Террор

      — Со льдом проблема.       Он наливает себе на два пальца, ей на три, опрокидывает свой одним глотком. Не морщится. Цири сравнила бы его со статуей, если бы не на секунду блеснувшие глаза — крепкое выбивает у него слезу. Пока он отстёгивает стяжки, Цири осушает свой.       Так, кажется, легче. Виски говённый, но достаточно крепкий, чтобы опалить огнём глотку и желудок, а после — почти сразу — разлиться теплом по груди, рукам, ногам, дать в голову. Лишь у щиколоток холод — она всё ещё ощущает следы его прикосновений. Каждый контакт с ним теперь отдаётся в теле ознобом и жаром попеременно: у неё дыбятся на руках волоски, когда он случайно касается её руки, забирая пустой стакан.       — Бифштекс хочу с кровью. У них есть, как думаешь?       — Будет.       Снова манипуляции со стяжками. Снова то в жар, то в холод. Наверное, под грузом затяжного стресса какое-то дерьмо повылезало из подсознания. Почему-то проверить нильфского выблядка на прочность кажется Цири хорошей идеей, учитывая, с какой готовностью он бросается выполнять её прихоти. После второго стакана эта хорошая идея превращается в хитровыдуманный план с элементами сюра. «Что будет, если» — главная его константа, ведь ей, по сути, терять нечего, кроме жизни, а этого он не допустит.       — Хочу торт с кремом. Умру, если не съем. Эй  ты, слышишь?       — Меня Кагыр зовут. Если что. В его голосе появляется едва заметное раздражение. У него под глазами залегли тени, видно что он чертовски устал, а она не даёт ему ни на секунду присесть, где там завалялась её совесть? Ха! Угрызения совести — последнее, что она будет испытывать по отношению к любому из проклятых «нильфов».       — Соболезную. Ну, так что? У меня обалдеть какой быстрый метаболизм.       В этот раз он застёгивает стяжки туже и уходит, едва не скрипя зубами, а Цири отчего-то весело и больно, будто хмельной азарт начисто отбил у неё чувство самосохранения. Этот Кагыр будет вертеться, как уж на сковородке, чтобы угодить боссу, и Цири хочется, чтобы он вертелся поактивнее. Цири хочется выместить на нём всё. Всю свою злость и отчаяние, свои страхи. Свои ночные кошмары. Потому что ей за это ничего не будет.       — А что там, в подвале?       Цири откладывает пару кремовых фигурок на край тарелки — пригодятся, и задаёт вопрос, не сводя с него пристального, цепкого взгляда. Кагыр усадил её за стол, но наручников не снял, только стяжки с ног, и Цири звонко поигрывала браслетами, задумчиво ковыряя разъём пластиковой вилкой. Пластиковой вилкой тоже можно нанести урон, так Геральт говорил.       Кагыр отмалчивается, делая вид, что очень увлечён перепиской в смартфоне.       — Ничего хорошего, да? И как ты будешь с этим жить? Если он меня туда сунет?       Она дожимает, но Кагыр продолжает молчать. Цири внимательно смотрит на его лицо, замечает смену выражений. Его губы становятся тоньше, провалы глаз глубже, кадык движется вдоль длинной шеи вслед за тяжёлым комом слюны. Цири испытывает какое-то извращенное удовольствие, снимая с него шелуху слой за слоем, словно с луковицы, несмотря на риск прослезиться. Она перекроила страх в отчаянную храбрость, потому что готова на всё, чтобы не добраться до места назначения.       — Как?!       — Никак, — он наконец-то отвечает ей.       — Что?       — Я не смогу жить.       Он поднимает на неё тяжёлый взгляд, а Цири кажется, что её проткнули копьём, пригвоздив намертво к стулу. Кажется, она решила поиграть с огнём, а на деле вышло, что с ядерным чемоданчиком, пароль от которого случайным образом сумела разгадать.       — Мне нужно нюхнуть.       