Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      «Король умер — да здравствует король!» Так? Нет, не так. Во-первых, король не сам умер — его убили. А во-вторых… Нового короля еще поискать надо. Потому что я намерен сделать все, чтобы его не нашли. Я — королевский шут. Помоечная крыса. «Гори, мой алый колпак, звените, мои бубенчики!» Дурацкая песенка.       — Отец?!       Слава всем на свете богам — не криком, шепотом. Вот он, легок на помине! Тот самый король, который, если дать ему волю, совершенно точно не доживет до собственной коронации. Дышит тяжело в душном сумраке портьеры возле моего правого уха, судорожно сглатывает слюну. То ли собирается сбежать, то ли рвануть туда, на помощь. То ли просто заорать от ужаса благим матом. Медленно оборачиваюсь и прикладываю палец к его губам. К губам. Он понятливо кивает. Хотя… «Понятливо» и «Скай»…       Скай…       По-настоящему его, конечно, требуется величать Искандер. В честь великого завоевателя прошлого добрый папенька деточку свою нежданную-непрошенную велел назвать. Только не люблю я это имя. Крови на нем много.       Я зову принца Скай. Потому что у него совершенно потрясающие глаза цвета глубокого полупрозрачного северного неба. Потому что именно такого цвета небо у берегов одного далекого острова, о существовании которого помоечной крысе вроде меня знать не положено. Как и королевскому шуту.       Откуда я все-таки знаю про тот остров? Откуда-откуда! Когда-то давно один человек показал мне открытку с размытым почтовым штемпелем. «Смотри, парень, — произнес он, — это остров Скай. У нас никогда не бывает такого неба».       — Пойдем, пока они не вернулись.       Рука в моей ладони — холодная и влажная, но это все, что можно сказать о ней плохого. Она не дрожит, не вырывается, чтобы судорожно ухватиться за золотой кинжал, согласно традиции висящий у принца на поясе. Как по мне — просто дурацкая цацка, не имеющая никакого отношения ни к настоящему оружию, ни к ощущению собственной безопасности.       Кстати, о безопасности… Пока мы, держась за руки, очень тихо и очень тайно выбираемся из тронного зала, нам на пути не попадается ни одного человека из личной охраны короля или принца. Либо их всех потихонечку прирезали, либо именно они осуществили — если не возглавили — заговор. Лично я поставил бы на последнее. Цинично? А что делать? Трупы нам по дороге ведь тоже не попадаются.       Впрочем, где-то вдалеке звенит сталь и слышатся забористые ругательства. Не всех во дворце сегодня сумели застать врасплох. Но только нам со Скаем от этого ни капельки не легче. Просто удивительно, насколько во время государственных переворотов размываются понятия «свои» и «чужие». И лично мне совсем не хочется проверять, кто до сих пор «свой» для наследника престола. Для будущего короля.       Ну нет! К черту! Король умер — и хватит на том. Сейчас нам требуется аккуратно, не привлекая к себе внимания, выбраться из дворца. А для этого… Для этого следует попасть в мою комнату. Будем надеяться, про шута наши высокородные господа, рвущиеся к власти, вспомнят в последний момент.       — Сюда!       Шут — та же крыса. Ему известны самые тайные дворцовые пути и неявные варианты проходов. Или не все шуты такие, а лишь один я никак не могу избыть собственное помоечное прошлое? Какая разница! Здесь — вовремя нырнуть за тяжелую портьеру, там — осторожненько нажать в нужном месте на солидную дубовую панель. «Сим-сим, откройся!» Что? Я люблю сказки. Плох тот шут, который их не любит. Откуда-то же требуется черпать… вдохновение.       Именно в темноте очередного потайного лаза меня, наконец, решительно прижимают к стенке. Точнее, это я решительно прижимаюсь к склизкому, пропитанному влагой камню, совершенно справедливо опасаясь, что мой разноцветный шутовской камзол, расшитый черно-бело-красными ромбами, окажется весьма жалкой преградой между мной и ползающей по стене разнообразной нечистью. Но лучше уж я, чем Скай, ежели нам не удастся избежать выяснения отношений. Он и так слишком долго терпел. Слишком долго терпел и шел молча. Хороший мальчик.       — Отец… что с ним?       — Убит.       У нас немного времени, но уж на самые главные вопросы я постараюсь ответить.       — Кем?       То, что принц не сильно удивлен самой возможностью убийства короля в его собственном тронном зале, многое говорит о веселой обстановочке, которая существовала во дворце в последние дни.       — Кто его убил?       — Первый советник.       — Дядя?       Молча киваю, надеясь, что в почти полной темноте Скай если не разглядит, то хотя бы почувствует этот кивок. Именно брата покойного короля я видел из-за пыльной бархатной портьеры, за которой привычно прятался в ожидании, когда меня позовут выполнять мой шутовской долг. Именно Первый советник, схожий со своим старшим братом весьма ощутимым фамильным сходством, подал монарху тот самый кубок. (Почему-то в тронном зале этикет предписывал использовать только эти уродливые памятники старины, а не изящные хрустальные бокалы на тонких ножках. В таком вычурном, тяжеловесном сосуде и не разглядишь, если в вине внезапно появится посторонний… осадок.) Именно Первый советник кричал стоявшим у входа в зал стражникам (предварительно брезгливо, двумя пальцами, проверив у самого горла короля отсутствующий пульс):       — Принц! Где принц?! Найдите мне этого ублюдка!       Почему-то мне в тот момент стало совершенно ясно, что никто во всем огромном замке не станет преклонять колени перед Скаем, почтительно именуя его «Ваше величество, мой король!» Я… Я бы преклонил. Но нынче у нас наметились дела понасущнее.       — Не плачь. Мужчины не плачут. А уж короли не плачут тем более.       — Я знаю. Мне говорили.       Вот так с него всегда прописные истины — точно с гуся вода. «Мне говорили».       Еще раз киваю, наощупь провожу ладонью по его лицу, стирая слезы. Учитывая чистоту здешних тайных ходов, думаю, сейчас на физиономии принца образовались черные разводы, словно у плохого актера, пытающегося вжиться в роль дикаря-туземца. Ничего, у меня в комнате мы поправим ситуацию. Если, разумеется, нас там не ждет засада. Остается надеяться, что старая добрая традиция не принимать шутов всерьез до сих пор актуальна в нашем безумном, рушащемся на глазах мире. Так… Тихо. Тихо-тихо-тихо… Сначала — в коридор. Потом…       Никого. Сюда они доберутся в самый последний момент. Когда окончательно разберутся с робкими очагами сопротивления и перетрахают всех попавшихся на пути служанок. Или служанки — это все-таки после? Заслуженная добыча победителей? Плевать на служанок! Бог даст, обойдется без смертоубийств среди прислуги. Иные потери? Да кто же их считает во время войн и государственных переворотов? Жестоко? Сам знаю. Пусть. Служанки — не моя забота. Моя забота — принц.       Дверь закрывается тихо, почти неслышно (не зря раз в месяц лично смазывал эти чертовы петли), и я позволяю себе выдохнуть.       — Мирко…       — Сейчас… Сейчас…       Мы поговорим. Мы обязательно поговорим… потом. Когда выберемся за кольцо дворцовых стен, нырнем под сень леса, затеряемся в ущельях. Сядем, глянем друг другу в глаза — и поговорим. Но не теперь, ладно? Потому что, сколько бы я ни храбрился, сколько бы ни хорохорился, сердце мое пугливо вздрагивает при малейшем намеке на шум, раздающийся где-то там, за дверью, в глубине дворцового лабиринта. Вдруг они все-таки вспомнят, что у короля был не только наследник, но и шут? И что этого шута слишком часто видели рядом с… наследником?       — Мирко!       Подсудобили родители с имечком! Лично меня в последнее время вполне устраивало «Шут!». Но Скай не такой. Скай и под дурацким колпаком способен увидеть человека. А у человека — что б вы знали! — должно быть нормальное человеческое имя.       Колпак оставлять жальче всего. Красивый колпак: шелковый, красно-черный, с серебряными бубенчиками. Звенят они весело, заливисто. Их смех совсем не похож на мой — горький и хриплый. Впрочем… После пары мгновений колебания я решительно срезаю бубенчики своим маленьким острым кинжалом, спрятанным в потайные ножны внутри мягкого кожаного башмака. Серебро в пути никогда не бывает лишним. Даже звенящее серебро. Главное — замотать их во что-нибудь, чтобы не звякнули в самый неподходящий момент, выдавая нас погоне. А вот на это… На это у нас есть всякая ерунда, наполняющая недра двух моих воистину бездонных старых сундуков.       — Мирко!       — Что?       — Скажи, что мы делаем?       Я устало выдыхаю. Господь наш Вседержитель, пошли на эту грешную землю человека, который сказал бы мне самому, что мы делаем! Я ведь никто и ничто, и Шут для меня — самое что ни на есть подходящее имя.       — Надеюсь, мы бежим. И чем быстрее — тем лучше.       — Зачем? Разве не я, согласно закону и завещанию моего отца — новый король?       — Еще чуть-чуть, и ты не новый, ты — мертвый король, — ворчу я, роясь в самом большом из сундуков. Где же она?! Во-о-от! Та одежда, в которой когда-то я попал во дворец. Ничего особенного — заплатка на заплатке, но зато чистая, крепкая и по размеру идеально подойдет Скаю. Хорошо, что я, словно мышка-норушка, ничего не выкидываю, все на место прибираю. В надежный сундук. Вдруг да пригодится? Курочка — по зернышку… И пригодится. Это я сейчас — орясина здоровенная, вырос, вытянулся, а тогда… Должны мои обноски подойти его высочеству, в самую пору должны прийтись.       — А как же… подданные?       Нет, ну можно ли в двадцать лет быть настолько непробиваемо наивным?!       — А подданные поддержат того, кто будет сидеть на троне и на чьей стороне окажется армия. У тебя есть связи в нашей доблестной армии?       — Не-е-ет…       — То-то же! — я бросаю ему одежду. — Одевайся! И побыстрей.       Многие обитатели королевского дворца, включая большую часть вельмож и слуг, считают Ская этаким деревенским дурачком. Я и сам долгое время думал именно так, когда по милости нашего монарха, Влада Восьмого Справедливого, это тощее недоразумение появилось в суровых дворцовых стенах. Глаза — голубые, щеки — бледные, вид испуганный. Тощий — в чем только душа держится? И молчит. Все время молчит.       А один раз на приеме в обморок упал. Король торжественно: «Это, дескать, мой наследник, принц Искандер, прошу любить и жаловать». А тот вздрогнул и прямо под ноги вдовствующей герцогине Рицкой — хлоп! Как есть дурачок. Что уж там о любви армии говорить. Чтобы армия тебя обожать и поддерживать начала, надо быть здоровенным типом — косая сажень в плечах, с оружием управляться легко и весело, да и верхом ездить, словно бы ты родился в седле. А с чего бы подобное уметь пацану, который, почитай, всю жизнь в крошечном городке на хозяйстве у матери был? Маменьку его, мастерицу-белошвейку, однажды сам король своим благосклонным вниманием осчастливил. Был он тогда, Справедливый наш, молод, горяч и еще не женат. Это после он поборником нравственности заделался — да таким, что ни охнуть ни вздохнуть, а по молодости, говорят, куролесили ихнее величество знатно. А тут, как на грех, молоденькая белошвейка. Принято так было при здешнем дворе, чтобы королевской семье и наипервейшим придворным отборные мастерицы белье своими собственными лилейными ручками шили-вышивали. Особая каста: девицы сплошь благонравные, хорошего происхождения, не дворянки, но и не голь перекатная. Отбирали их во дворец за мастерство да за миловидность, чтобы, значит, ничьего взора благородного не оскорбить. Ну и матушка будущая Ская, видать, не оскорбила, а как раз наоборот. Пленила, стало быть. И король наш Влад увлекся — по полной. А когда выяснилось, что девица в тяжести, отослал, не иначе как за-ради пущей справедливости, ту девицу восвояси — в маленький городок почти у границы. И деньжат с собой дал — чин чином. Чтобы бедности не знала и мыслей дурных не имела из короля деньги на пащенка тянуть. Она и не тянула. Скай мне потом сказал как-то, что мама его, короля то есть, шибко любила. Его одного и любила — во всю свою недолгую жизнь. Может, и так. Может, и было за что любить тогдашнего Влада. Только, как по мне, мужик, что от своего собственного ребенка отказывается из-за, скажем, высокой политики, и не мужик вовсе.       Да и прочее имелось в нем — по мелочам — о чем мы сейчас вспоминать не станем.       А жизнь, она в справедливости порой неплохо понимает. Разбирается. (Хоть и сволочь в некоторые моменты первостатейная.) Вскоре после рождения Ская король женился на загорской принцессе с красивым именем Анастасия. Лицом, правда, та принцесса была не столь красива, но кто же договорной принцессе в зубы… то есть в рожу-то смотрит? А потом… Потом случилась в королевстве эпидемия. Болезнь детская, несерьезная. Но взрослого мужика, короля нашего, почему-то не обошла. Слег он в огненной горячке и болел тяжело, долго. Подданные во всех церквах за здоровье его королевское денно и нощно молились. И отмолили. Король в конце концов поправился. Упрямства его величеству всегда было не занимать. Ну… Переболел и переболел. Только сказалась та болезнь на его мужской силе так, что о наследниках оставалось только мечтать. Уж и доктора, и маги вокруг его величества крутились, и иноземных специалистов из-за гор при дворе перебывало — страсть! А ничего не помогло. Ни законная супруга не смогла больше королю наследника подарить, ни служанки-белошвейки.       