Террор

      Экран мобильного вспыхнул и погас. Дважды подряд. «Немедленно выйди на связь» прочитано не было.       — Ты мне снишься, — выдыхает Кагыр, когда Цири со стоном падает ему на грудь, обессиленная, и тут же засыпает.       — Ты мне снишься, — повторяет он, гладя её по влажным после душа волосам, сам себе не веря. Это кажется чьей-то изощрённой пыткой, издевательством, экспериментом с подсознанием, только не правдой.       Экран мобильного снова вспыхивает и, дважды мигнув, гаснет. Умирает. Заряда критически мало, заряд не выдерживает пяти десятков пропущенных.       Она ему снилась. И даже во сне они занимались любовью. Она смеялась, целовала, обнимала и, придвинувшись близко-близко, смотрела в глаза. И ему ничего не нужно было, кроме этих глаз. «Ты одержим. Ничего у вас не выйдет. Она не для тебя» — чей-то голос, механический, искажённый радиоволной, врывается в эту идиллию, и чудесная картинка разбивается, а зелёные глаза тонут во тьме. Светлое лицо Цириллы, её пепельные волосы поглощает, вбирает в себя что-то густое и липкое, словно мазут. Она кричит, и крича, задыхается, потому что чёрные щупальца лезут ей в рот, в глаза...       — Тише, тише...       Цири склоняется над ним, её волосы щекочут ему лицо, а тёплая ладонь касается губ, прикрывает его изуродованный криком ужаса рот. Всего лишь кошмар...       — Ты мне снилась...       — Ты тоже мне снился... Я с тобой. Спи.       Она обнимает его за спину, прижимается к нему грудью, закидывает ногу на его бедро, кладёт ладонь на грудь, туда, где отчаянно колотится сердце. Она словно закрывает его собой от внешнего мира, и Кагыр снова проваливается в сон.       Она ему снилась. А вся его ненависть, так тщательно выпестованная Императором «Нильфгаарда», рассыпалась прахом и обратилась одержимостью. Страстью.       Сон сходит с него резко, удушливый запах выхлопных газов вытравливает из него остатки Цири: сливочный запах её волос, вкус её губ, росчерки её ногтей горящие на спине и плечах... Кагыр распахивает глаза и видит душный салон «Эскалейда» и себя на заднем его сиденье. Свет фар бьёт в серую стенку, кругом темнота — Кагыр в бетонном саркофаге чужого гаража, связанный по рукам и ногам прочной веревкой с хитрыми узлами, двери заблокированы, к ногам привязаны тяжелые мешки — из тачки никак не выбраться. К нему медленно возвращается ясность ума, а память услужливо подкидывает образы прошлой ночи. Цири, Цири, Цири. Цири рядом, на нём, в нём... А то, что было после, вспоминалось с трудом. Всё, что было после, казалось сокрытым от него мутным колпаком, будто психика не выдержала, сломалась, пыталаясь защитить, сохранить от помешательства...       — Ты знаешь, сколько прошло времени, Кагыр? — скрипучий голос донёсся с водительского кресла. Мёртвые рыбьи глаза, сверлят его через зеркало заднего вида. — С того момента, когда она сбежала?       Сбежала. Сбежала. Сбежала. Это слово трижды бьёт по сводам черепа, отдаётся ознобом вдоль позвоночника, встаёт комом кислой блевотины под горлом. Этого не может быть. Не может. Кагыр ощущает, как медленно подкатывает паника, как она поглощает его, как он тонет в ней. Вонь выхлопа становится всё отчётливее и голова начинает звенеть. Это всё какая-то ошибка. Цири не могла... Он поклялся не умирать...       — 36 часов, — голос отвечает сам себе. Кагыр узнаёт Лео Бонарта. «Нильфского» палача и охотника за головами. Именно его длинная костлявая рука приводила в исполнение большинство смертных приговоров тем, кто решил предать Императора и его Белое пламя.       — Ты перестал отвечать на звонки, и Эмгыр выслал за вами меня. Когда я приехал, ты ходил вокруг мотеля и выл, как зверь. Что у тебя с головой, Кагыр? Как ты позволил ей облапошить тебя? Или ты влюбился, мой мальчик? Судя по состоянию вашего номера, эта чертовка выбрала старый, как мир способ. А ты и рад был, да?       Она сбежала. Всё остальное не имело больше значения. «Она сбежала» — так звучит его приговор.       — Я расскажу тебе, зачем она ему. Ты уже не проболтаешься, юноша, — Бонарт хмыкает, длинными белыми пальцами поправляя зеркало заднего вида. Кагыр видит часть его узкого лица: впалые щеки, покрытые точками седой щетины, седые же волосы, падающие на лоб, глаза, восковые, словно у манекена. — Эмгыр хочет создать что-то вроде Коза Ностры. Чтобы власть передавалась по наследству, понимаешь? Ему нужны крепкие наследники и они должны быть одной крови. И он нашёл свою единокровную родственницу. Цири — его родная дочь. И она родит ему преемника.       — Что за хрень ты несёшь?!       