когда корабли возвращаются домой

Прощания — смерть от тысячи порезов. Куроо впервые понял эту истину, когда ему было пятнадцать, а его мать уехала куда-то далеко, даже не сообщив. История любит повторяться. Ойкава Тоору покинул его однажды ночью, без всяких объяснений. И — как и его мать, — не вернулся. /// Иногда Куроо просыпается от воспоминаний. Они — метеоритный дождь — красота, но губительная красота, — обрушиваются разом и внезапно. Наверное, Ойкава прав. Они встретились, когда ему разбили сердце — как Куроо мог быть столь слеп и очарован, что решил, будто одна поездка и ночь залечат сломанные кости и поменяют цвета в его груди с арктически-голубого на золотой? — Ещё раз так напьешься, я тебя домой не потащу, Тетсуро, — Дайшо раздвигает шторы и холодный свет льётся прямо Куроо на лицо. Тот стонет и утыкается носом в подушку. Он не помнит, во сколько вернулся домой. Во сколько его вернули домой. — Прости, — без капли раскаяния бормочет он. Извиняться перед Дайшо — гиблое занятие. Тот фыркает. В два шага подходит и сдергивает с него одеяло. — Эй! — Куроо пытается поймать его край, но Дайшо уже ловко подтянул его к себе. — Ты реально злой. Я тебя осуждаю. — Спасибо, — сухо благодарит тот. — А теперь поднимайся. Я не нанимался таскать тебя от клуба до клуба. — Ты мой менеджер, — вяло говорит Куроо. — Я тебе за это и плачу. — Ты мне платишь за то, чтобы я следил, чтоб ты себе, кретин такой, голову не разбил о стену? — голос Дайшо срывается в угрожающее шипение. Он зол. Куроо знает его достаточно хорошо, чтобы мгновенно понять, что сейчас никакие шутки не прокатят. — Я извинился. Мне правда жаль, — он вздыхает. — О Тоору… Дайшо меняется в лице. Не то изумление, не то раздражение — словно перед ним препарируют лягушку, а та ещё живая. — Ты его не вернёшь, — холодно говорит он. — Ойкава Тоору исчез в конце лета, и никто не знает, где он и что делает. Куроо знает это всё. Может быть, поэтому, напиваясь, он отчаянно ждёт, что Ойкава сейчас появится рядом с ним — материализуется сотканным из всех желаний и тоскливых несказанных слов, — и скажет, что ему жаль. Что он совершил ошибку. Но алкоголя недостаточно, потому что Куроо прекрасно знает: Ойкава ушёл навсегда. — Напиши песню, — вдруг говорит Дайшо спокойно. — Ты актер, я знаю. Но когда мы были в старшей школе, ты баловался таким. Иногда Куроо забывает, что Дайшо был с ним с самого начала. Назойливая, плюющаяся ядом змея, что тенью следует за ним уже двадцать лет. Куроо кивает. — А сейчас поднимайся. Поедем завтракать. Он может притвориться, что всё хорошо, даже если это тотальная ложь. (тысяча порезов — вот его удел) /// Ойкава говорил: такая любовь как у нас случается один раз за всю историю. И у него смеялись глаза. Тогда Куроо думал, что это правда. Сейчас — что это чертова насмешка, потому что всё, что они с Ойкавой теперь делят — это огромный город, никому не принадлежащий. Может быть, поэтому Ойкава так и любит Токио. Ведь он — отражение всей его сущности. /// Куроо дописывает первый куплет в машине. Косится в сторону Дайшо. Тот за рулём выглядит расслабленно. Барабанит пальцами — кашемировые перчатки карамельного цвета, — по рулю. Время от времени рассеянно подпевает песне, которую крутят по радио. Дайшо умеет очаровывать, несмотря на резкие черты лица. У него слишком острый длинный нос. В школе Куроо шутил, что это наследие буратино, следовательно, Дайшо много врёт. А уж когда он щурится, становится просто стрёмно. Но почему-то