Домой

      Китти ненавидит солнце. Опаляющий кожу диск пилы, рубящий пополам. Всё самое плохое случается тогда, когда светило губит всё живое, что в Чешир осталось. Будто цветы подставляются ему, торжествуя над тем, как девчонка топится в золоте. Отворачиваются от неё. Собственная тень разрывает почву под ногами, и Китти готовится впечататься в кипящую смолу асфальта.       Сегодняшний день она отнимет. Сожжет веки и язык о солнце, но выплюнет отраву. На ковер, на стены Бейкер-стрит 221b.       Шаг за шагом даются с той же тяжестью, с какой передвигали бы пароход по гальке. Занавес прячет колизей — кресла сыщиков — от света. Китти больше не опускается ни в одно из них. Стоит в дверях, готовясь к последней препарации в этой жизни. Выпотрошить всё, что находится за ребрами и больше не испытывать вкус гниения изнутри. — Не топчись на пороге — нервирует       твоя нерешительность, - раздраженно цедит Холмс.       Китти знает, что коллега давно имеет представление о том, что ему предстоит услышать. Знает, потому что он слышит это не впервые. Но на сей раз, мазнув по девушке взглядом, сыщик увидел в Чешир то, чего при прежних её несостоятельных бунтах он не наблюдал. Мужчина с горькой уверенностью отметил — девчонка непоколебима, как звезда, запечатанная в углях. Недосягаема, как небо.       Он принял её условия. Он сам толкнет её в спасительную тень. Искупит хотя бы толику. Спасет на сей раз. Это не больно. У него внутренности не стоят поперек горла. Холмс не чувствует ничерта. Не должен. Заставляет себя.       И Чешир это знает. Знает, что сейчас он разозлит её, он выгонит. Это её категория заботы. Её запугают насмерть, вызовут к себе отвращение. Сама сбежит, потому что решение приняла сама. — Я ухожу.       Говорит это с порога. Говорила это однажды. Говорила, и самолично вымолила просьбу остаться. Теперь же мужчина улыбается самой издевательской из своих улыбок. Видит, как легко ей далось заявление о трусливом побеге.       Холмсу хочется свернуть весь этот фарс, подойти к двери, втянуть девчонку в квартиру, и снова попросить прощения. Солгать, и пообещать, что всё наладится.       У Шерлока нет инструментов, чтобы Китти не превратили в точку давления.       У Китти нет сил.       Ей не нужно повторять растреклятое "ухожу". Холмс сам её же голосом прошьёт собственный рассудок насквозь, заставит мускулы на лице изобразить насмешку и выдать: "Пошла вон".       Такое лживое. Впервые девчонка говорит откровенно. И именно в этот момент сыщику необходимо всё сломать — солгать и выгнать. Обязан. У него выбора нет — не теперь. В эту яму он коллегу с собой не потащит. Сам должен разобраться, и как вовремя у Китти сдали нервы.       Как вовремя её слабое сердце... разбилось. Холмс раскрошил его в стеклянную пыль, которая истерзала мужчине все руки, вырезала в Чешир все мягкие ткани, оставляя только месиво за рёбрами.       Этот ядовитый пепел сломал сыщика пополам. Он не кашляет кровью только потому, что губы парализованы этой мерзкой, надменной улыбкой. Он не поднимается с кресла, чтобы остановить, потому что позвоночник уже не держит.       Китти разворачивается на каблуках дерби, застегивая пиджак. Сохраняет театрализованный официоз. Сохраняет мнимое достоинство и переломанный, но всё такой же колюще-режущий характер. Спускается по лестнице, как по Вердену марширует. Как немцы, не являющиеся фашистами, но находящиеся под дулом националистической идеологии, втаптывали бы в землю кровь невиновных. Со злым отчаянием.       Остаться в живых. Выдрать из глотки эту гадость. В её горле сердце, что до Шерлока...       Мужчина не знает что чувствует. Ничего, наверное, кроме режущего запаха ментола. Как и обычно. От него почти слезятся глаза.       Нужно закурить.       Сигарета.       Две.       Шесть. И первая доза викодина за долгие семь месяцев завязки. Это просто успокоительное. В медицинских целях ведь можно? Холмс только что произвел вивисекцию — ему, как хирургу, полагается немного.       Отупляющая загрудная резь вот-вот отступит, и кровавый диск зайдет за горизонт. Театр кончился. Проклятые сигареты кончились.