Капитуляция

      Очередной выходной. Очередное приглашение расслабиться за бутылочкой пива. И очередное согласие. Если честно, Хосок уже не понимал, когда единственным способом почувствовать спокойствие стал алкоголь. Это пугало. Но и смысла упираться он не видел, ему нравилось находиться в компании своих друзей, а от выпивки в любой момент можно было отказаться и просто наблюдать за происходящим из-под полуприкрытых век. — Хосок-и, к нам сегодня придёт ещё один парень. — Начал диалог Чимин с недавно пришедшим другом. — Замечательно, на одного алкоголика больше. — С широкой улыбкой проговорил Хосок, возможно, его правда забавляла эта ситуация. — Вообще, у него нет сильного пристрастия к алкогольным изыскам, просто он уже знаком со всеми, кроме тебя. — Отлично, теперь будет знать и меня. — Опять улыбка. — Хён, я просто предупреждаю, он иногда бывает слишком прямолинеен. — Отлично, Чимми, это отлично. — Хосок похлопал младшего по плечу, давая понять, что не настроен продолжать разговор, и отправился на ближайшую мягкую поверхность. Сил не было ни на что. Противная трель звонка и предполагаемо новый друг, не приходящий в восторг от алкогольных напитков, уже проходит в комнату. — Эй, парень, ты занял моё коронное место. — Спокойно сказал вошедший. У Хосока по телу пробежал неприятный холодок. Внезапно захотелось выбежать из этого дома, чтобы больше не слышать этот голос. В этом тембре слышалось столько неприязни и неприкрытой ненависти, что становилось обидно. Они ведь только встретились. Или он знал Чона ещё до этого, но тогда, что Хосок сделал, чтобы услышать такую злость, обращённую к нему. Или Хосок превратился в параноика, везде находя причины ненависти в свою сторону как от других, так и от себя. — Не понимаю о чём ты. Каждые выходные это мягчайшее кресло занимает моя прекрасная задница. — Хосок самодовольно улыбнулся, делая глоток пива. — Кстати о задницах. Чими, твоя попа так мило выглядит в этих джинсах. — Спасибо, конечно, хён, но можешь не делать мне комплименты, когда хочешь сказать их кому-то другому. — Чимин мило улыбнулся, направляясь в другую комнату, но остановился у выхода, оборачиваясь. — Юнги-хён не кусайся. Чон, слушающий этот разговор, широко распахнул глаза, удивляясь. Хосоку даже обидно как-то, Чим ни разу не упоминал этого парня в своих рассказах, а эти двое на самом-то деле настолько дружны, что у них уже есть свои фразочки, понятные только им. — Слушай, может, ты встанешь, чтобы я смог оценить насколько прекрасна твоя задница? Хосок закашлялся, давясь своим напитком. Что там Чимин говорил о прямолинейности? Кажется, он забыл предупредить о наглости и о дерзкой напористости нового знакомого. Даже после того, как все собрались, Чон всё ещё чувствовал себя неловко. Казалось бы, нет ничего ошеломляющего во фразе Мина, но он снова и снова прокручивал эти слова в своей голове, не понимая их необходимость в этой ситуации. И если это был способ подкатить, то Хосок будет уверенно избегать этого парня, не позволяя ему стать чем-то большим, чем просто друг друзей.