люди его обожают — а он вертит ими как хочет, умело подводя всё к тому, что нужно. Нужно для Куроо. Странно: они всю жизнь ругаются — однажды Куроо едва сдержался, чтоб не бросить в него вазу, — но первым, кто приехал к Куроо той ночью, был Дайшо. Первым, к кому пошёл сам Дайшо, когда у него умерла мама, был он, Куроо. Он смотрит на светофор и спрашивает: всё ли будет хорошо? Тот мигает жёлтым. Ясно. Плавно машина двигается с места, и Дайшо выезжает к Сибуе. — Заедем купим латте? — Как хочешь. — Деньги-то твои. Даже не думай, Тетсуро, что я буду платить за твой кофе своими деньгами. То, как Дайшо произносит его имя — мягкая издёвка, словно бечёвкой лёгких касается, — всегда пробирает до костей. Таким голосом можно зачитывать смертный приговор. За таким голосом, как сказал однажды Ойкава, можно пойти на войну, даже зная, что с неё не вернёшься. — Кенма, кстати, хочет встретиться. — О, Козуме вернулся из Венеции? Ну, январь у тебя свободен, встречайся хоть сегодня. — Пойдешь со мной? — Я твой менеджер, а не нянька. Ты мой друг, хочет сказать Куроо, но прикусывает язык. Это будет очень глупо. — Считай, что это деловая встреча, — неохотно произносит он. Дайшо смотрит в зеркало заднего вида, и Куроо ловит его улыбку. Ту редкую настоящую улыбку. — Считай, что убедил меня, — он фыркает и переводит взгляд на дорогу. /// А в пятницу Куроо видит Ойкаву. Тот смеётся над чьей-то шуткой. Смешно, но Куроо кажется, будто он ещё слышит его смех. Его отголоски. Далёкое эхо из дома, где они дрались подушками и хохотали из-за сериала. Ойкава выглядит… лучше. Здоровее словно. Как будто та тень, что держала его за горло, развоплотилась благодаря тому человеку, с которым Ойкава сидит в машине. Дайшо разговаривает по телефону. Что-то терпеливо втолковывает человеку. Не то это связано с договором на съёмки в рекламе для шампуня, не то с новым сценарием для дорамы, в которой Куроо предложили сняться буквально утром. Красный свет светофора сменяется на жёлтый. Ойкава смотрит прямо на него — взглядом мажет, и Куроо вздрагивает, — но не видит. Окна затонированы. Куроо отворачивается. Это всего лишь тысяча порезов. /// В конце января Куроо добивает песню, а Дайшо притаскивает ему две подушки с принтом волков. — Это что, — сухо интересуется Куроо. Тот ухмыляется. Падает на диван и довольно откликается: — Это чтоб ты лежал и преисполнялся в своём сознании, дорогой. Куроо фыркает. — Убедил. Хотя по-хорошему, надо бы тебя вместе с этими подушками с лестницы спустить. Дайшо не отвечает — телефон противной трелью на весь дом, — и отходит на поговорить. Куроо берёт одну из подушек в руки. Когда Ойкава оставил его — небрежно за дверь с кованым засовом и миллионом замков, — он чувствовал себя так, будто причинял вред, как какой-нибудь наркотик. Но, может, всё совсем иначе. Ведь он никогда не знал Ойкаву по-настоящему. И никогда уже не узнает. Что было в его голове и с чем он так отчаянно пытался сражаться? — Так, мне надо по делам, — Дайшо подхватывает пальто со спинки стула. Тот опасно кренится. — Я заеду вечером. Не вздумай идти в бар, понял? Мне достаточно всего того, что о тебе понаписали осенью. Куроо неохотно кивает. — Мне сделать ужин? — Не сожги плиту. И моё полотенце. — Ты мне его подарил. — Без разницы. Все, я ушел. Дайшо исчезает за считанные секунды. Куроо подходит к окну и смотрит, как он с кем-то бурно ругается по телефону, пока в карманах пытается отыскать ключи. Ему на голову падает снег. Изящная неброская корона