другу в глаза.       У них есть шанс сделать это сейчас, куча шансов, хоть и ограниченных течением из цифр, между которыми двоеточия, и планетой, что не перестанет вращаться вокруг своей оси вопреки желаниям, и они готовы, как маньяки, пользоваться ими до тех пор, пока их не разлучат безжалостные обстоятельства. Пользоваться так, чтобы в пепел стиралась кожа, от яркости эмоций накатывала неистовая волна желаемого безрассудства, а в груди до одурения клокотала непрекращающаяся, ритмичная, бешеная барабанная дробь. Только вот, Чангюн не имеет и малейшего понятия, чувствует ли что-то подобное Хосок. Чувствует ли он то же самое, хоть на секундочку? Парень не узнает, потому что не спросит. Побоится остаться наивным дураком, не решится на рискованный шаг в неизвестность, не сможет совершить поступок, к которому его смелость применяется очень даже к месту. Но будь у него хоть неисчерпаемый запас этой самой смелости, что, скорее, правильнее будет называть неконтролируемым, импульсивным порывом, да и не смелым совсем — вероятнее, безумным, он откажет себе в удовольствии избавиться от конкретно надоевших мыслей. Потому выкинет их на ближайшие часы, отсекая необходимость подвергнуться риску.       Когда Хосок оказывается в душевой, что не располагает тем теплом, сконцентрировавшимся в его комнате густым, мягким облаком, то уже не успевает увидеть, как Чангюн ускользает прямо из-под его носа, скрываясь за одной из задернутых штор. Под искусственным, холодным светом он замечает лишь необдуманно брошенное покрывало напротив единственного открытого душа, пока лавочка около стены уже убедилась в своей ненадобности из-за бессердечного парня и впала в глубокую депрессию. — Я слишком стар для твоих игр, Чангюн, — говорит так, чтобы его голос можно было расслышать за шумом воды, но не слишком громко. — Ты всегда такой ворчливый? — а вот Чангюн почти что кричит и только спустя долгих пять секунд понимает, в чем дело, и сбавляет тон. — Тогда твои жалобы на возраст оправданы. Тебе же семьдесят три? — Ты был на удивление близок, — он подходит ближе и упирается плечом о неширокую стенку, обитую керамической плиткой голубого оттенка, отделяющую каждую из душевых своим прочным основанием. — Двадцать семь. — Наступает затяжное молчание, во время которого парень усиленно пытается подобрать слова, что прежде лились из него сами собой, без его ведома, а теперь он вдруг забыл, что такое буквы и как ими пользоваться. — Скажешь что-нибудь?       Ого, Хосок, да ты на десять лет старше меня! Жаль, что тебе не за сорок, ты не разъезжаешь на дорогих машинах и не владеешь крупной нефтяной компанией, из меня вышла бы улетная содержанка! Содержанец? Такое слово существует?       Он этого ждет или Чангюн чего-то не догоняет? — Вы с моим братом ровесники, — выдает первое, что приходит на ум. Ну или второе, после всего бредового бреда, посетившего его дурную, но смышленую голову. — Что ты хочешь услышать? Я не стану сдавать тебя в дом престарелых. Только ради твоей кошки. — Моей кошки? — Бом, которая обожает тебя и твоего давнего друга.       Чангюн понимает, что ляпнул лишнего, когда слышит глубокий вздох в метре от себя, прямо за ширмой, чересчур отчетливо и громко. Глухо стукает по лбу, поселяя в голове вполне заманчивую мысль удариться о что-то более твердое, чем собственная ладонь, но воздерживается: чуть теплая вода неплохо приводит в чувства. — В следующий раз я хорошо подумаю, прежде чем что-то тебе расскажу. — Хосок поднимает ткань с пола, чего Чангюн, конечно же, не в состоянии увидеть — только знакомая тень мелькает перед его глазами. — Я отнесу покрывало. Не скучай. — Нет, — шатен резко замирает, прислушиваясь к звукам и надеется на их отсутствие. Его мокрые волосы падают на глаза, вода беспрерывно обволакивает худощавое тело, застывшее в одной статичной позе. Больше он напоминает статую, нежели живого парня с живыми чувствами и острой нуждой в человеке, времени с которым не имеет права терять. — Останься.       