Террор

      Между пальцев скользят её белые, словно вылинявшие волосы. Этот цвет имеет запах: аммиак и железо — тошнотворные пары смерти. Кагыр ведёт по ним ладонью — на ощупь они, как спутанные верёвки и стекловата, в них нет ни влаги, ни жизни. Тонкие волоски застревают на его сухой, шероховатой, словно мелкий наждак, коже, рвутся, оплетают его руку паутиной. Стоит потянуть сильнее, в ладони остаётся целая прядь. Кагыру страшно, он не в силах перевести взгляд правее и взглянуть на её лицо — на периферии он видит только белый расплывчатый овал. Белые волосы темнеют от крови, липнут к рукам намертво, опутывают змеями — хочется кричать от ужаса, ведь этого не должно было случиться. Она не может умереть.       — Не спи, замерзнешь       В уши вонзается рёв переполненной автострады и журчание радиостанции. Кагыр вертит отяжелевшей головой — слева, за рулём сидит Геральт, беловолосый наёмник, доставший его с того света. Его волосы серебрятся на рассветном солнце ранней сединой, чёрт знает, какими они были от природы. Наверное, не такими, как у Цири...       — Она мне снится, — словно одним этим объясняется его желание прикорнуть часок другой. Желание увидеть её, а не отходняк от лекарств.       — Мне тоже. Правда, уже неделю как перестала. Не случилось бы чего...       Карточный бред Фрингильи уже не кажется ему бредом, если сам Белый Волк уверовал в мистику. Кагыр заставляет себя думать что его сон имеет противоположное значение или множество значений, как то порой имеют некоторые карты Таро. Он не скажет Геральту, что видел её смерть. Она не умрёт, пока снится ему.       — Я буду видеть сны за нас обоих.       Цири зарывается пальцами в чёрные, шелковистые волосы; от удовольствия хочется мурчать, словно приблудная кошка. Цири сквозь сон и боль слышит шум пролетающих мимо машин, и не желает возвращаться в реальность. Она цепляется за ускользающий образ Кагыра, потому что он спасает. Как ни странно.       Тюбик острой горчицы блестит на переднем кресле, блестит и угрожает не хуже боевого ножа — он связал её, плеснул прямо на разбитое лицо, угрожая, что в следующий раз оттянет веко и положит горчицу прямо туда. Это был Бонарт, не Кагыр — она видела его седую голову «соль с перцем» и взгляд в зеркале заднего вида, пустой и мертвый. Это не Кагыр — он казнён за свою слабость — за неё — это Бонарт, и он не обращался с ней так бережно. Два пальца сломано, шатается зуб, лицо горит — он обещал ей муки преисподней, если ему даже привидится, что она пошевелилась. И она не шевелится, и даже дышит через раз и, кажется, скоро уделает ему сиденье, потому что ей страшно попроситься в туалет. А пока под пальцами его чёрные, шелковистые волосы и бред наяву. Бред, где он жив и снова спасает её из огня.