И забыться к чёртовой матери, и забыть всё, что она только что поняла про него. Игра зашла слишком далеко, и Цири не была уверена, что готова так высоко задрать ставки. Этот Кагыр, вопреки внешней невозмутимости, был эмоционально неустойчив, и виной тому была она. Абсурдно, но факт. И от осознания этого факта ей становится настолько противно, что хочется заблевать кремом ковёр.       — Об этом даже не думай, — он резко обрывает очередной её каприз.       — Я рядом с тобой в трезвом уме находиться не хочу. Я часа рядом с тобой не высижу больше. Ты мне омерзителен. Не могу... Ненавижу!       Она взрывается криком. Будто бы в неё вселилась Мистле с её ярой ненавистью и отвращением к каждому живущему на земле мужчине. Цири бросается в него своей ненавистью, словно стреляет по движущейся мишени, каждый раз попадая в яблочко, а он, покорно опустив голову, принимает её, эту ненависть, без сопротивления. И это раздражает ещё сильнее. Лучше бы он был из тех нильфских головорезов, о чьей жестокости ходят легенды, лучше бы он обращался с ней, как с собакой, а не строил из себя благородного рыцаря, потому что то, что происходит между ними — а оно происходит — неправильно. Потому что так уже было у её отца и матери, и никто из них не выжил...       — Прости за тот пожар.       — Ты серьёзно?! Прости? Ты мне жизнь сломал...       Цири обрывается на полуслове и вздрагивает — в стену летит бутылка виски, взрывается веером осколков и брызг.       — Ты мне тоже! Дальше что?!       Оказывается, он тоже умеет орать. Орать так, что дрожат стёкла.       — Просто принеси мне то, что я хочу. Разве ты не для этого, сука, здесь?!       — Нет, я сказал! Ты думаешь, раз такая особенная, гонять меня можешь, как дурака, туда-сюда?! Моё терпение не безгранично...       Жирный крем от торта сделал своё дело, браслет соскальзывает с её руки, она бьёт «нильфа» наручником в лицо, взлетает на диван и с разворота бьёт ногой в корпус. Кагыр падает спиной на журнальный столик, слышится грохот и хруст, и Цири надеется, что хрустит не дерево, а его спина. Она бросается к двери, к окнам, мечется, потому что всё крепко заперто. Нужен лом, топор... Пистолет! Она летит к его вещам, и за шаг до заветного оружия Кагыр перехватывает её поперёк корпуса, швыряет на диван. Прижимает её собой к спинке, одновременно пытаясь сладить с наручниками — хочет снова их открыть. Цири кусается. Зубам больно прорывать ткань, челюсть сводит, его крик оглушает и резонирует в голове, пустой и гулкой словно колокол. А ей нравится. По-садистски нравится причинять ему боль. Она чувствует на языке влажный, солёный привкус и только тогда разжимает зубы.       На полу свалка: они падают с дивана, Кагыр поднимает ей руки над головой, держит, прижимает к полу, они переплетаются бедрами, бессмысленно возятся, потому что она не может его, как следует, ударить, а он не сможет. Цири затихает, позволяя убийственному плану родиться в её голове, обмякает, выгибается ему навстречу, и, поймав его удивлённо-настороженный взгляд, целует в губы.       Он отвечает ей сразу же — видно, давно этого хотел. Цири нашла нужную точку давления, остаётся только немножко потерпеть. Потерпеть ли... Внутри пылает азарт боя, маска отвращения, отрицания и страха вдруг даёт трещину, обнажая нездоровое влечение. Влечение к мужчине, которое долгие месяцы было под запретом, под строжайшим контролем её первой любовницы. Влечение именно к этому мужчине.       Цири сама стаскивает с него майку, тянется к молнии на штанах, к ремню. Грубость джинсовой ткани сменяется прикосновением кожи к коже, Кагыр вдавливает её своим весом в пол, Цири рефлекторно отползает, до боли ссаживая кожу на голой, мокрой от пота спине. Он удерживает её на месте — за руки, за плечи — сгребает под себя, целует в шею, дышит её волосами. Цири в ответ сильнее сжимает его тело коленями, тянется навстречу, подаётся вперёд, не желая больше оттягивать неизбежное.         