***

      Медленно, но верно пустела вторая баночка пива, и Хосок всеми силами пытался удержать на своём лице улыбку. Видимо, этот день не его, как и вся жизнь в принципе. Слишком сложно. Совсем не так, как представлялось в детстве. А теперь и последний способ на расслабление машет ему белым платочком с платформы, откуда Хосок уносится в страну, именуемую Повальная рефлексия и поиск смысла. Он уже и не помнил, когда всё так перевернулось, наверное, в момент соприкосновения его разума с реальностью. Такое себе соитие, если честно. Где кнопка отмены? Он был не готов к такому. Вообще было странно воспринимать устройство мира под призмой осознанного взгляда. Хосок всё силился понять, есть ли хоть что-то, отдалённо напоминающее комфортную жизнь и в физическом, и в моральном плане. Тупо, что на этой планете всё происходит через постоянную жертвенность и усердное скручивание собственных костей. Хочешь чего-то добиться, вот тебе дорожка, шагая по которой единственным действием станет перешагивание через себя и собственные чувства. Но даже придя к конечному результату, всё равно останешься с вечным одиночеством и мыслями о том, почему имея то, о чём мечтают многие, не чувствуешь удовлетворения и ощущения, что в жизни всё-таки есть какой-то смысл. Внезапно потянувшая рука, буквально выдернула его из потока этих проедающих мыслей. — У тебя мышцы свело или ты клоун? — Поинтересовался обладатель руки, вытянувшей его из размышлений. И Хосок очнулся только сейчас. Стоящим на кухне, смотрящим на Мина притуплённым взглядом. — Что? — Тебе в кайф сидеть с натянутой улыбкой? — Отчего-то голос этого знакомого незнакомца показался строгим. Хосок мотнул головой из стороны в сторону. — Это, конечно, контратака, но почему ты ничего не расскажешь? Или ты настолько самонадеян, что решил, будто тебя никто не поймёт. Из чёртовых шести человек, найдётся как минимум один. — Мин злился, а Хосок искренне недоумевал из-за чего, и от этого хотелось злиться в ответ. — Если ты намекаешь на себя, в таком случае, всё нормально. Мне не нужны чьи-то советы и помощь. У меня всё в порядке. Хосок уже хотел себе восхищённо зааплодировать. Потрясающе. Великолепно. Даже сам в эти слова поверил. — Звучит так, будто ты себя уговариваешь. Видимо ты действительно клоун с наклонностью причинять себе вред. Причинять вред? Он что, имеет в виду резать своё тело? Не замечая за собой чрезмерной резкости, Чон оттягивает рукава худи и подносит гладкую кожу руки к лицу Мина. — Я что, похож на больного? Видишь, блять, всё чисто, без единого шрама. — Слова были почти ощутимо наполнены колющей желчью. — Ты сейчас унизил всех тех, у кого они есть. Не говори так. Неосознанно ты можешь толкнуть кого-то на более прогрессивные действия. Это не игра. Это важно и серьёзно. К тому же я ещё не видел твоё тело, откуда мне знать, что ты скрываешь. — Только давай ты меня не будешь учить жизни, мудрец? Как-нибудь без тебя разберусь. Я в полном, сука, порядке. А у тебя вероятно проблемы с рвущейся наружу никому не нужной заботой. Неожиданно шумно втянув в лёгкие воздух, Хосок покинул кухню, а после и квартиру, кидая друзьям нервное: «Я домой». Почему Чимин не предупредил, что Мин невыразимо проницательный? И зачем так резко реагировать? Значит, всё-таки есть проблемы, да, Хосока? И непонятно, то ли это разум стучался к Чону, то ли это кинул ему в след Юнги. Наверное, нужно просто дать себе отдохнуть, в том числе и от людей. Чимин нагнал Хосока уже на лестничной площадке, обеспокоенно вглядываясь в лицо друга. — Хён, что с тобой? — Таким жалостливым тоном спрашивает Чимин, что хочется растворить себя где-то под толщей асфальта, только бы не слышать это. — Всё хорошо. — И сам уже не верит в этот бред. Так и хочется заорать во всё горло: «Мне, блять, плохо! Чёртовски плохо! Помогите мне!» И содрогаясь в рыданиях, схватиться за кого-то, как за последнюю возможность выбраться из этой пучины. Но он не знает причины этих ощущений, не понимает, почему в последние дни чувствует либо пустоту, либо ноющую боль, расползающуюся по костям и застревающую где-то в области солнечного сплетения. И хочется лишь разодрать грудную клетку да так, чтобы были видны рёбра и раскрошить их к чертям, чтобы новая острая боль заменила этот тянущий, неприятный зуд. Хосок не знал и не понимал, а поэтому самым простым решением было стерпеть это, слепо надеясь, что всё пройдёт. К тому же не было никакого желания объясняться перед кем-то, пусть даже и перед самым прекрасным и понимающим другом, не было настроение так же, как и на то, чтобы что-либо отрицать. А ещё где-то в сознании вопила мысль, что ему необходима эта банальная любовь. Чтобы хорошенькая девушка встречала его тёплыми объятиями, дарила нежные поцелуи. Чтобы были все вот эти вот до невозможности милые прогулки и просмотры фильмов под одним пледом, тёплые кружки чая в озябших пальцах и обязательно долгие понимающие взгляды. Чтобы они топили друг друга в ласке. Просто до покалывания в пальцах хотелось, чтобы ему позволили любить и любили бы в ответ. И возможно от этого было бы чуточку лучше. Чон ненавидел себя за эту слабость. Любовь — это слишком обременительно. И к тому же из всего, что у него имелось сейчас — это кучка взбалмошных, горячо любимых друзей и дурак-хён со своими гейскими шутками. — Всё абсолютно нормально, Чимини. Хосок не нашёл ничего лучше, чем решение на время закрыться ото всех.