Как жаль. Искренне жаль, что Чангюн до сих пор не осведомлен о силе своего влияния на мужчину. Непобедимой силе неприметных отрывков его фраз, действующих на Хосока, как выбор между вечным и временным. Сложно решиться, легко поддаться соблазну. Он рефлекторно, будто действие задано ему какой-то программой, ловит прямо перед открытыми глазами картинку с жалостливым, обезоруживающим выражением лица младшего и его рваное, тихое «пожалуйста», где каждый слог сначала ощутимо касается мило торчащих ушей, а затем пробирается в самую подкорку сознания, дергая за ниточки и направляя. Порозовевшие щеки врезаются в память особенно ярко, и Ли хочет коснуться их кончиками пальцев, убедиться, что они настоящие, а не плюшевые. Провести ладонью по бархатной коже, почувствовать ответное тепло, увидеть смущение и смятенность на лице, что чаще всего искрит невозмутимостью. Вместо этого прикрывает веки, собранно выдыхает и относительно спокойно кладет покрывало на обделенную вниманием лавочку. Он ведь взрослый, самодостаточный мужчина, терпеливый, ответственный человек и «местная мать Тереза» — пример для подражания... — Иди ко мне, — низкий, чарующий голос парня сливается с шумом воды и она, волшебным образом, перестает шуметь — она поет, обретает свой неповторимый тембр и действует, как песнь Сирены, что завлекает моряков к себе, на верную погибель.       Хосоку сперва кажется, что ему это снится, потому он не двигается. Учитывая обстоятельства, весьма конкретные и случившиеся десятью минутами ранее, этого следовало ожидать, но он, наперекор логике, поддавшись легкому, тупому ступору продолжает стоять истуканом, вжавшись в стену плечом. Что с ним вообще творится?       Чхать Чангюн хотел на стеснение и воображаемые рамки: словно ниндзя он дергает шторку и, крепко вцепившись пальцами в небрежно свисающую на массивном теле майку, без особых усилий тянет мужчину на себя. Самолично припечатывает себя к холодной до мурашек стене, сканирует постепенно промокающего под струйками теплой воды Хосока сверху вниз и обратно, обнажая выразительные заостренные от природы клыки. Грудь неровно вздымается, хватка пальцев на одежде значительно слабеет и вновь усиливается, когда расстояние между губами перестает существовать. Инициативность парня поражает, Ли изумлен — он довольно быстро учится. То, как длинный язык, причина бесконечных пререканий и потенциальное решение всех проблем, без труда пробирается в приоткрытый от легкого шока рот, пользуясь секундным замешательством, сплетается с хосоковым, жадно и невообразимо прекрасно, — чистейшей воды преступление. Ни одна живая душа не должна его увидеть, иначе последствия будут неизбежны: вожатый задергивает шторку, едва поспевая за решительными манипуляциями Чангюна, что приглушенно мычит и пытается твердо стоять на ногах. Тот никак не может распробовать старшего, забывает о потребности в кислороде, почти задыхается, ощущает леденящий холод совсем не дружелюбной плитки, впивающийся в лопатки всем своим антарктическим нутром, болезненно разнящимся с его живым нутром огненной лавы, что неумолимо кипит в пробудившимся вулкане желания, но не дает губам разомкнуться. — Эй, тише, тише — Хосок разрывает поцелуй первым, крайне тяжело, соприкасается с ненасытными губами опять, прежде чем успеть хоть что-то сказать. — Сбавь обороты, Чангюн-и, малыш.       Скажешь это ещё раз — выбью зубы, — выпалил бы Чангюн, будь он в состоянии что-либо выпаливать. На эмоциях, конечно же, ведомый искренней нелюбовью к прозвищам. Сейчас его хоть котёнком назови — останешься в живых. Пока сам он начнет медленно самоуничтожаться, неотрывно наблюдая за проворными струйками воды, что преодолевают тернистые пути из рельефных мышц; как насквозь мокрая майка прилипает к торсу, облегая каждый его соблазнительно выступающий участок; как с черных волос, ставших на тон темнее от скопившейся на них влаги, капают кристальные капельки. Хосок лишает воду возможности сделать его еще более мокрым и до невыносимости сексуальным, перекрыв кран — медвежья услуга для Чангюна. — У тебя снова стоит, — звучит как констатация факта, довольно флегматично и безобидно.       И Чангюн, кто бы мог подумать, забывает даже покраснеть: улыбается, закусывает губу и быстро проходится взглядом по мужчине вновь в надежде увидеть то, что, собственно, искал и незамедлительно нашел, не переставая соблазнительно тянуть уголки губ выше. — Ты тоже ничего. — Ты просто невыносим.       Кажется, у Хосока дежавю — он произносит это не в первый и не в последний раз, как выяснилось. И у мужчины в голове не укладывается, что он, возможно, сможет произнести это еще несколько десятков раз. Не сегодня, не через неделю: тогда, когда станет уверенным в намерениях удержать мальчика рядом на неопределенный срок. Но сейчас не хочется думать ни о чем очевидно обременяющем, а в особенности об этом. Они всего лишь ловят момент, а размышлять о том, что будет потом — скучно и слишком напряжно.       