У Кагыра сказанное в башке не помещается, он срывается на крик, да только хрипит да брыжжет слюной.       — Да разве я? То ему Фрингилья наплела. Правда или нет, куда уж нам лезть в хитросплетения судьбы, да, Кагыр?       Проклятая Фрингилья. Чёртова сумасшедшая баба. Кагыр вспоминает блеск её белых зубов в темноте и чувствует омерзение к самому себе.       — Цири — его давно утерянная дочь. Его и Паветты, дочери Калантэ. Её отдали на воспитание наёмнику по кличке Белый Волк, и он таскал её за собой по всему континенту, чтобы мы не смогли её найти.       — Почему Эмгыр мне ничего не сказал?       — Не хотел тревожить твоё пылкое, благородное сердце, мой мальчик. Оказалось, не зря. Она хоть хороша, скажи мне по секрету?       Лео Бонарт хрипло смеётся, Кагыр дёргается, словно рыба в сетях, да только толку. Остаётся беспомощно скрипеть зубами и дышать глубже, потому что воздуха не хватает...       — Эмгыр будет в ярости, узнав, что ты сорвал его цветок первым. Ты должен благодарить меня за относительно лёгкую смерть. В Подвалах ты умирал бы дня три, не меньше... — Бонарт чуть приоткрывает дверь. В салон врывается кислый запах, он густеет и застит глаза плёнкой слёз. Кагыр в отчаянии сжимает кулаки и пытается достать зубами верёвку на своём плече. Бесполезно, слишком толстая, он потеряет сознание раньше, чем успеет пепегрызть хоть одно волокно... — Мне пора, юноша. Здесь маловато кислорода для нас двоих.       — Нет! Нет!       Бонарт бесшумно выскальзывает из салона.       Железный гроб, бетонный гроб, два в одном, Кагыр истерично смеётся, завидев на стене гаража полуоблупившееся кроваво-красное граффити «Смерти нет. Страха нет». Смерть существует, смерть догнала его, и страх неизвестности — того, что ждёт там, после всего — давит, оседает тяжестью в руках и ногах. Кагыр отмечает у себя частичный паралич. Вернуть бы время вспять и отпустить её и бежать самому от гнева императора. Бежать с ней, если бы она только позволила... Он поклялся матери, что не умрёт... Панику глушит головокружение и сонливость. Кагыр чувствует, что забывается тяжёлым сном, последним в своей жизни.       Вместе с тяжёлой пощёчиной в лёгкие врывается свежий воздух. В затылок впивается гравий, а перед глазами блестит звёздное небо, Кагыр захлебывается кашлем, его тошнит, из глаз течёт. Он пытается говорить, но снова заходится кашелем, рвотные позывы выкручивают тело наизнанку.       — Где она?       Кагыр приподнимается на руках, мир перед глазами делает кульбит, его снова тошнит.       — Да когда ты, сука, выблюешься!? Где Цири?!       Под ладонями мокрая земля, на теле нет верёвок, поблизости урчит чужая тачка. Его спасли, да только кто?       — Я не знаю... Она сбежала... Бонарт.       — Ясно. Блять.       У этого некто такие же светлые, как у Цири, волосы, а рожа смурная и покрытая шрамами. На шее у него болтаются три армейских жетона, они маячут так близко у его лица что он может прочесть «Ламберт, Эскель, Койон» — наверняка павших боевые товарищи. В руках у него серебряный глок, смотрящий дулом Кагыру в лоб. И Кагыр, кажется, знает, кто перед ним.       — Не убивай.       — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен этого делать?       — Я вытащил её тогда... Из пожара. Она не хотела выходить. Искала... Тебя.       Белый Волк медлит. Он медлит так долго, что Кагыру хочется взвыть от безысходности. Второй раз его жизнь в чужих руках, значимая не больше, чем пустая банка из-под газировки. Цири... Цири. Она ворвалась в его жизнь и толкнула на край. А после бросила, заставив цепляться когтями за жизнь, словно за кромку сухой земли над пропастью. Кагыр до зуда в мышцах хочет снова взглянуть в её глаза, если уж смерть неизбежна.       Геральт опускает пистолет. Он суёт его за пояс штанов и, оглядевшись, шагает к машине.       , — Я пойду с тобой, — совладав, наконец, с голосом, окликает его Кагыр.       — На кой чёрт ты мне сдался?!       — Я знаю, где достать Эмгыра, я знаю, зачем она ему...       — Я без тебя знаю. Скажи спасибо, что не пристрелил тебя, щенок. Своим ты уже не нужен, мне и подавно.       — Я хочу спасти её...       Геральт круто разворачивается, неуловимым глазу движением снова достаёт оружие, Кагыр не видит, чувствует, как холодное дуло с нажимом упирается ему в висок.       — Увижу тебя ещё раз, пощады не жди.       Геральт уезжает, оставив его, сидящего задницей на голой земле, глотать пыль от колёс. «Эскалейд» блестит хромированными дисками в раззявленной пасти гаража, оттуда всё ещё несёт углекислым газом. Надо проверить бензин. У Кагыра в голове рождается самоубийственный план.