***

      Выдыхая никотиновые облака, парень натягивал на окоченевшие пальцы тёплое худи и медленно приближался к своему дому. Он не был уверен, что помещение, где он спит и временами ест, можно так назвать. Скорее это место его обитания. У него вошло в привычку придираться к словам. — Ты уже и куришь? — Шуршащий голос раздался где-то около затылка, но курящий парень даже не предпринял попытки остановиться или ответить, зато ощутимо вздрогнул, возможно от неожиданности, возможно из-за тембра с мягкой укоризной. — Долго будешь от нас скрываться? — Голос всё так же звучал за спиной парня с почти докуренной сигаретой. Вопрос был снова проигнорирован. — Хосок, блять, я с тобой разговариваю. — Ладонь с длинными пальцами хватается за плечо, с нажимом разворачивая преследуемого. — Отъебись. Мин. — Почти рычаще отзывается последний. У Хосока возникло нестерпимое желание потушить догорающую сигарету о ладонь навязчивого хёна. Или о свою, чтобы почувствовать хотя бы крупицу чёртового тепла. Он находился в какой-то невероятно тревожной оболочке, на что его организм холодил кожу и отзывался постоянно блуждающими по телу колючими мурашками, появление которых ощущалось почти болезненно. — Я бы начал тебе сейчас читать нотации, но я понимаю… — Мин, ты реальной тупой? Катись со своим пониманием и помощью в задницу. — Оборвал фразу Юнги Хосок. — Только если в твою. — Иди нахуй, Мин. — А ты меня приглашаешь? — Ёбанный клоун. — Клоун тут только ты, Хосок-а. — Уходи. — Чон вздохнул. — Уходи или я тебя ударю. — Давай, может легче станет. — Как-то криво усмехнулся Юн, а потом свистяще втянул в себя воздух. — А если серьёзно, успокойся и давай поговорим. Хосок достиг той точки невозврата, когда уже некуда прятать накопившуюся ненависть, а Юнги так некстати оказался рядом. — Хватит лезть туда, куда тебя не просят. — Чон больно тычет пальцем парню напротив в грудь. — Хватит копаться во мне и в моей жизни. — Малыш, я ещё и не пытался лезть. — Мин тянется к руке, продолжающей вбиваться в его грудную клетку, но не успевает даже дотронуться, с трудом удерживаясь на ногах из-за удара, пришедшегося ему в где-то между виском и скулой. Эту часть лица как будто облили кислотой. — Не прикасайся ко мне, педик. — Цедит сквозь зубы Хосок, не смотря в сторону Мина. А у того тонкая струйка крови, стекающая по лицу и абсолютно расслабленное выражение, словно: «Видите — спокоен как! Как пульс покойника», Но не все знают, что «сын болен и у него пожар сердца, и от этого ему уже некуда деться». А Хосок уходит, дыша слишком загнанно, ощущая накатывающую волнами истерику. Этим вечером Чон разбивает костяшки так сильно, что капли крови после остаются желтыми разводами на светлых обоях.