Парень как никогда податлив, выгибается дугой под легкими касаниями чужих пальцев, подается навстречу. Он внимательно слушает собственное тело, прикрывает глаза и порой не отдает отчет своим действиям. Всего лишь марионетка, всего лишь нуждающийся и бесконечно влюбленный Им Чангюн. Хочет, чтобы поцелуи сжигали его кожу, чтобы шершавые ладони касались его везде где только можно, настойчивее и напористее. Хочет чувствовать его, наслаждаться им, касаться его, не отпускать его. Но он, видимо, многого хочет, потому получает лишь половину из желаемого. И первая половина, удостоенная его вниманию, только укрепляет вторую, делая его самым доверчивым и безоружным человеком на земле.       Такой горячий — можно обжечься. Если коснутся лба, покажется, что Има лихорадит и, возможно, так оно и есть. В душевой по-прежнему веет прохладой, и наивысшая точка аномально подскочившей температуры — предпоследняя от двери душевая кабина. — Нас могут услышать, — вдруг робко шепчет парень, ощутив на себе тяжесть тишины, что буквально сотрясается от прерывистого дыхания обоих — единственных в комнате и на всем свете.       Хосок как раз увлеченно сцеловывал редкие капельки воды, что хаотично приземлялись на широкие плечи прямиком с мокрых волос. Мужчину самого сложно назвать сухим: они судорожно обмениваются влагой друг друга, сокращая расстояние между ними стремительно и без стеснения, а Чангюн, обнаженный и полностью открытый перед Ли вновь, жалостливо хныкает и поджимает губы, стараясь не испустить из недр своего горла жалкий стон, когда его член неоднократно трется о бедро, скрытое за короткими спортивными шортами. Казалось, что вожатый намеренно создает мучительно приятное трение, лишь бы подразнить. Кому из них семнадцать — вопрос как и прежде открытый. — Тогда веди себя тихо. Ты ведь хороший мальчик... — А мы не в дешевом порно, — заключает Чангюн и победно сияет своей странной ухмылкой, подтверждая несносность их дуэта.       Они действительно ненормальные, потому что, черт возьми, кто станет улыбаться так широко в такой напряженный момент? Кто угодно может наведаться сюда, а им хоть бы хны. Хосок забывается, отключается его разумность, хотя, казалось, она давно это сделала: он обводит выступающие тазовые косточки большими пальцами, состроив на лице выражение полного удовольствия, будто этого услышать от него и хотел, и притягивает мальчика одним нерезким движением к себе вплотную. Тут же упирается одной рукой в стену, а второй придерживает оторопевшего, но не менее заведенного Чангюна за талию. Они ярко ощущают желание друг друга через плотную ткань, жмутся отчаяннее, пока вздохи становятся тяжелее, просто неподъемными. Парень, точно рыба, выброшенная на берег стихийным бедствием, широко раскрывает рот, но не издает лишних звуков — губы бесшумно смыкаются, чтобы раскрыться вновь за новой порцией воздуха, который, как назло, кто-то намеренно выкачивает из помещения. По-другому его значительный недостаток не объяснишь. — Все хорошо? — спрашивает едва разборчиво вожатый, искренне и без подоплеки. — Да-да-да, да! Господи, просто помолчи.       Чангюн хмурится, тараторит, чуть ли не срываясь на крик, жмурит глаза и нещадно дубасит Хосока по крепкой груди, чтобы тот наконец выпустил его из тисков, был благоразумнее и не дал ему закончить раньше времени. Мужчина может и прислушивается, великодушно отстраняясь, но после предпринимает крайние меры, что по уровню смертоносности не отличаются от предыдущей пытки: сначала оглаживает покрывшуюся красными пятнами грудь, нарочно задевая соски и деликатно зажимая их между пальцами, мельком разглядывает оставленные им следы, что приобрели темно-фиолетовый оттенок. Они напоминают цветы фиалок: каждый по-своему прекрасен, имеет свои узоры, разводы, вкрапления, и форма у них разная, непохожая на остальные. Ладони спускаются к впалому животу, и сердце Има вслед за ними, куда-то глубоко-глубоко.       Растягивать момент до исступления Ли не намерен, помимо того наблюдая взывающий к действию вид Чангюна — он буквально кричит, просит сделать хоть что-нибудь, не издавая при этом ни звука. Хосок не телепат, но понимает его без слов. Особенно красноречивый в их безмолвных переговорах, бесспорно, — стоящий колом член парня, а дальше «что с этим делать, догадайся сам». Хорошо, что мужчина предостаточно догадливый. — Почему ты дрожишь? — спрашивает так, будто вовсе не его рука стремительно спускается ниже, кончиками пальцев касаясь паха, где короткие волоски уже успели отрасти. — Я н-не знаю.       Аномальные приступы нежности в исполнении Хосока не столько неуместны, сколько самобытны и... надежны? Нет ни капли сомнения в том, что они успокоят в подходящий момент. Ведь Чангюн действительно дрожит и не может понять точно, почему: из-за морозящей прохлады, ставшей ничем по сравнению с температурой тела, что преодолела наивысшую отметку воображаемого термометра, или остроты ощущений, что дарят ему сильные мужские руки. Любой исход событий не важен — они смешиваются в однородный коктейль и становятся лишь малым ингредиентом сладкого, но с горьковатым послевкусием напитка. Желание выпить его не утихает, а лишь раззадоривает и элементарно не оставляет выбора: поддаться и отдаться.       