Террор

　 　«Крысы» редко в чём-то себе отказывают — Цири вгрызается в нежнейший, сочный кусок телячьей отбивной, ловя себя на мысли, что уже забывает вкус жаренных над костром белок и голубей. Она ест и пьёт красное, густое, как томатный сок, вино, пока остальные спят вповалку в арендованной на пару суток халупе, где «Крысы» вчера с помпой отметили очередной удачно вскрытый сейф. Быть сытой — для Цири это теперь пунктик, она будет жрать до отрыжки, и пусть раньше, в далёком прошлом, кажущимся теперь не более чем сном, вела себя гораздо достойнее. В той, другой жизни у неё тоже были телячьи отбивные, да только вот люди рядом были другими... 　 　 — Везёт тебе, у тебя жопа вообще не растёт. 　 　 Искра бухается рядом на диван с неизменным лэптопом подмышкой и стаканом какой-то растворимой веллнес-херни от какого-то жутко разрекламированного в инстаграме диетолога. Густая белая жижа делает кульбит в стакане и часть её проливается Искре на майку. 　 　 — Долбаная конча. 　 　 Она смахивает капли ладонью и открывает лэптоп. Цири продолжает жевать. 　 　 Никто не знает точно, сколько Искре лет и как её по-настоящему зовут. Она часто цитирует «Матрицу», слушает Роба Зомби, а иногда и Милен Фармер, если взгрустнется, она почти не красилась, а если и красилась, то каким-то придурочным муссом для губ с блёстками, будто застряла там, в своей далёкой от современной моды юности. Цири предполагала, что расцвет её пришёлся на конец девяностых, хотя думать о том что Искра разменяла четвёртый десяток, было смешно. Искра выглядела юной: белокожая, с короткой стильной стрижкой, в татуировках, с каффами, похожими на эльфьи уши — резкая, злая, острая, как сталь ножа, Цири порой не знала, о чём с ней говорить, не знала, да и попыток не предпринимала. Ну её. Цири знала только, что Искра спит с главным «Крыс» — Гиселером. Вот он-то точно выглядел на свои тридцать с длинным хвостом: здоровенный, бородатый мужик, с хмурой, глубокой морщиной между бровей. 　 　 — Ты ничего о себе не рассказываешь, — произносит Искра, резко, требовательно, надменно — привычно, но Цири отчего-то вздрагивает. — Не хочешь облегчить душу? 　 　 — Ты унюхалась, — не то спрашивает, не то констатирует Цири, продолжая методично пилить ножом кусок несчастной коровы. 　 　 — Унюхалась. И что? Хочешь, я начну? Спрашивай. 　 　 — Как ты попала сюда? — Цири одновременно и любопытно, и хочется, чтобы она отвязалась, но этот разговор куда разнообразнее, чем коряченье в нелепых позах за стенкой, где Мистле, (наконец-то!) спала. Мистле была ненасытна, будто у неё там, помимо кожи и мяса, надорвали тормозной шланг, а Цири ничего интересного из этого лично для себя так и не открыла. 　 　 — Из другой ганзы. «Скоя’таэли», мы так себя называли, типа по-эльфийски... Знаешь, Толкин там... Читала наверное. Не читала, ну и хер с ним, — она махнула рукой, отпила из стакана этой своей белой бурды. — Мне тогда казалось, это прикольно, вышки там глушить, сейфы, сигналки... Я ещё в колледже таком понтовом училась, стипендию получала... Мы сервак один решили взломать, и выяснилось, что не мы одни. Вот, — она пожала плечами. Это простое «вот» — ничего особенного, но Цири почувствовала за ним и боль, и злость. — Мои меня бросили в хранилище и свалили. Ни координат, ни телефона, ни бабла, ничего, кинули короче. А я из-под обломков выгребаюсь вижу, мужик раненый лежит, Гиселер короче это был, его свои — те, с кем мы за сейф закусились, тоже кинули. Ну я его в машину, и... 　 　 Дальше не стало ни «Скоя’таэлей», ни тех, других ребят, которые оставили Гиселера умирать. Остались они, двое, и их ненормальная, бешеная любовь. И общие цели. 　 　 — «Скоя’таэли» в переводе это белки, а мы решили «Крысами» называться. По приколу. 　 　 — Тупо тебе, — невпопад отвечает Фалька, Искра плечами в ответ пожимает. Аппетит пропадает окончательно. 　 　 — А ты? Фалька, говоришь? Ты ведь не думаешь, что меня Искрой по паспорту? Так вот и я не думаю, что ты Фалька... 　 　 Цири переводит на неё осторожный взгляд, та — вся в лэптопе, головой едва не залезла, как у неё ещё зрение начисто не грохнулось, непонятно. И разговор этот ей не понятен. Да, Цири им врёт, да только они правды и не требовали. Не требовали рассказывать, кто её научил вспарывать артерии столярным уголком и лупить из винтовки с двухсот ярдов без промаха. Кто научил её балетно размахивать ногами и попадать при этом точно в челюсть. Никто не требовал объяснений, а Цири и не стремилась объяснять. Потому что сама знала только половину правды. 　 　 — Цифра не врёт. Здесь, в цифровом коде всё — всё, понимаешь, вся вселенная... — Искра с благоговеянием трогает экран лэптопа, словно своему личному богу воздает хвалу, а Цири вся обращается в слух и зрение и смотрит-смотрит вокруг, ищет, куда бежать, в случае чего... Геральт всегда говорил: «В случае чего, беги беги девочка», — «Цинтра», знаешь же, да? Крупный северный концерн по производству наркоты. Мощная такая ОПГ, которая закусилась с «Нильфами» за сферы влияния? Так вот заправляла там баба одна, Калантэ звали. Мощная такая баба. И была у неё дочка Паветта, милая такая девчушка, но вот связалась она с одним из нильфгаардских, и что бы бабка ни делала, никак их разлучить не могла. «Ромео и Джульетта» прям натуральные, где они снюхались только?! Она уж и убить его хотела, но тут за парнишку вступился мужик один, беременна, мол, дочь твоя, не бери грех на душу, ну и бабка такая, хер с вами, только ты, — Искра останавливается и поясняет, попутно набирая в лёгких воздух, — это она к мужику тому обращалась, в телохранители к ребёнку пойдёшь и если что с нами или со мной случится, отвечаешь за неё головой. Что хочешь делай, но пусть дитеныш живой будет. У Калантэ внучка родилась, Цириллой назвали. 　 　 Оттараторив, она берет паузу, а Цири понимает, что только что узнала то, что так и не сумела вытрясти из Белого Волка. Того, кто стал её приёмным отцом. Того, кого она считала родным. 　 　 — А потом случилась та знаменитая перестрелка в долине Марнадаль, где мужика Калантэ прибили. «Нильфгаардцы» показали «Северным», у кого хер длиннее. Девчонка уцелела, потому что телохранитель этот, Белый Волк — интересный тоже, кстати, мужик, но не суть — из дома её вывез. Потом девчонка эта пропала на несколько лет. Калантэ успела помереть, «Цинтра» разбилась на несколько группировок, часть из них отошла «нильфам». А потом «Нильфгаард» Цири эту нашёл, и устроили они ей тот самый пожар в Цинтре, о котором в газетах писали, года два назад вроде — помнишь, ты как раз к нам примерно в это время и попала? Говорили, мол, поджог, а внутри люди были, умерли все и так далее, далее. Кто-то говорит, девчонка выжила, а кто, что враньё все, да и поджога не было, сами на газовой горелке поджарились... Не знаю уж, тут след теряется. Я и это то кое-как раскопала. Одно знаю, ищет её нильфский босс, Эмгыр и псы его, «гвардия» — лютые твари, я тебе скажу. Хер знает, зачем ищут. То ли добить хотят, то ли что... А ты как думаешь? 　 　 — Я не знаю... — Цири сглатывает тяжёлый ком слюны, словно пригоршню гвоздей, кожей чувствуя пристальный взгляд Искры, но не решаясь на него ответить. 　 　 — Мы все однажды спасли друг друга. Кем бы ты ни была, Фалька, нам срать. Главное, не предавай! — Искра резко наклоняется к ней. В её глазах и угроза, и мольба, и Цири невыносимо смотреть на этот взгляд, потому что что-то внутри подсказывает ей, нет, яростно кричит (и, может, эти её сны тут вина, и эти крылья его во сне), что именно из-за неё случится с ними беда. 　 　 — Народ, там движуха какая-то внизу. 　 　 Ассе окликает их с мансарды. Слышатся его торопливые шаги по лестнице. «Крысы» приникают к окнам, прячась в шторах и за простенками. 　 　 — Чёрные «Кади». Белые саламандры на капотах. Нильфгаардская гвардия. Элитка, — сухим от напряжения голосом выдаёт Рееф, бывший «нильфгаардец», отколовшийся от банды «по идейным соображениям». 　 　 — За нами, что ли? — шепчет Мистле, кутаясь в одеяле, словно тощий, испуганный котёнок. Ловит флэшбеки, судя по её бегающим, мокрым, испуганным глазам. Цири и рада этим клятым «Нильфам», потому что разговор этот из неё все внутренности вынул, но стоило ей выглянуть на улицу... 　 　 Чёрный «Кадиллак Эскалейд», здоровенный, как дом, на капоте — белая саламандра, опутанная языками пламени, распахнутая дверь, длинная фигура в кожаной куртке и грубых ботинках. Скуластое лицо, освещённое фарами до ослепительной белизны. Крылья хищной птицы, выбитые на шее, над острым холмиком седьмого позвонка... 　 　 — Гранатомёт! 　 　 Крик Гиселера ровно на четверть секунды опережает оглушительный грохот. Цири кричит, Цири падает, чувствуя, как под нею разъезжается пол.