когда корабли возвращаются домой

На заднем сидении такси они пытаются пить ликёр, но только выплёскивают его на себя. Ойкава слизывает каплю с запястья. Иваизуми смеётся: — В фильмах это выглядит… иначе. С тебя мне просто смешно. — Да-да, — ворчливо отзывается Ойкава, — я цирк. Свет фонарей, мелькающих за стеклом, складывается в тусклую дорогу — едва различимым указателем, что к дому не протоптанной тропой ведёт. Чем ближе они подъезжают, тем ниже и ближе становятся дома. Машина петляет по запутанным нешироким улочкам. Переплетения широких и узких дорог похожи на паучью сеть. То тут, то там мелькают небольшие кособокие заведения, где делают барбекю. Даже ночью можно уловить аромат специй и мяса. Редкие кусты, с которых листья с тайными посланиями уже разлетелись, искривлёнными пальцами своих ветвей тянутся к редким прохожим. Они проезжают мимо кладбища, и Иваизуми фыркает. Его дом совсем небольшой, с деревянным забором, выкрашенным в темно-красный. Вдалеке начинает лаять собака. Иваизуми зевает и сонно оглядывается, пока Ойкава расплачивается с водителем такси. — Как-то маловато для тебя, — замечает Иваизуми, когда Ойкава отпирает дверь. Тот закатывает глаза. — Нормально. Мне места хватает. Иваизуми неуверенно топчется на месте. Под его ногами весело скрипит пол. Ойкава включает свет. За время поездки алкоголь из него слегка выветрился. Осталась лишь мутная дымка в голове и бесконечное желание ничего не делать. — Тебе завтра надо на съёмки? — зевая, интересуется он. Иваизуми — зеркально — тоже начинает зевать. — Неа. Завтра и послезавтра выходные. — Классно. Господи, Ива-чан, сейчас я в себя приду и постелю тебе. Иваизуми подходит и бодает его в плечо. Ойкава рассеянно ерошит ему волосы. Они у него чуть жёсткие, на концах секутся. Новый дом. Новое начало. Их история с Иваизуми — чистый лист на столе. Ещё не написанная песня. Постепенно все пробелы заполнятся вязью историй — с выдержанным вином, вдумчивыми разговорами и сонными объятьями по утру — уткнуться носом в затылок и пропасть, — и Ойкава не может дождаться этого. — Идёт бычок качается… — Я тебя сейчас ударю. — Мы едва начали встречаться, а у нас уже насилие в отношениях, Ива-чан. Он произносит это с таким трепетом — колибри и соловьи по весне, — что Иваизуми слегка кусает его за плечо. — Никакого насилия. Ойкава дует на прядку его волос над ухом. По шее Иваизуми бегут мурашки. Надеюсь, я никогда его не потеряю. — Пошли, горе луковое, найдём тебе место для сна в моей хибаре. /// Прошёл уже месяц с тех пор, как Ойкаву Тоору видели на улицах Токио. Люди теряются в догадках такого поступка, а любители конспирологии считают, что его похитили. /// — Меня похитили! — торжественно восклицает Ойкава. В искусственном белом свете телефона его лицо выглядит пугающе бледным. — Да ладно, — скептично отзывается Иваизуми, стягивая куртку. — И кто? Ойкава задумчиво трёт переносицу. — Возможно, пришельцы. — Ага. Видимо, я — это пришельцы. — Относись серьёзнее к этому, Ива-чан! — Да-да, Тоору, я серьёзен. Они оба делают вид, что имя — просто имя. У Ойкавы позорно краснеют мочки ушей, и он прочищает горло. — Так… я сделал тофу. Будешь? Иваизуми смотрит на него — горстями черпать свет и пить, — а потом вздыхает. — Это вообще съедобно будет? Ойкава неуверенно смотрит в сторону кухни. — Ну, не умрём точно. Двадцать пятое сентября. День умирающей апельсиновой цедрой цепляется за крыши домов. Иваизуми рассказывает новости о съёмках. Ойкава смеётся и делится историями с записи последнего альбома. Уже почти три месяца, как он ни строчки не написал. Пока Иваизуми моет посуду, Ойкава болтает с Акааши о планах на будущее. Ничего серьезного — слова пусты и бессмысленны. Он не собирается возвращаться в индустрию, пока не вернёт себя. — Хорошо, — Иваизуми вытирает руки о полотенце. — Время стандартных вечерних разговоров. Они придумали это в первую ночь. Ойкава не хотел стыдиться того, что любит — а для этого нужно начать говорить. Говорить и не бояться, что от тебя отвернутся. — Каждый раз это звучит максимально уныло, — сообщает Ойкава ворчливо. Падает на диван, прижимая к груди подушку с единорогом. Иваизуми трогает его за лодыжку. У него горячие пальцы. — Плед? — Да я согреюсь, садись уже. Ойкава делает вдох. По списку они сегодня обсуждают книги. Всё начинается с неловкого — Иваизуми терпеливо задаёт вопросы, Ойкава односложно отвечает. Потом разговор набирает обороты. — ...и Эарендиль стал звездой, которая ведёт моряков домой через бурные дожди. Иваизуми улыбается. Его улыбка — лучше любого сильмарилла. Драгоценнее любых сокровищ. — Думаю, я поражён тем, насколько ты подробно помнишь все эти истории, — говорит он. Тихая гордость. Ойкава слегка перемещается и укладывается к Иваизуми на колени мурчащим котом. Он сразу запускает пальцы ему в волосы. — Я люблю читать, — задумчиво произносит Ойкава. — Но однажды до интервью мне сказали, что лучше не строить из себя умного и не заморачиваться о сложных вещах. Ойкава-кун, вы должны понимать: вы выступаете в качестве развлечения. Зачем забивать голову людям ненужной ерундой? Это воспоминание — искрящая проводка. Оно больно бьёт и медленно затихает под пальцами Иваизуми. Под его касаниями любая боль делается ничтожной. Нет, люди не могут спасти друг друга. Но люди способны помочь друг другу найти путь и стать опорой в этом спасении. Иваизуми не спасает Ойкаву. Иваизуми помогает Ойкаве самому спасти себя. /// У Ойкавы подгорают блинчики. У Акааши подгорает жопа. — Не могу поверить, — спокойно говорит он. Этот его тон — лава. — Ты начал встречаться с Иваизуми и не сказал мне. Ойкава пытается подцепить лопаточкой угольно-черный край блина. Тот ловко соскальзывает обратно в сковороду. Весело шипит. Акааши тоже так умеет шипеть — красиво и пугающе. — Потому что это секрет, — наконец отвечает он и тут же расправляется с блином. — Если хотел самые горячие сплетни, мог бы спросить. Акааши громко вздыхает. Обычно он просто показательно молчит — осознай, где ты обосрался и докажи, что осознал, — но сейчас, видимо, от нервов-канатов — тонкие белые нитки. Такими Ойкава штопает костюмы своей лжи. — Я пытаюсь спрятать нас, — весело сообщает Ойкава. — Понимаешь, я говорил это ему и скажу тебе: этот мир обожает разрушать вещи. И чем лучше эта вещь, чем важнее, тем больнее тебе будет, когда мир о колено разломает это всё. Я буду прятать нас от мира так долго, как только смогу, Акааши. Пусть, блять, подавится. За окном кто-то остервенело давит на клаксон. Не то пробка, не то ребёнок играется. Может быть, у его родителей нет времени разбираться с ним. Ойкава рассеянно чешет кончик носа. Аккуратно зачерпывает из кастрюли тесто и вспоминает, что говорил Иваизуми: не доливай повторно, постарайся растрясти плавными, но быстрыми движениями всё по сковороде. Он улыбается, даже не замечая этого. Вечереет. Приходится плотнее занавесить шторы — тёмно-зелёные, золотистая кайма внизу и ярко-алый мелкий цветок до центра, — и включить свет. Несмотря на то, что дали отопление, пол ещё не начал нормально прогреваться и стоять босыми ногами слегка прохладно. Ойкава залезает в один из шкафчиков — одна дверца чуть длиннее другой, — и сосредоточенно выискивает там кориандр. Корицу. У этого мира нет прав — пьяный, он постоянно влетает в кювет — тысячи осколков — в оскале рот кривой линией — и все раненые, и ранившие. Нет в этом никакой справедливости, да и мира, в общем-то, тоже. Есть только гадливая случайность — и вот старая схема: кювет, осколки, а небо почему-то голубое-голубое, как акварельная вода. — С ним как-то проще понимать, что вот всё вокруг еще не один раз тебе подножку поставит. Понимаешь? — Ойкава зорко следит за блином. — Ты говорил, что с Куроо Тетсуро легче переносилась тщетность бытия, — сухо откликается Акааши. — Не вижу разницы. Ойкава фыркает. Осторожно — горячий блин, раскаленная сковородка в миллиметрах, — пальцами подцепляет край блина и, помогая лопаткой, переворачивает его. — Мне с Хаджиме не “переносится”, — Ойкава чуть не роняет лопатку, изображая кавычки в воздухе. — Ну, ладно. И переносится тоже. С Тетсу… было иначе. С ним я забивал на то, что сейчас-то мне на голову упадет десятитонная кастрюля с творогом… — Во-первых, не бывает таких кастрюль. Во-вторых, это называется цистерна. В-третьих, они не падают с неба. — Слушай, тебе так нравится портить мне мои заумные метафоры? — Логические ошибки не люблю. Продолжай. Ойкава фыркает. Он слышит — по голосу, — и чувствует — по тому, как дышать стало легче, — что Акааши окончательно успокоился. — А с Хаджиме я знаю, что она может упасть. И есть два варианта, — он чуть убавляет газ. — Либо эта кастрюля… — Цистерна. — ...кастрюля, — недовольно глянув на Акааши, продолжает Ойкава, — падает нам с ним вдвоём на голову, и мы как миллениалы учимся плавать в твороге рука об руку, либо мы ищем способ в эту хренову секунду, когда Аннушка проливает масло… — Я не поспеваю за твоей мыслью. Кому-то оторвёт голову, судя по всему. — Да, но это спойлеры, дорогой, — Ойкава фыркает. — Так вот. Либо мы ищем способ в эту хренову секунду, когда Аннушка проливает масло, оказаться на другой стороне дороги. Тоже вместе. Понимаешь? Ойкава — если выкладывать карты и становиться чуточку гриффиндорцем, — просто знает, что если в момент страшной трагедии они будут вдвоём — трагедия станет чуточку меньше. Так тени деревьев перестают пугать, когда восходит солнце. Акааши вздыхает — тихо и устало — и говорит: — Делай, что хочешь. Мне блинчик перепадёт? Ойкава смеётся. Даже легкая дрожь окончательно пропадает из его пальцев. (он уже тогда знал: если однажды они с иваизуми сядут на разные поезда, а в их вагонах погаснет свет, то это станет той раной, что никогда не заживёт; она — благословение и проклятье — вечное напоминание о том, что ты умеешь чувствовать, и иногда это ужасно) /// Акааши остаётся на ужин и терпеливо выслушивает всю историю. Медленно морщинка меж его бровей разглаживается. Это — лучший знак за весь вечер. — Ладно, — он отпивает чай. С кухни они перебираются в малую гостиную. Здесь восхитительный ковёр аквамариновой расцветки. Он занимает практически половину пространства. У него длинные ворсинки и Ойкава обожает лежать на нём, пока читает книжки. Акааши занимает диван, а Ойкава — с ногами, в плед завернувшись, — кресло. От него пахнет сандаловым маслом, что само по себе интригующе. Они сидят в тишине — не гнетущая и не содержащая в себе томления и волнение, — пока Ойкава не начинает клевать носом. — Когда-нибудь тебе придётся вернуться, — вдруг говорит Акааши. — Не потому что деньги кончатся, на авторские отчисления ты вполне можешь жить спокойно. Ойкава прикрывает глаза и представляет себе многоэтажный дом, где мог бы жить через многие годы. Коридоры-палубы — длинные и узкие. Словно идёшь по кораблю, что плывёт в неизвестность. Облупившаяся краска — например, светло-серая, — на стыке стен. Двери с ковриками. На них иногда спят дворовые кошки. Они лениво поглядывают на курьеров и почтальонов, что