Конституция, как ни посмотри, проста и понятна. И Чангюн придерживается лишь её, не представляя себе даже во снах, как приятно ощущать напор чужой ладони на собственном члене. Знаете ли, запираться в ванной по несколько часов и стонать не от ласок своих стершихся в мозоли рук — вещи несравнимые. Парень несдержанно охает от неожиданности, а потом затыкается довольно надолго от вопрошающего взгляда напротив. Пока длинные пальцы тугим кольцом сжимаются у самого основания на некоторое время, Им кусает внутреннюю сторону щеки почти что в кровь и клянется про себя, что если Хосок не прекратит это, плакали его выдержка и самообладание. К счастью, умелая рука старшего продолжает двигаться вдоль ствола, тягуче медленно поначалу. Затем обводит большим пальцем головку, распределяя предэякулят по возбужденной плоти для удобства. Чангюну с большим трудом удается сдерживаться, его хватка на голых плечах мужчины становится едва ощутимой, и сам он — сгусток бессилия и желания. Веки тяжелеют сами собой, как и безвольные конечности, цепляющиеся за вожатого, как за спасательную соломинку. Не успевает он опомниться, и глаза вновь распахиваются так широко, что из них начинают сыпаться искры, точно фейерверки. Колени изредка подрагивают, но не дают парню скатиться вниз по стенке. Хосок бы точно не дал, и этого вполне достаточно.       Несмотря на не совсем устойчивое и вопиюще неудобное положение, Хосок делает все так, что времени думать об этом просто нет. Чангюн целиком сосредоточен на новых и безумно приятных ощущениях. В общественном душе. Совершенно одни, учитывая все риски. Совершенно обезумевшие, не замечающие ничего и никого вокруг. Боль в затылке сейчас — не больше, чем иллюзия, порожденная фантазией, если брать во внимание то, что о стенку Им приложился достаточное количество раз. В порыве очередного всплеска неконтролируемых эмоций, без права владения самим собой, собственным телом и чувствами. Все права принадлежат мужчине, доводящего бедного принца до беспамятства. Что ж, имеет все основания. Одно из них, ключевое и оправданное — само его существо.       Наивно и глупо, как и до, как и будет после, Чангюн в курсе. Но его ничего не останавливает перед рвением просто побыть счастливым. Даже здесь, в гребаном душе, с ватой вместо мыслей и человеком, в которого влюблен самой что ни на есть детской любовью. Он словно привязан к нему крепким канатом, сплетенным из тоненьких нитей искренних чувств, сдерживать которые — пустая трата времени. Чангюн и не пытается, все читаемо, прямо на поверхности — тут не надо быть сверхразумом, но выразить их словами: вот главное препятствие. Нерушимая стена страха стать отвергнутым, ненужным, никчемным куском мяса, которым воспользуются и выбросят, как потрепанную, надоевшую игрушку. С потерянной где-то пуговкой, что служила украшением и добавляла индивидуальности, неповторимости; расходящейся по швам лапкой, из которой безобразно торчит вата, напрашивающаяся на иглу. Грустные глазки на неживой мордашке, кривые линии, что когда-то служили улыбкой — никто не возьмется за реабилитацию подобия причины детского восторга. Никому больше не принадлежишь, ни в ком не нуждаешься, гниешь на помойке среди груд мусора или, в лучшем случае, на пыльном чердаке когда-то любящего тебя дома. По крайней мере, тогда есть надежда, что о тебе рано или поздно вспомнят. — Такой красивый... Просто невозможно, — шепот раздается где-то рядом с ухом, эхом пробивается сквозь туман спутавшихся в клубок мыслей и возбуждение; горячее дыхание обжигает ощутимо, огненные губы невесомо касаются мочки, поселяя где-то за ребрами новую надежду. А имеет ли это значение? Имеют ли эти слова хоть каплю чувственности, искренности?       Хосок дает ответы на все вопросы разом, отстраняясь и прекращая изводить мальчика еще и своими непрекращающимися комплиментами, которые не несут никакой ценности, а являются лишь новым порывом во время приятного дурмана. Его взгляд абсолютно чистый, в нем нет грамотно скрытой лжи, что глупо пытается отыскать Чангюн.       Дай знать, что ты чувствуешь то же самое. Прошу.       