Волочьё

      В сенях терпко пахло дымом, от стылой колодезной воды занемели руки - но омега внука был непреклонен:       - С грязными лапами даже не заходите, не подпущу к младенцу. Приходилось мыть.       Старик кряхтя выпрямился, спину к вечеру ломило, да так, что оборот больше не помогал. Старость, бесыпь её дери. А прежде показал бы он этим молодым, как старшего в сенях держать. Прошуршал насыпанной на пол соломой, покряхтел ещё чуток для приличия - может кто встретит-уважит. Но не дождался, и, склонив голову, толкнул низкую дверцу. Пахнуло теплом. Чуть споткнувшись о высокий порог, старик вошел в комнату.       Гостевая была пуста, лишь на столике у окна горьковатым дымком курилось питательное зелье, настаивавшееся в медном котелке, да шуршали, свисавшие с потолка пучки трав. Нестерпимо захотелось чихнуть.       - Вот же, нечистая сила. И угораздило же младшего связаться с колдовским отродьем. Поди и младенца такого же нарожали. А на кой он такой же нужен, спросили они? И не подумали. А вот раньше...       Мысли старика потекли привычно и покойно: вот он молодым омежкой кормит лошадей в загоне: кони хрустят сеном, берут с ладони редкое лакомство - морковь, тихонечко призывно ржут, приглашая проехаться, размяться. Хоть и умные они, а все же скотины недалёкие - омегам верхом никак не можно было. А он и вовсе послушным был, другие тайком все же катались, а он не смел - крепко помнил бабкин наказ "Не лезь на коня, не то, когда носить будешь, скинешь. Нужон тебе позор такой?", и омегу, скинувшего младенца, которого батожьём по селу гнали, тоже помнил.       - А нынче все не так, всё не по уму, не по обычаю. Молодые все поголовно верхом без разбору, смеются, куролесятся - альфа ли, омега, брюхатый ли, пустой - и из луков стреляют и на охоту выезжают - советов не слушают и никто для них авторитет не имеет. А вот он, помнится... Помнилось все больше злое да кровавое: муж спьяну возивший его по столу, зуботычины от отца и братьев, первая ночь после свадьбы, когда утомившись от вида зажавшегося омеги, приласкал его новобрачный плеткой, да привязав к кровати натешился всласть, первые роды в нечистой землянке, попреки куском хлеба, да лишними нарожавыми ртами - помнилось, но, покрытое мутью времени, представлялось единственно возможным и верным. С томлением вспоминалось, да с терпкой печалью.       - Эээх, да где же они все? - старик неловко, стыдясь, переминался с ноги на ногу - застуженный ещё в молодости мочевой пузырь, к старости, делал жизнь совсем невыносимой. Зато какое бельё было - вдоволь выполосканное в речке, обветренное на сушильных жердях - водой пахло, морозцем, и спалось на нём сладко... когда муж позволял прилечь рядом.       Внезапная звонкая трель нарушила связность мысли, выдернув обратно в теплую комнату, к артритным суставам и ноющим коленям. Зелье на столике угрожающе вздулось и опало, становясь молочно - белым, сладким на запах.       - А раньше мы грудью кормили, - зло пробормотал старик. Дурью про фигуру не маялись, и дети крепкими были, не болели. Только Тишка мой, стервец, грудь не брал, такую же дрянь впихивали - вот и вырос не в семью - и сам, тьфу ты, страмота непотребная, на бабе оженился, даром что волчице, и за сына колдовского выродка сосватал. А уж какую добрую омежку я ему самолично в соседней деревне присмотрел, скромную, работящую, молчаливую... и всё зазря. Про то, что Тишка, рождённый до времени от пьяных мужниных побоев, колдовскому дому обязан был больше чем жизнью, память благоразумно молчала. И о том, как, от пуза наевшись семейной родительской жизнью, омежьи советы в дзеньк не ставил - тоже.       Обида же, застарелая и болявая, молчать не хотела. Шебуршилась внутри, прирастала каждым днём да каждым неловким словом, искала выход. И, вот, нашла. Прошаркав к окну, старик от души плюнул в котелок - вот вам, дураки неучёные, за любовь вашу, привет, да ласку - получайте. Ногам враз стало легче, да и пузырь отпустило, так что к выходу шагал он, выпрямившись, как давно уже не ходил.       Младенец орал третий день. Родителей трясло от беспомощности, тесть варил всё новые зелья, да страшно, черно ругался, пиная ни в чём не повинный столик.       А старик омега сидел на крылечке и повторял каждому, готовому послушать:       - Вот кормил бы колдунец грудью - здрав был бы младенец.