приносят свежие газеты. Новости внешнего мира. Из окон не видно неба — большого, утекающего куда-то за пределы домов, — и приходится гадать, какого оно цвета сегодня. Крошечные квартиры. В прихожей три крючка и две вешалки. Половицы сонно поскрипывают под ногами. — Я знаю тебя, — продолжает Акааши. — Ты любишь петь. Ты любишь рассказывать истории. Любишь яркую сцену, когда от света софитов слезятся глаза. Любишь сидеть в студии и с продюсерами перебирать биты, выискавая нужный. Ты зачахнешь без этого, Ойкава. Тот рассеянно водит пальцем по подлокотнику кресла. Вычерчивает незамысловатый узор. — Не сейчас, — мягко отвечает он. — Я знаю, что пишут. После того, как мы выиграли дело, а в интернет слили переписку Кисе, меня действительно перестали так уж освистывать. Даже извинялись. Он замолкает. Становится слышно, как на кухне из крана капает вода. Её капли глухо разбиваются о край тарелки. — Но я так скучал по покою, — признается Ойкава. — Я устал делать вид, что у меня всё в порядке. Если бы не Ива-чан, я бы… Он не знает, что было бы. Эта грань артист-человек — во что бы она превратилась? Акааши вздыхает. — Как поживает Бокуто? — резко переводит тему Ойкава. — Я знаю, что у вас вроде как начали складываться отношения ещё в мае, но потом… как он? Как вы? Акааши мрачнеет. — Ты знал, — медленно говорит он, — что Бокуто-сан и Куроо — лучшие друзья? Ойкаву парализует. Ледяная вода потоком обрушивается на него. — Что? Акааши ничего больше не говорит, но в этом и нет нужды. Конечно. Ойкава с тоской думает о том, что не случится. О совместных посиделках. О Куроо. Об истории, что не имеет сослагательного наклонения. — Не делай этого, — вдруг говорит он, — не разрушай то, что может между вами быть, только из-за меня. Я достаточно палок в колёса всем навставлял. Тетсу не такой человек, он не воспользуется тобой, чтобы добраться до меня. Акааши не отвечает, но его губ касается слабая улыбка. /// В ноябре начинается снег. Он, тайком прокравшись, за одну ночь укутывает город в белое. В свете солнца кажется — бриллиантовая пыль. Иваизуми заканчивает съёмки. Они проводят много времени вместе, гуляя по северо-западному Токио. Иногда Ойкава заранее гуглит адреса крошечных кофеен, что прячутся во дворах, а иногда просто говорит: мы пойдём сюда. Это удивительно — тепло, что измеряется не температурой, но любовью. — Хм, по виду, она похожа на женщину, которая любит своих детей, но в то же время, я думаю, она очень строгая, — говорит Ойкава. От холода у него раскраснелись щёки. В этот раз Иваизуми предложил остановиться в кафе с лимонно-желтой вывеской. Стоило открыть дверь, как зазвенел колокольчик и на них рухнул аромат выпечки. Разговоры людей сливались в одно огромное пчелиное гудение. — Думаю, у неё много друзей, — задумчиво произносит Иваизуми. — Видишь морщинки около глаз? Она много улыбается. — Или просто любит комедии, — со смешком отвечает Ойкава. Перед ним на тарелке лежит "птичье молоко". Свой обед — шашлык из баранины и рамен с морепродуктами, — они уже успели съесть, обсуждая и придумывая людям жизни. — Или так, — соглашается Иваизуми. — Хм, я думаю… она учительница в школе. Преподаёт историю. — И устраивает внеплановые тесты, — подхватывает Ойкава. Этой тайной — я люблю угадывать, какой жизнью живут люди, — он поделился с Иваизуми в начале октября. Тот фыркнул и сказал, что это, должно быть, очень весело. С тех пор они так и развлекаются — придумывают жизни другим людям. — А этот парень… думаю, он играет в музыкальной группе, — Ойкава кивает в сторону юноши. Тот сидит в наушниках. Ногой отстукивает ритм. — Ты это по гитаре определил? — беззлобно поддевает Иваизуми. Ойкава