Все не то. Им несильно давит одной рукой на затылок старшего, притягивая того ближе к себе. Мажет своими губами по чужим, лишь обмениваясь судорожными вздохами, буквально дышит им. Кончики их носов соприкасаются почти интимно, рука внизу двигается уверенно, с нажимом, безудержно, и парень все же задыхается. Кислорода в помещении не хватает, и, как бы парадоксально не звучало, — единственным источником жизни является мужчина с невероятно проникновенным взглядом, пробирающимся в самую душу. Зрачки почти полностью поглотили радужку и так темных глаз, что теперь неразличимы от перламутрово-черного жемчуга, коего в реальной действительности довольно трудно найти. Но вот он — плещется в полных желания глазах, сводит с ума и не оставляет выбора, кроме как провалиться в них безвозвратно. Чангюн нашел, что искал.       Он охрипшим и по-прежнему ужасно низким голосом говорит что-то нечленораздельное, прерываясь и спотыкаясь о каждое слово. Если быть точным, о звуки, что доносятся из приоткрытых губ торопливо, смешавшихся с приглушенными стонами или их странными подобиями. Ли ускоряется, перед этим несдержанно вновь одаривая шатена своей неуместной нежностью, отпечатавшейся поцелуем на пунцовой щеке, близ виска. Тот впивается короткими ногтями в гладкую влажную кожу, морща нос так забавно и даже немного по-кошачьи, что Хосок не сдерживает легкой улыбки. Не прекращает улыбаться, сам того не замечая, до тех пор, пока парнишка перед ним не начинает скатываться по стене безвольной куклой. Он подхватывает его в эту же секунду, и если бы не этот неподобающий вид мокрой, холодной массы ткани на его теле — вожатый без задней мысли прижал бы Чангюна к себе. — Прости, — парень, вовремя подхваченный под подмышками, виновато опускает глаза, извиняясь, как натуральный кот, за оставленные им белесые потеки на шортах мужчины.       Наваливается на него всем весом и зарывается лицом в изгиб шеи, дабы скрыть смущение. Такой маленький, совершенно беспомощный и совершенно очаровательный. Хосок донес бы его до комнаты на руках, но сложившиеся обстоятельства ограничивают их всевозможными способам, выстраивают гребаные запреты и не дают спокойно вздохнуть. Но, с другой стороны, где бы они встретились и нашли друг друга, как не здесь, ограниченные невыгодными обстоятельствами и правилами? — Возьми полотенце и иди в комнату, — он не спеша отодвигает Има, слегка придерживая за плечи, его покрасневшего и научившегося вновь ровно стоять. — Я вернусь как можно скорее. — Чем займешься? — взгляд, еще не отошедший от волны наслаждения, что накрыла его с головой и конкретно, напоминал тот самый стеклянный взгляд парней и парочки девушек с прошлой смены, что клялись всем, чем можно и нельзя в своей трезвости и непричастности к тем бутылкам, по чистой случайности оказавшихся в рюкзаке одного из мальчишек. Хосок тогда от души посмеялся и пригрозил позвонить родителям в случае если их детишки начнут мешать пиво с водкой. Ну и попросил нарушителей выдохнуть, если они мигом избавятся от улик, иначе не поздоровилось бы всем. Наверняка и сейчас повторяется та же история, но вожатый, к счастью, «приболел» и отдыхает, потому вынужден оставаться у себя. — Иди уже, боже.       Хосок выпихивает все ещё пошатывающегося Чангюна из душа, не давая шанса выпалить очередную глупость, которая ничего, кроме тепла и уюта у Ли никогда не вызывает. Иногда, совсем редко, исключительно нечасто, проходится по нервишкам, но это лишь небольшое уклонение от правил. — Сладкий, жду тебя ровно через пять минут. Не смей опаздывать! — обматывает полотенце вокруг потрясающих бедер для вида — держится кусок ткани на добром слове. За неуклюжими попытками мужчина наблюдает неотрывно, решая убедится в здравомыслии парня, ну а когда разубеждается, готовый спохватиться помочь в любой момент, молча провожает взглядом фигуру, цепляющуюся за дверной косяк. Та уже предвидела обеспокоенный вид личного телохранителя, вытягивая свободную руку, что, из его представлений, наверное, должно означать полный контроль над ситуацией.       Чангюн вплоть до успешного приземления на знакомую кровать чувствовал приятную тяжесть во всем теле, по пути опираясь о стену в коридоре и едва успевая поправлять надоедливое спадающее махровое полотенце. Раскинувшись на постели, прикрывает веки и вдыхает спертый воздух, улавливает затерявшийся запах древесной коры после дождя (так, по его мнению, пахнет Хосок), открыто демонстрируя довольную улыбку белоснежному потолку, видевшему за сегодня слишком много. И счастливое, немного придурковатое выражение лица парня — не самое откровенное из большого множества. Он, окрыленный, переворачивается на живот, словно нежится на мягкой зеленой поляне в лучах восходящего солнца, а не на жутко скрипучем неудобном матрасе. С тем же упоением парень, недолго размышляя, своим большущим носом утыкается в постельное белье, пропитанное той самой первородной свежестью, и лежит неподвижно с минуту, лишь оглушительно громко вдыхая аромат. Они не виделись ровно три с половиной минуты, а Чангюн уже не в силах ждать и терпеть. Потому все оставшееся время дышит через скомканное в руках одеяло, как через марлевую маску, пытаясь воссоздать иллюзию его присутствия рядом. Он все еще не имеет возможности терять времени — другой такой не предоставится. Не свалится с неба и не упадет в руки наивного парня, как бы сильно тот не хотел.       