из природной бриллиантовой крошки. В конце концов, Дайшо хлопает дверцей, зажигаются фары, и он быстро выезжает со двора. Куроо включает себе прохождение death stranding и сам не замечает, как проваливается в сон. Его будит Дайшо спустя два с половиной часа. Во всём доме темнота. Густая, она заполняет собой каждую комнату. Спросонья Куроо думает, что этот дом слишком огромен для него. — Поднимайся, — Дайшо ещё раз трясёт его за плечо. Ноутбук уже разрядился и выключился. — Будет болеть утром шея, не говори, что я тебя не предупреждал, — мстительно добавляет он. Куроо закатывает глаза, но послушно поднимается. Дайшо выглядит уставшим. От его прилизанных волос осталось одно воспоминание. — Проблемы? — А? Не, не совсем. Накладки из-за невыплаченной неустойки твоим прошлым агентством. Разговаривал с твоим адвокатом, сказал, что если они повторно подадут в суд, то мы пятьдесят на пятьдесят: можем проиграть, а можем выиграть. Сам понимаешь, новый суд наложит огромный отпечаток на все твои проекты, поэтому нам нужно найти лазейку. Дайшо зевает. Его речь плавная и точная. Никаких излишеств — конструкции и блоки, что крепятся одно к одному. — Мне помочь? Дайшо проводит рукой по его волосам. У него странное выражение лица — нетерпение и отстранённость, словно он не может определиться. — Я позвонил Мике, — в итоге говорит он, пока Куроо переодевается в пижаму. — Разберусь. Дайшо не говорит: не волнуйся. Дайшо не говорит: ты бесполезен. Дайшо не говорит: какая помощь, ты близок к алкоголизму. Он говорит: — Отдыхай. Уже очень поздно. Я заеду завтра после обеда. /// А в марте Куроо начинает отпускать. Да, Ойкава коснулся: Его сердца, его бёдер, его тела, его души. Сложно найти хотя бы что-то в себе — и в окружающем пространстве, — на чём Ойкава бы не оставил свой след. В том, как звучит гитара. В том, как на улице накрапывает дождь — длинная долгая капель в память о лете и его трагедиях, — размывая улицы. В том, как дым от сигареты разбивается о невидимые преграды и разваливается — словно Ойкава здесь, с ним рядом на пороге, стоит, прислонившись к его плечу. От его волос пахнет цитрусовым. Он говорит: не хочу хранить секреты, лишь сохранить тебя. И улыбается. Иногда Куроо думает, что никогда не оправится от этого. Что однажды столкнётся с ним — мимолётная встреча — часы разлуки и первых улыбок оборачиваются вспять, — и всё полетит к чёрту. Он думал, что может назвать Ойкаву соулмейтом. Тем, кто проведёт с ним многие годы — это было беспричинно и быстро — сорваться с трассы — осколки и небо, яркое-яркое, — и в это верилось. Но оказалось, что Ойкаву Тоору так сложно любить. (Куроо отдал ему: своё доверие, свою любовь и своё время — без остатка и сделал бы это вновь, и вновь, и вновь; Отдал так много, но этого оказалось недостаточно; Но от этого не умирают, а значит — быть весне) /// Куроо выпускает песню в середине мая. Токио утопает в зелени и очнувшихся от долгого сна людях. Дайшо смотрит на него так, как смотрят на небо, выискивая северную звезду. Даже если он сам не скажет об этом, это неважно. Теперь Куроо видит это так же ясно, как и фотографии в ультра эйчди. Куроо больше не хочет думать о тысяче порезов, даже если эта рана всегда будет болеть, и тревожить, и раздражать, и выводить из себя, и разбивать. Он говорит: — Отпразднуем выход песни? Дайшо фыркает. Ещё немного и вновь наступит лето. Куроо думает о нём, и на крошечную секунду — большой взрыв и сверхновые вспышкой, — внутри ничего болит.