улыбается и делает глоток своего кофе. Арахисовый раф. Иваизуми каждый раз немного морщится — для него это слишком сладко. Пенка остаётся над верхней губой. — Может быть, он тоже ищет себя, — говорит Ойкава беззаботно. Улыбка медленно гаснет на губах. — Можем ли мы на самом деле найти себя, Ива-чан? Иваизуми рисует на столе восьмёрки. Восьмёрки — градиент от тёмного золота к насыщенному виридану. Если её перевернуть, она превратится в бесконечность. Возможно, восьмёрки и придумали, пытаясь заключить её в пределы цифры. — Нет, — в конце концов отзывается Иваизуми. У него плавные движения. — А ещё мы все обладаем одной общей чертой. L'esprit d'escalier. Ойкава хмурится. По тому, как мягко — несмотря на явный акцент, — звучат слова, он делает вывод, что это французский. Он никогда не интересовал Ойкаву. Язык не поддавался ему и звучал слишком чопорно. Никакой летучести и плавности — сплошные ветки, что некрасиво хрустят. Иваизуми тихо смеётся, видимо, заметив его недоумение. — Эффект лестницы, — поясняет он. — Когда ты осознал что-то слишком поздно. Когда правильный ответ, который ты искал так долго в нужную секунду, приходит, а момент нужды в нём уже упущен. Ойкава откидывается назад. На него обрушивается поток эмоций — циклон и северный ветер — дети ищут ответы и не находят, — и он некоторое время сидит и просто смотрит на Иваизуми. Чего ты желаешь? Чтобы его отвели домой. Чтобы счастье никогда не кончалось. Чтобы вечно стояла весна, а лепестки сакуры устилали дороги. Нет. — Эффект лестницы, — тихо повторяет Ойкава. Он спускается вниз и от его шагов разносится гулкое эхо. Лестница не кончается. Чего ты желаешь? Чтобы это всё закончилось. Ойкава поднимает голову и ищет ответ. Даже если сейчас слишком поздно — Куроо уже не услышит, момент безнадёжно упущен, — он хочет сделать это для себя. Сверху льется свет. Арктический, яркий. Кто-то перегибается через перила и машет ему рукой. Может быть, это он сам, нашедший ответ. Или — задавший. — Твой кофе остынет, — замечает Иваизуми, и Ойкава моргает. — Я желаю найти дом, — бормочет он, — и обрести себя. Иваизуми приподнимает брови. Мимо них проходит женщина. До них долетает "да, студенты не сдали тест. Эпоха Мэйдзи им…", и Ойкава смеётся. — Это ответ, — говорит он. — Тетсу спросил, чего я желаю. Думаю, я нашёл ответ. /// Третьего декабря они покидают Токио. Иваизуми берёт напрокат машину — сузуки матово-черного цвета, — и они сидят три дня, выбирая себе маршрут, по которому поедут. — Если бы мы ехали по маршруту Токайдо из Токио в Осаку, было бы прекрасно, — ворчит Иваизуми, — но нет, ты хочешь на машине. Зимой. — Ой, не бурчи, — отмахивается Ойкава. — Сейчас наметим всё. Он звонит в infinity hotel osaka nishikujo и бронирует там номер на четыре дня, приходя в восторг от того, что там ещё есть свободные места. — От него близко до парка юниверсал, — объясняет Ойкава. — Почему не район Дотонбори? — Иваизуми вытаскивает их карту из-под кружки с кофе. Ойкава накидывает на плечи плед — мёрзнет, а без носков всё равно ходит, — и поучительно говорит: — Ты меня извини, но если нас там сцапают, будет не очень здорово. А нас сцапают. Мы туда обязательно наведаемся как-нибудь вечером, но жить там? Уволь. Они отмечают крестом — круг замкнулся, ведь несколько месяцев назад Ойкава отметил крестом место, где им с Куроо предстоит распасться навсегда, — несколько мест в Осаке. На юге — святилище Сумиёши Тайся. Чуть севернее вокзала — район Китаку. Спорят о том, стоит ли задержаться в Осаке чуть дольше. Всё заканчивается, когда Иваизуми звонко чмокает Ойкаву в нос, и тот уступает. — Четыре дня так четыре дня, — бормочет он. Он проводит