Когда дверь глухо захлопывается, Им не сразу улавливает этот звук и дергается только когда слышит бархатный голос, доносящийся где-то слева. — Что ты делаешь?       Подскакивает на месте, практически подлетает. Черт тебя дери, Ли Хосок, ну разве так можно? У мальчика скоро откажут все жизненноважные органы с такими приколами. Сердце уже не выдерживает, но сбавляет скорость биения с бешеного на умеренное. Мужчина не прожигает его вопросительным взглядом до кучи, а только благосклонно скрывается за дверью высокого шкафа, что-то старательно в нем выискивая. Даже так Им цепким взглядом улавливает переодически виднеющиеся части излюбленного, шикарного тела. Неравная борьба в затуманенной голове никак не может прекратиться: воздержание сражается с соблазном выбрать подходящий угол обзора. — Это у тебя привычка такая? Подглядывать за людьми, — тут же поясняет вопрос, в то время как в проглотившего язык парня летит серый комок чего-то мягкого наощупь, и еще один, черный, следом. Чангюн попадается снова, когда пара хитрющих глаз выглядывает из-за дверцы шкафа, а ему только и остаётся, как отвернуться в диаметрально противоположном направлении, делая вид, что не он вовсе пытался отхватить лакомый кусочек своим любопытным взглядом опять.       Извилины Има тщательно перерабатывают сказанные слова, полученная информация сбивает его с толку. Затем испуг, осознание произошедшего и всего самого страшного, о чем только он мог подумать, разливается всеми оттенками красного по лицу, ушам и тем местам, что особенно приспособлены к ощущению стыда и его демонстрации любой живой душе поблизости. Чангюн не способен это контролировать, да и впадать в отчаяние сейчас глупо, но... Черт, он знал все с самого начала. С самого начала Чангюн был и оставался дураком, пытаясь не казаться таковым на протяжении двух недель. Его длинный нос сыграл с ним злую шутку, а та оказалась смешной и до невозможности ироничной. Он обязательно посмеется над ней через пару лет, будет вспоминать с улыбкой, наверное...       Длинный нос виноват и в том, что сейчас его владелец не прозябает свое драгоценное время, сидя в четырех приевшихся взгляду стенах и отсчитывая часы до отъезда. До того момента, как все его потуги станут ничем, а чувства вскоре испарятся, будто их и не было в помине. А если не излишнее любопытство? Если Чангюн был чуточку адекватнее, все обернулось бы иначе. Возможно, так было бы даже лучше. Но Чангюн по-прежнему ни о чем не жалеет. — Так ты видел? — вопросом на вопрос, почти что без дрожи в голосе. Очень уж хочется парню услышать все подробности. Не чтобы закопать себя глубже — чтобы понять, насколько далеко зашел Хосок, лишь бы это скрыть. — Чувствую себя полным идиотом.       Судорожно расправляя брошенную скомканную ткань у себя на коленях, шатен улыбается как-то нервно, словно смеется над самим собой. Объемная серая футболка с ярким принтом доски для серфинга и причудливыми волнами, предназначенная, вероятно, ему, прикрывает бедра надежнее, чем то и дело сползающее полотенце. Чангюн задумчиво обводит напечатанные брызги по контору, узоры на доске и однотипную фразу на английском, в которую даже не вдумывается. — Это тебе, — мужчина усаживается рядом, плечом к плечу, осторожно, будто своим тактичным приземлением способен причинить вред, укладывает теплую ладонь на обнаженную спину. — Заберешь её в качестве выплаты за имущественный ущерб.       Парень оборачивается, тут же оказываясь в непозволительной близости к лицу вожатого. Хотя, о чем вообще речь? С недавних пор, им позволено все, и даже то, что находится под строжайшим запретом. А вот одежда ему действительно бы не помешала. — У тебя нет причин для беспокойства, — он резко сбавляет тон, говорит спокойно и с тем же внушительно. — Я ни в коем случае не сержусь на тебя или что-то в этом духе. Напротив — думаю, хорошо, что все случилось именно так, а не иначе. Понимаешь меня? — Чангюн кивает по инерции, покорно, под сильнейшим воздействием мелодичного голоса. Правая рука мужчины в то время незаметно накрывает его, покоящуюся на новоиспеченном подарке, — Кстати, — аккуратно перебирает напряженные секундой ранее пальцы, скользит между ними, — ты показался мне очень милым, когда пытался придумать оправдание. Я, честно, посчитал, что ты вот-вот расколешься, но... — Иди в задницу, — фыркает себе под нос, теперь улыбаясь скорее несдержанно, чем натянуто, — пожалуйста, — и не забывая о манерах, что неизменно диктует ему старший.       