Террор

      Что-то жжётся между лопатками, ползёт выше, на шею, на косточку седьмого позвонка и расходится в стороны, будто обнимает обеими ладонями. Назойливый звук, словно писк мошкары — тату-машинка. Чьё-то мутное отражение в обломке зеркала: лишь тонкие губы, острая скула и плавная линия подбородка в точках вечерней щетины, красная от раздражения шея, разрисованная крыльями хищной птицы — отражение перебито чёрной линией амальгамы, похожей на кровоточащий порез. Цири смотрит на себя глазами молодого человека, глазами его давнего прошлого. Чувствует, что сейчас или когда-то с ним происходило нечто важное: его/её сердце трепетало где-то в горле, сильные его/её мышцы наливались огнём азарта, где-то внизу её/его живота тяжелело, наполнялось каким-то дурным, бешеным счастьем. Этот молодой человек в обломке зеркала прямо на её глазах становился чем-то большим.       «Добро пожаловать в «Нильфгаард», боец».       А потом снова пожар, и «Закрой рот! Заткнись!». А на покрытой копотью шее, над воротником потёртой кожанки виднелись вытатуированные чёрные крылья...       Кто-то толкает её в плечо, и Цири просыпается. Над ней — лицо Кайлея. Острое, холодное, красивое. Его не портят ни кокаиновые усы, ни спутанные грязные патлы вокруг, ни взгляд — пустой, мутный, злой. Взгляд убийцы и больного на голову маньяка: неизлечимый сатириазис не возникает на пустом месте.       — Я так и не понял, почему мы не замутили? — он скалится, обнажая ряд мелких острых зубов. Его хищная красота манит, притягивает взгляд, гипнотизирует. Цири понимает, отчего за ним тянется дурная слава главного трахаря континента — ему невозможно сказать «нет» — и порой ловит себя на мысли, что сама не знает ответа на его вопрос. — Со мной ты бы не вопила во сне, а дрыхла, как убитая, после всего, что я бы с тобой...       — Отвали от неё! — рявкает из комнаты Мистле.       — А, всё, вспомнил, почему. — Кайлей поднимает руки над головой — сдаётся. И капитулирует в темноту. Мистле уводит её за руку, к себе, в мягкое гнездо из одеял и подушек, пахнущих тонким девичьим потом.       Крыша здесь течёт не только у Кайлея. У Мистле давно мозги в труху после всего того, что с ней однажды сделали. Она приблизила к себе Цири, но даже Цири не рассказала всего, упомянула лишь, что их было человек пятьдесят и что после них она была в клочья. Мистле приблизила её к себе и защищала, как защищает самка своего детёныша. Только детёныш в счёт платы за своё покровительство в стае совал собственной матери пальцы в вагину. Такой вот долбаный когнитивный диссонанс. Цири не была уверена, что с таким раскладом её крыша долго продержится на месте.       — Я бы хотела попробовать мужчину.       Лежа рядом с ней — голова к голове, соломенные кудри к платиновым прядям с нитками седины — Цири что-то говорила и говорила порой не думая, что говорит. Мистле — могила, с ней можно.       — Ничего интересного, поверь. Он воткнёт в тебя свой длинный, это если не повезёт, хрен и будет дрочить об тебя, как об куклу резиновую. А ты лежать будешь и в потолок смотреть и считать про себя: раз толчок, два толчок, три... И молиться, чтобы эта мразь кончила быстрее. А потом придут его дружки...       — А разве не бывает по-другому?       — Ты типа про любовь и всё такое?       Цири кивает — Мистле ощущает движение её головы.        Цири чувствует, что пропиталась вся этим тонким девичьим потом — чужим, и пальцы, словно в клею — в клею с ароматом клубничной смазки — и сама себе она какая-то чужая. Вырваться бы, да куда?       — Чушь это собачья, а не любовь. Сначала весело, а потом опять одно: длинный хрен, потолок и один, два, три... Любовь не для крыс, Фалька. Спи.       И Фалька/Цири спит, а во сне ей снова и снова видится мужская шея в чернильных крыльях татуировки.