Он вонзается в неё сразу весь, Цири, готовившись к боли, боли не чувствует, она чувствует чёрт знает что — и в голове и в теле бардак — но она точно не хочет, чтобы это прекратилось. Кагыр сбивается с ритма, толкается в неё сильнее, глубже, изредка замирает в ней, прерываясь на беспорядочные, заполошные поцелуи. Цири чувствует, как её распирает, как внутри что-то нарастает, что-то ранее неизведанное, огромное, как шар: желание, возбуждение и то состояние, какое бывает перед оргазмом, когда тело деревенеет, перестаёт слушаться, и везде, во всём теле и вокруг него наэлектризованным облаком клубится сладостное, тянущее ожидание разрядки. Подобное уже бывало у неё с Мистле, но не так. Сейчас всё иначе: это ощущение рождается не на поверхности, а где-то в самой глубине, оно больше, сильнее, масштабнее, оно поглощает, манит и пугает одновременно, и Цири снова пытается выползти из-под него, боясь этого ощущения не вынести. И Кагыр снова не даёт ей этого сделать.       Собственные крики оглушают её, она едва слышит его успокаивающий шёпот над самым ухом и как этот шёпот срывается на стон. Цири чувствует, как его тело прошивают спазмы, как внутри неё разливается и вытекает наружу семя, пачкая под ней пол. Шар лопается, Цири разочарованно сжимает колени, стараясь вернуть это ощущение, но оно безвозвратно исчезает. Доли секунды Кагыр расслабленно дышит ей в шею, а после резко поднимается над ней на руках.       — Прости, я... — Он похож на провинившегося щенка, Цири даже смешно, боже, она чертовски пьяна или просто спятила, ей начхать на последствия, ей сейчас вообще на всё начхать, потому что голова звенит, а напряжённое тело ноет и требует завершения. — Не смог удержаться. Надо в душ. Всё смыть. Надеюсь, обойдётся. Если нет, я...       — Станешь заботливым папашей? — прыскает Цири. По его глазам видно: он готов на всё, и у Цири дрожь волною проходит вдоль позвоночника. Она дрожит, когда Кагыр бережно поднимает её, и несёт на руках в ванную. Дрожит, когда касается ступнями холодного поддона, когда первые прохладные капли падают ей на спину, когда он смывает с неё следы семени, подмывает, словно она утратила способность к самообслуживанию.       Вода становится непереносимо горячей, но Цири стоит, не шевелясь, словно вплавилась в его тело. Она стоит, уткнувшись лбом в его плечо — то самое, которое проткнула однажды ножом — и слушает мерное шипение воды, а он стоит, боясь пошевелиться и разрушить момент. Цири изучила его: шрамы, ожог в виде солнца на спине, расчесанное плечо, след от своих зубов. Его тело, словно летопись, рассказывало ей о том, что он успел пережить. А ему ведь наверняка не многим больше лет, чем ей.       — Ты у меня первый. Первый мужчина.       Цири прерывает молчание первой. Хмель сошёл с неё, словно наваждение, оставив после себя горькое желание выговориться. Выговориться ему, несмотря на то, что порог этого мотеля они перешагнули врагами. Цири не может понять, кто они друг другу теперь.       — Раньше я никогда... Моя... Моя Мистле всегда говорила, что ничего особенного в вас нет. Что все вы думаете только о себе. Думаю, она была права.       Она отлепляется от него, задирает голову, смотрит ему в глаза. И понимает, удивительно трезво понимает, что больше не боится.       — Если ты позволишь, я изменю твоё мнение.       И она позволила. Она позволяла до самого утра, и от восторга едва не забыла собственное имя.