пальцем по пути шестой национальной дороги. От Токио до Сендая чуть больше трехсот сорока шести километров. Эта дорога как пронырливая змея — через горы, над реками и рядом с океаном, — начинается с Чуо и проходит через Иваки и Ватари, через Ишиоку и Ивануми, где и заканчивается. Она проходит по мосту Самегава, а после реки Натсуи — развилка. Можно продолжить ехать к Сендаю, а можно по триста девяносто девятой дороге сбежать в Иваки и дальше в Фукусиму. Можно не стыдиться и заплутать в переплетениях дорог, и никогда не возвращаться в Сендай. — Ты хочешь домой, Тоору? — мягко спрашивает Иваизуми. Тот качает головой. Кивает. Он не знает. — Я не был там так давно, что не уверен, что мне там обрадуются, — Ойкава вздыхает и возвращается взглядом к нужной им первой дороге. Она тоже берёт своё начало в Чуо. Пятьсот шестьдесят шесть километров — и они в Осаке. — Потом, правда, придётся вернуться в Киото, так что это небольшой крюк, — Ойкава проводит карандашом путь от Осаки до Киото. Тоже по первой национальной. — Можем проехать по сто семьдесят третьей. Из Икеды в Аябэ, — предлагает Иваизуми. — ты надолго в Киото хочешь остаться? Ойкава стучит карандашом по карте. — Думаю, два дня. — Хорошо. Куда дальше? — В Вакаяме делать нечего, думаю. — Фукуи? — Скука смертная. Был там дважды, только на воду нормально посмотреть и можно. — Зато там есть обама. — Ива-чан, я тебя ударю, клянусь. Они глупо хихикают. Сендай. Ойкава смотрит на карту. Тоору, приезжай как-нибудь к нам, хорошо? Его родители видели его по телевизору. Слышали его песни в магазинчиках, где безразличные кассирши болтают о погоде и ценах на овощи. Узнавали о бурном течении его жизни из новостей в интернете, где каждое второе слово — ложь. — Ты думаешь, — Ойкава сглатывает, — стоит доехать до Сендая? Взгляд Иваизуми словно говорит — разве не для этого ты затеял эту поездку? — Если ты хочешь. — Хочу. Это вырывается так просто, что ошеломление от собственной честности накрывает с головой. Иваизуми бодает его в плечо. — Вот и решили, — говорит он с улыбкой. /// Акааши о своём решении он сообщает постфактум, когда они забрасывают сумки в машину и перепроверяют карты и наличку. — Надо будет остановиться заправиться, — рассеянно говорит Иваизуми. — А то встанем посреди леса и всё. Будем разжигать костёр. — Ага, и выпрыгивать из кустов под машины, — довольно подхватывает Ойкава. акааши у меня новость что ты натворил я уезжаю извиняюсь? беды с башкой? башка с бедой?? ой отвали мы уже сейчас выезжаем поэтому решил порадовать!! на новый год подаришь мне ящик валерьянки что ж ты творишь тоору я поеду в сендай акааши думаю время пришло точно беды с башкой ладно я не нянька тебе пиши если что-то потребуется и вообще не теряйся понял вас капитан!! Иваизуми захлопывает багажник и трусит к водительскому месту. — Пристегнись. — Ты что, моя мамочка, Ива-чан? — Нет, но если впечатаешься лбом во что-нибудь, не верещи, что я не предупреждал. Так они выезжают из района Янака и направляются с северными ветрами в место, где когда-то всё началось. В Сендай. /// — Удивительно, что мы с тобой не встретились раньше, — скажет уже в Осаке Иваизуми, когда в четыре часа дня они будут лениво распаковывать вещи. — Я ведь тоже из Сендая. Как странно, подумает тогда Ойкава. Мы могли встретиться раньше и — наверняка — проделать всё тот же путь, и быть всё в этой же точке их жизни вместе. — Может быть, вселенная всегда сводит нас вместе, Ива-чан, а, как думаешь? — и Иваизуми засмеётся, и поцелует его, и они будут рассуждать о важном и не очень, пока в городе вновь не пойдёт снег. /// В Киото случается какое-то издевательство вселенной. Они обедают в 