Террор

      Наощупь эта рана отвратительна. Цири отчаянно хочет взглянуть на себя в зеркало и так отчаянно боится этого — ещё тлеет слабая надежда, что всё не так плохо. Царапина, щедро сдобренная горчицей, болит и нарывает — Бонарт, тормознув на обочине, дважды плеснул ей в лицо водой, после сунул в рот антибиотик, а в руки мазь.       — Чтоб не откинулась по дороге, — пояснил он за свою заботу.       А после пояснил, что Эмгыр и рожу ей исправит и сиськи сделает, если посчитает нужным, мол, не парься за красоту свою. Цири не парится за красоту. Цири хочет выжить.       Жар плавит кости, тело ноет и голова разрывается на куски. В глазах сухо так, что слезы не идут, лишь спазмы сжимают охрипшее горло. Цири на волоске от того, чтобы сдаться — сбежать без вариантов и в бой в таком состоянии не вступить, старый ублюдок продумал всё.       Их настигли глубокой ночью. Неприметный серый седан вильнул из-под здоровенной фуры и пристроился сзади. Бонарт глянул в зеркало заднего вида и ухмыльнулся.       — У нас в гостях Белый волк. Я возьму его, подкрепление по требованию, — говорит он кому-то в рацию, и Цири словно подбрасывает в воздухе.       — Папа?!       — Не нервничай, принцесса. Он был мёртвым и им же и останется.       Морок, боль и жар застревают где-то там, словно бы в другом измерении, адреналин выкручивает кости, заставляя тело по-змеиному извиваться в безуспешной попытке освободиться от веревок. Машины ровняются, и Цири видит до боли в груди знакомое лицо, и волосы, белеющие из-под глубокого капюшона. Он жив, боги, он жив!       В руках у Бонарта взблёскивает пистолет. Секунда, и слышится выстрел, машина Геральта сбрасывает скорость в то же мгновение. Пуля пролетает мимо.       — Нет! — согнувшись почти пополам, Цири бодает ногами подголовник водительского кресла. Колени пружинят и почти дают ей по лбу, Бонарт на мгновение теряет управление, тачка виляет, но выправляется.       — Ещё раз так сделаешь, ноги прострелю!       — Да мне плевать! — Цири орёт, склонившись к сиденью, прямо ему в ухо, сбивает с толку, как может. — Надо было вязать получше, ублюдок!       В глазах темнеет — Бонарт ударил её рукоятью по лбу. Шея хрустит где-то у основания головы, половину лица пронзает тупая боль — зажало нерв, рана пылает огнём — лицо проехалось по обивке сиденья. Нет, ей не собрать себя снова, Цири скулит, слыша новый выстрел и скрежет тормозов, следующий за ним. Геральт не стреляет в ответ, наверняка боится, что навредит, что машина втащится в отбойник и Цири погибнет, и теперь сам безнадёжно отстал. Ещё выстрел, и Цири резко поворачивает голову, видит, как седан позади виляет ровно в кювет. Боль вонзается острой спицей от основания черепа до седьмого позвонка.       — Белый волк на сто первой миле по шоссе. Подберите эту тварь.       — Я убью тебя, — цедит она, плотно, до боли сжимая зубы. — Или себя убью.       Раз и два — она бьётся виском о стекло, проклиная чёртов инстинкт самосохранения, который не даёт ей шарахнуться сильнее. Она бьётся ещё и ещё, как мотылёк о стеклянную плашку светильника — огненную ловушку, из которой не выбраться. Она видит чёрную тень и слышит, как тихо, едва шурша гравием подкрадывается к ним здоровенный чёрный внедорожник. Тихий свист — впрыск дизеля в мотор, и машина ровняется с ними. «Кадиллак» — тонкой вязью по корпусу, водитель с лицом, закрытым чёрным платком, чтобы не быть узнанным. Но глаза... Голубые, мягкие, как атлас... Значит, ей-таки удалось. Значит, её всё-таки вырубило. Цири надеется, что насмерть.       Кузов встряхивает, Бонарт плюётся матом, вцепляется руками в руль, выводит тачку из заноса. Цири тряхнуло и отбросило на другой конец дивана. Ход замедляется, бок машины искрит — «Кади» прижимает их к отбойнику, пули отлетают от бронированного корпуса, как градины от асфальта. Нет, она ещё в сознании. Одним точным броском Цири, возникает между сиденьями и отбрасывает рацию куда-то на пол, цепляется в руку с пистолетом. Бонарт в ответ выкручивает ей сломанные пальцы. Цири теряет сознание.       Кровь щекотно течёт по виску и заливается в уши, Цири распахивает глаза, обнаруживает раззявленную пасть-дверь машины над собой, слева — пыльное колесо, справа — притоптанную траву обочины. Выстрелы вдалеке заставляют сжиматься в комок — она всё ещё связана, связана, но будто бы свободна.       — Пизда твоему подкреплению, Бонарт, — шуршит в рации где-то под сиденьем, и Цири вскакивает, бьётся башкой об угол двери и падает снова, воя от боли.       — Папа!       Он не слышит её, до чёртовой рации ещё надо добраться и надо попасть кровящим, ломаным пальцем по кнопке...       Ползти. Надо ползти. На ней живого места нет, болит всё, что ещё не отвалилось. Пальцы натыкаются на пистолет. Руки, доведённым до автоматизма движением, проверяют магазин. Два патрона. До Цири доносятся звуки борьбы, она выглядывает из-под кузова. В двадцати ярдах от неё двое мужчин пытаются друг друга убить. Черноволосый юноша и матёрый седой убийца, длинный, как сухое дерево, страшный, как дьявол. В руках у обоих блестят ножи, молодой припадает на одну ногу — ранен. Ранен, но не сдаётся. Она присматривается, сквозь налипшую на лицо маску из крови и грязи пытается его рассмотреть. Кагыр. Каким-то блядским чудом выживший «нильфгаардец»... Но у него нет ни единого шанса оставаться выжившим. Ни единого... И пусть. И пусть?       Бонарт валит его на спину и заносит над его лицом нож, хочет разделать, вырезать глаза, отсечь нос, вонзить острие в глотку — Цири слышит его угрожающий, сиплый и скрипящий, как ржавая петля, голос, будто говорят ей, а не стонущему в пыли «нильфу»... И пусть.       Цири стреляет с локтя, удивительно, но попадает туда же, куда и целилась — в седой висок. Бонарт грузно падает прямо на живого ещё «нильфа», тот с трудом выгребается из-под него — весь в крови, шатаясь, встаёт на ноги, будто вовсе не боится, что очередная пуля прилетит в него. А ведь Цири целится. Целится прямо ему в грудь. Чёрт знает, почему она не дала Бонарту его убить, сэкономила бы патрон...       — Цири... — у него голос срывается на звуке её имени.       Живой. А ведь она думала о нём...       Цири снова целиться ему в грудь но палец не слушается сползает со спуска, словно маслом намазанный. Сломанный, сволочь, болит, как преисподняя...       — Цири, я пришёл вытащить тебя. Это безумие, но...       Его тёмную, высокую фигуру освещает свет фар, побитый седан вкатывается на обочину, Кагыр уходит из-под колёс полуповоротом корпуса. Геральт выходит из салона с компактным автоматом в руках, идёт к Кагыру, осматривает с ним труп Бонарта. Цири не верит своим глазам. Чёрт возьми, они заодно! Они вместе пришли её спасать. Долгий же путь проделал этот Кагыр... Цири опускает пистолет. Ей больше не хочется его убивать. Стоит взглянуть правде в глаза, ей и не хотелось его убивать, чёрт знает, почему...       — Цири!       Убедившись что враг обезврежен. Геральт поднимает её с земли, прижимает к себе, режет ножом верёвки. Цири плачет, прижимаясь к отцовскому плечу и сквозь пелену слёз видит Кагыра, маячившего в сторонке, лишнего, одинокого, как столб посреди пустыни.       — «Нильфы» будут здесь через двадцать минут. Трисс Меригольд, моя хорошая подруга. У неё частный аэродром, «Телепорт». Она доставит вас, куда надо. Есть мысли? — он оборачивается к «нильфу», тянет ему свой мобильник с открытой телефонной книгой. Кагыр резко вскидывает голову, жалит её уставшим взглядом, полным трепета.       — Виковаро. Маленькая коммуна на юго-западе Италии. Моя мать родом оттуда.       — Вот и валите туда. Я приеду позже.       — Папа!       Геральт отдирает её от себя и вручает Кагыру, словно бессловестную куклу, неспособную самой за себя решать.       — Нет! Я никуда без тебя не поеду! — Цири смотрит на отца во все глаза, пытается впитать в себя каждую его черту, не веря, что им придётся расставаться снова. Так не должно быть, у неё ещё миллионы вопросов, она так скучала, она столько пережила...       — Я приеду, когда разберусь с этим мудлом Эмгыром.       — Папа!       Ей хочется повиснуть ему на шее и снова ощутить себя маленькой. Забыть обо всём, что было. Вернуть свою жизнь, пусть кочевую, пусть с пистолетом под мышкой, но рядом с ним. А он отдаёт её этому проклятому «нильфу», словно доверяет ему, как себе самому!       — Я приеду, Цири. Забери её, Кагыр. Быстро!       Она чувствует, как пальцы Кагыра смыкаются на её плечах, когда она рвётся вслед за отцом. Как он обнимает её сзади и прижимает к груди её спину, не давая ей броситься наперерез отъезжающему седану. Она обмякает в его руках, когда машина скрывается за поворотом, и гулкая тишина накрывает ночное шоссе, словно колпак. Он не приедет. Он просто выгадывает им время...       — Всё будет хорошо, Цири. Я никому тебя не отдам.       Она плачет навзрыд куда-то в ворот его куртки, вбирая ртом вкус и запах его кожи, бензина и крови, и почему-то верит ему.