Хосок нежно сжимает ладонь грубияна в своей, слишком увлеченный данным действом для того, чтобы надавать Иму по первое число. Растягивает розовые губы шире, заглядывая в глаза напротив с чем-то нечто нечитаемым и недосягаемым, что парню пока понять удается с трудом. Он создал обстановку легкости и непринужденности за считанные секунды — непревзойденный талант. Чангюн вдруг перестает верить в правдивость происходящего, словно все до этого было выдумкой, и сейчас его бурная фантазия разыгралась не на шутку, раз смогла настолько реалистично воссоздать то, о чем он даже думать не силился. Жизнь — не слезливая мелодрама, но шатен невзначай оказался в самом центре её событий.       Теплые объятия, в которых недостаточно просто утонуть, тому доказательство. Отметины на груди, запах чего-то невообразимого в воздухе: все слишком живое, слишком ощутимое, чтобы в итоге оказаться прекрасным сном. Даже если и так — Чангюн вряд ли бы проснулся.       Футболка, очевидно, оказывается великоватой: подол прикрывает худые ноги точно до середины бедра, а выразительные ключицы выглядывают из-за глубоко выреза целиком. Чангюн допускает вполне реальную мысль, что сейчас он выглядит как корректура на типичную девушку из сериала, вставшую с утра пораньше, чтобы приготовить любимому «самый вкусный завтрак на планете». — Ты ведь это специально? — всматривается с прищуром в довольное лицо человека, снисходительно оказавшего ему непосредственную помощь в переодевании — Чангюн стал на удивление беспомощным, особенно в присутствии Хосока. — Ничего подобного. — Я гребаная летучая мышь!       Вскидывает руки по обе стороны от себя в доказательство к заявлению, вызвавшему у мужчины, вдобавок ко всему, широченную улыбку и короткий смешок. Всю подлость маневра он осознает, когда Хосок сам опускает его руки, кивая несколько раз подряд и соглашаясь со всем заранее. Он не просто так вручил Чангюну шорты, во избежании подобных оказий, но, честно говоря, с превеликим удовольствием оставил бы все как есть. И они здорово помогают, будучи в разнообразном гардеробе вожатого самыми тесными для него и, как оказалось, самыми подходящими для Има. — Слышишь?       Чангюн теряется, на кончиках пальцев ног и рук в миг образуются ровно двадцать Северных полюсов от вопроса, заставившего его, впервые за вечер, взаправду поволноваться. Все беспокойство улетучивается, стоит ему испуганным взглядом зацепиться за профиль Хосока, с каким-то восторженным трепетом высматривающего что-то за шторами, но не с целью увидеть — скорее почувствовать, услышать. Потому что в следующую секунду его глаза устремляются в пол, а Чангюну и впрямь кажется, что торчащие ушки немного дернулись. Он и сам теперь смутно различает разливающуюся по окрестностям плавную мелодию, не забывшую заскочить в комнатку на первом этаже. Хосок потом ему объяснит, что это вполне естественно и звуковая волна, как и любые другие механические волны, распространяются в пространстве не мгновенно, а с определенной скоростью. Впрочем, сейчас не об этом. — Собираешься пригласить меня? — парень отшучивается в привычной для себя манере, но в лице вожатого не видит и намека на несерьезность. Тот улыбается бесхитростно, слегка приподнимая бровь. — Шутишь, что ли? Ты ведь не танцуешь, да и вообще... — Сегодня я готов сделать исключение. Просто не могу не сделать.       Чангюн так и стоит напротив Хосока, глупо хлопая ресницами, в футболке, потихоньку съезжающей с плеча, чужих шортах, все-таки на пару размеров больше, босиком и с румянцем на щеках. Прежде он в шутку мог пригласить Минхека и услышать характерное «Может еще засосемся?», но сейчас всё, очевидно, совсем не так. Другие эмоции, совершенно другой человек, выглядящий под стать Чангюну — влажные растрепанные волосы и одежда, уж точно не предназначенная для светских мероприятий. — Так действуй, — взволнованный голос, переходящий в шепот, едва ли звучит уверенно, но от чего-то убедительно.       В комнате нет никого, кроме них двоих, а песня теперь перекрывает любые другие звуки — в отделившемся от остального мира кусочке единения двух душ, Хосок произносит вопрос, повисший над ними приятным, сладким туманом, учтиво вытянув руку перед собой: — Потанцуем?       