7eleven, где заказывают рис с со свининой в соусе и тофу с курицей, когда к ним внезапно подходит девушка — школьница, судя по одежде, — и робко спрашивает у Иваизуми, не Ойкава ли Тоору с ним. Ойкава из-под опущенных ресниц смотрит на него. Неспешно подцепляет палочками одну несчастную рисинку. Ну класс. — Это мой брат, — Иваизуми расслабленно улыбается. Смотрит девушке прямо в глаза. — Ему постоянно говорят, что он похож на этого певца. Да и подумайте сами — стал бы Ойкава-сан обедать в таком месте? Он же звезда. Тот делает невозмутимое лицо и, натянув быстро маску, кивает девушке. Та покрывается румянцем. — Я не подумала, — бормочет она. — Извините за беспокойство, Иваизуми-сан. Приятного аппетита. Она коротко кланяется им обоим. Ойкава переводит взгляд на Иваизуми. Тот как ни в чем не бывало возвращается к обеду. — Брат, — тупо повторяет Ойкава. — Ива-чан, ты… Тот едва сдерживает ухмылку — уголки губ позорно дёргаются, — но старается невозмутимо кивнуть. — Восхищен, — Ойкава стягивает маску вниз. — Ты настоящий актёр, Ива-чан! — Спасибо, что заметил, — сухо откликается Иваизуми, — я ж не снялся в шести фильмах и трёх сериалах. — Ты меня понял, — Ойкава фыркает. — Считай, Акааши сейчас тебе поклонился в знак благодарности. Иваизуми закатывает глаза и лишь говорит: — Ешь. Нам выезжать через два часа. /// А потом — знакомая дорога до Сендая. Цепочка гор и грустные деревья, с ветвей которых осыпается снег. Потеплело. В пятницу обещают плюс четыре и слабый дождь. Чем ближе они подъезжают, тем больше нервничает Ойкава. Он не звонил и не писал своим родителям с тех пор, как… Как покинул Сендай и всё, что там оставалось. Словно выбросил того ребёнка со значками наса и песнями битлз в наушниках на обочину дороги. Так было проще — делать вид, что тебя ничего не держит. Иваизуми ободряюще гладит его по плечу, когда уже около Сендая Ойкава просится выйти покурить. — Всё будет хорошо, — говорит он. Ойкава нервно усмехается. Проводит пальцами по волосам. Шапку он оставил в машине, как и шарф. — Я даже не знаю, живут ли они по тому адресу, Ива-чан, — чуть раздражённо отзывается он. В прозрачном воздухе и дым кажется таким. Прозрачной вуалью, плывущей в воздухе и ожидающей падения. — Ладно, — Ойкава делает вдох. — Всё. Поехали. На подъезде к дому он вспоминает все советы в интернете о том, как успокаиваться, и пытается напевать свои и чужие песни. Голос даёт петуха, и Ойкава замолкает мгновенно. Иваизуми чуть улыбается. Перед домом они стоят и смотрят на окна, которые ещё не зашторили. Мягкий грушевый свет льётся негустым потоком. Заостряет фигуры — его отец, его матушка, — и возвращает в прошлое. Ойкаве кажется, что сейчас к окну подбежит он сам — на подоконнике всегда стояла плетёная корзиночка с конфетами, — и они столкнутся взглядами. Но этого не происходит. Его замечает его мама. И её лицо приобретает ту отчаянную нежность, по которой он скучал все эти годы. А она постарела, думает Ойкава с горечью и идёт к калитке, чтобы вернуться домой. /// Детали. Мир соткан из деталей. Ойкава сразу замечает, что в доме поменяли обои и коврик. Поставили столик для ключей. Заменили ручки дверей. — Тоору, милый, — его матушка, Ойкава Миюки, касается его лица сразу, как они переступают порог. Иваизуми тактично отходит в сторону. Ойкава тихо кивает. Ему странно находиться здесь. — Ты так вырос, — говорит Миюки, — и похудел, точно говорю, похудел. Ойкава обхватывает её небольшую ладошку своими пальцами и утыкается в неё щекой. Он скучал. Миюки начинает хлопотать вокруг них и сетует, что ужин не готов ещё. Как будто Ойкава вернулся из университета, а не приехал из Токио спустя почти десять лет. Ужин проходит слегка неловко — темы для разговоров перебираются как чётки, — и под конец Ойкава убеждается в том, что даже если он скучал, приезжать не следовало. После Иваизуми уходит в выделенную ему комнату, ссылаясь на то, что необходимо разобрать вещи, а его отец отходит помыть посуду. Он тяжелее воспринял побег Ойкавы и его внезапное возвращение. Смотрел неодобряюще, почти осуждающе. Хотелось скулить. Ойкава пересаживается на старенький диван. Он до сих пор помнит, в каком месте в бок может впиться злобная пружина. Проходит пара минут, прежде чем Миюки заговаривает, присаживаясь рядом с ним. В своём потрёпанном платье, которое Ойкава помнит ещё с детства, матушка похожа на блеклое напоминание того, что ушло навсегда. — Ты помнишь, каким ребёнком ты был? — тихо спрашивает она. В её голосе проступает отчаянная мягкость, что приобретается матерями с течением времени. Она накладывается на их облик с ещё крошечными морщинками и первыми серебристыми прядями. — Иногда мне хочется вернуться туда, — она обхватывает ладонь Ойкавы, и тот давит в себе всхлип. — Когда тебе было шесть и ты рассёк себе бровь. Когда тебе было девять и ты почти утонул. Когда тебе было одиннадцать и впервые приготовил для меня пирог. Яблочный пирог. Он был подгоревший, переслащенный, с грубо нарезанными яблоками, но у его матушки тогда дрожали губы. Так любовь даёт понять, что она существует. — Мам, — шепчет Ойкава просто чтобы позвать её. Она гладит его по щеке. В её тёмных глазах просвечивает нежность — и печаль. — Иногда я хочу вернуться в то время, когда ты был ребенком и был счастлив. Воспоминания всегда светлее, яснее. По ним тоскуешь, желая пережить всё вновь. Когда проживаешь момент — тление цветов едва ли яркое. — Я не смогу вернуться, — сломленно произносит Ойкава и утыкается в плечо матери. Это — жестокая правда. — Ты счастлив? — Миюки гладит сына по голове, и ему отчаянно хочется узнать, что она думает о нём. О том незнакомом ей юноше, в которого вырос её мальчик, которого она когда-то держала на руках, которому пела колыбельные, пока он не засыпал. — Да, — он обнимает её крепче. — Теперь да. Она кивает. — Это хорошо, это главное, Тоору. Даже если ты больше не можешь вернуться. Они не заговаривают про десять лет, про слухи, про всю ту грязь, в которой изваляли его имя за последние годы. Словно бы этого никогда не существовало. — Ива-чан, — тихо зовёт Ойкава, заглядывая к нему в комнату. Тот стягивает наушник и приподнимается на кровати. Он здесь — круги сходятся — огни Токио меркнут — и это всё, что имеет значение. — Пойдем на крышу, — в конце концов говорит Ойкава. — Я сделал нам какао и утащил несколько сдобных булочек. Захвати плед главное. Иваизуми чисто для проформы ворчит насчёт зимы и глупых детей, но поднимется с ним наверх. Через пятнадцать минут Ойкава говорит: — Ты бы пошёл лежать со мной на рельсах и размышлять о смысле жизни? Иваизуми не говорит: какие рельсы, это опасно. Не говорит: нормальные люди таким не занимаются. Не говорит: нас переедет поезд и мы бесславно умрём. Иваизуми говорит: — Только если ты мне обещаешь про созвездия рассказать. Ойкава смеётся. Это — его религия. — Обещаю, — соглашает он. — Тогда слушай первую историю об Орионе, Хаджиме. Дело было так… И Иваизуми слушает, и они пьют какао, пряча пальцы в рукавах курток, и целуются — губы холодные-холодные, и смешно так неудержимо со всей этой глупости, — и негласно обещают: мы вернёмся домой вместе. /// акааши? четыре утра первое января и тебя с новым годом конечно что-то случилось? я думаю, что через две недели позвоню ките и ямагучи пришла пора записывать новые песни хорошо с возвращением, тоору