И абсолютно плевать, что они оба, к слову, парни — у «танца» не может быть гендера и ограничений, Чангюну ли не знать, в конце-то концов. Особенно когда это не просто танец, а определенный способ укрепить связь между окрыленными чувствами людьми, новая возможность выразить их не на словах. В касаниях и тепле, что разливается под кожей частыми колебаниями, заставляя задыхаться от нежности. И Чангюн задыхается, но совсем не так, как от их безумных поцелуев, крышесносных ласок и непомерного возбуждения. Сначала лишь несмело обнимая Хосока за плечи и взглядом словно спрашивая «Я всё делаю правильно?», парень не в состоянии ощутить взволнованности партнера, которую тот филигранно скрывает. Только прижавшись к широкой груди своей, он чувствует, как неспокойно бьется сердце в ней, не уступая и его собственному. — Впервые делаю это с парнем, — желая скрасить тишину признается Им. — Что именно? — ощутив легкий шлепок ладошкой по лопаткам, Хосок признает шутку неудачной и неосознанно обвивает талию мальчика чуть сильнее, прижимая того еще ближе к себе. — Впервые приглашаю кого-то на танец.       Чангюн в приличном шоке, и это еще мягко сказано. В призрачном онемении он продолжает переставлять ноги, наворачивая новый круг в объятиях мужчины, что норовится сжечь его дотла. Не верит до последнего, но на изумления не церемонится, слегка задетый безобидный шуткой. — Хоть что-то ты сделал со мной впервые.       Мягкий, как большой плюшевый медведь — так и представлял себе Чангюн Хосока в одной из многочисленных фантазий, посещавших его регулярно. Даже когда ребра неприятно сдавливало чувство всеобъемлющей тоски, боли и опустошения, он не мог выбросить мужчину, сердце у которого размером примерно с Юпитер, из головы. Не запрещал надежде теплиться внутри, что поддерживала жизнеспособность легких, чтобы дышать было легче, и укрепляла кости, дабы те не треснули под бешеным напором неугомонного органа, перекачивающего кровь по артериям.       Парень жмется к теплой груди отчаяннее, не желая отпускать, даже если песня когда-то закончится. По ощущениям длится она вечность, и он совсем не прочь растянуть её где-то на еще одну бесконечность. Неровное дыхание мягко щекочет левую сторону лица, сердце в чужой груди еще чуть-чуть — выпрыгнет, и Им напрягается всем телом, нехотя отстраняясь и заглядывая в глаза, переполненные чем-то непременно пугающим и заставившим шатена в секунду перенять это настроение полного непонимания вперемешку со страхом. Ладони осторожно и не сказать, что уверенно, обхватывают щеки, где кожа гладкая и теплая, почти что бархатная, хотя, если присматриваться, можно заметить легкую щетину после бритья. — Чангюн, — голос мужчины на удивление спокойный, но весь вид безнадежности выдает его. И это ранит Чангюна больше всего. — Мне так жаль...       Он прекрасно понимает, о чем речь. Осознает, что не может держать на него зла, но и полностью оправдать поступок не в состоянии. Да и сейчас это последнее, что пришло бы парню на ум, когда второму не удается спокойно заснуть без единой мысли об этом. Подавить в себе такую привычку, как взваливание вины, любой, даже если ты — не первопричина, на свои сильные плечи, уповая на то, что те выдержат любую ядерную войну, Хосок не может. Но и они не стальные: рано или поздно тот неподъемный груз, великодушно собранный самолично, безжалостно вдавит в землю под ногами, как жалкого червя, и выбраться из этой грязевой пучины куда проблематичнее, чем избавиться от параноидальных мыслей сейчас, на данном этапе самобичевания. Когда провинность обоснована и реальна, справиться с ней — пустяк, если хватит смелости и сил возвысится над самой гордостью. — Я не должен был... Я поступил отвратительно и должен... обязан был сдерживать себя. Не должен был напиваться до потери сознания, но сделал это и сожалею. Безумно. Правда, я не... — Хосок, — руки, все это время покоящиеся на встревоженном лице, крепче, ощутимее обхватывают его, и Чангюн мгновенно обращает все внимание на себя, — я верю тебе.       Большими пальцами успокаивающе гладит застывшие скулы, прочитывая во взгляде напротив наконец что-то помимо пробирающего до глубины души отчаяния. Парень непроизвольно улыбается, восхищаясь про себя, как смогли они так быстро выстроить свой мостик доверия. После такого невольно начинаешь верить в судьбу: ладонь, чуть больше чангюновой, накрывает его, пуская тысячи электронных зарядов по всему телу, сковывает в своих надежных тисках, словно была предназначена лишь для обмена теплом и лишь для Чангюна. Вожатый растягивает губы в ответ, и нет ничего более прекрасного и утешающего беспокойный ум, чем улыбка на убитом тоской лице.