А пять лет назад мама Ская умерла. Поди, тоже от какой-нибудь хвори зловредной. Но Скай, конечно, говорит: «От любви». Настолько сильно своего Влада любила, что и жить без него не могла. Смысла не видела. Только сын чуток подрос — перестала за жизнь цепляться. Зачахла совсем.       Похоронили ее — и тут же королю весточка из дальнего городка пришла: так, мол, и так. А король возьми и забери сынка своего незаконного в столицу. Чего бы и не забрать, коли уж иных наследников нет и не предвидится? Говорят, королева Анастасия этому не слишком-то возрадовалась. Да и какая жена станет радоваться мужниному ребенку от другой женщины? Досталось тогда Скаю знатно. Он и прежде-то молчаливый да зашуганный был: известно — из практически деревни да в столицу, к королевскому двору. Мать только что похоронил — единственного любимого человека. А тут папенька-король смотрит почти с отвращением, учителя, которых срочно набрали, чтобы юного принца на неведомые высоты знаний и этикета вознести, сплошь бранятся или брезгливо губы кривят, да и мачеха… Злее мачехи в природе существа нет — это вам любая сказка поведает. Короче, не только в обморок от смущения при таком раскладе рухнешь, но и жить, пожалуй, не захочешь.       Он и не захотел. Встал на подоконник, когда рядом никого не было, носом напоследок хлюпнул, тощие свои руки-крылья раскинул… А этаж-то — ого-го! А башня-то высо-о-окая! И народу вокруг — никого, окромя шута. Так и свела нас судьба. До сих пор не знаю, каким чудом мне тогда удалось его с подоконника узкого вниз, на себя, сдернуть.       — Пойдем, Мирко. Я готов.       Так и я готов. Всегда готов идти с тобой, ваше высочество, куда позовешь.       Оглядываюсь в последний раз: эта невзрачная небольшая комнатка больше десяти лет служила мне убежищем. Тут все стены пропитаны моим одиночеством. Стоя у этого, по правде сказать, довольно мутного, зеркала, я каждый день красным гримом рисовал себе неправильную, чуть кривую алую улыбку. Отсюда меня неизменно вытаскивал на свет божий сигнал магического колокольчика, связанного с перстнем, что Влад Восьмой Справедливый носил на мизинце. Коснется его величество алого рубина на перстне — и уже шута, будто на веревочке, тянет к королю, где бы король ни был. Давай, шут! Весели своего господина!       Жаль, что костюм шута нельзя запихать в заплечный мешок. Привык я к нему. Как и к колпаку с серебряными бубенчиками. Впрочем, бубенчики я спрятал на самое дно холщовой заплечной сумки. То ли память, то ли тайная заначка — на самый черный день. А что черных дней на наш со Скаем век хватит, мое вещее шутовское сердце даже не говорит, а попросту орет. Эх! Хоть в чем-то щедра с нами, фиглярами, матушка Фортуна!       — Пойдем, Скай. Нужно поторапливаться.       Из комнаты мы выбираемся не через ту дверь, через которую вошли. Я уже говорил, что в королевском дворце видимо-невидимо тайных ходов? Вот то-то же! И у меня такой имеется.       — В шкаф! — командую я принцу. Впрочем, за принца его сейчас принять еще труднее, чем меня: маленький оборвыш, больше пятнадцати лет и не дашь. Я всегда считал, что живописцы, малевавшие по заказу его величества Влада парадные портреты королевской семьи, безбожно льстили принцу Искандеру. Там он у них — статный красавец с широкими плечами и волной золотых кудрей. А на самом деле… Как говорят в народе: ни рожи ни кожи. Глаза одни, правда. Ну и… задница тоже ничего. Особенно с этого ракурса — если сзади смотреть.       Скай первым ныряет в шкаф — я иду за ним. Будто вежливый хозяин подсвечиваю гостю потайным магическим фонарем. Да, есть у меня в хозяйстве некоторое количество довольно непростых магических штучек. А куда, скажите мне, шуту девать свое жалование за десять лет? Кормежка и униформа (включая колпак с бубенчиками) — за счет двора. Жилье тоже. Дрова в холодный зимний день для камина — не извольте беспокоиться! Подарки барышням? Эх, не мое это — барышни, если честно. Вот и накопил «на черный день», будто бы знал, что тот настанет. И вещички, у магов за большие деньги купленные, понадобятся, чтобы жизнь моему принцу сохранить.       Старательно закрываю за собой дверь шкафа, поправляю висящую на крючках одежду: старые плащи, слегка утратившие товарный вид шубы. Не шут — барахольщик какой-то, ей-богу! Ничего, запас карман не тянет. Не кто-нибудь — сам король со своего королевского плеча обноски жаловал. А я и брал. Спасибо говорил — и кланялся. Знатного господина на потеху придворной швали в королевских обносках из себя корчил. Насмешки да издевки с улыбкой своей кривой терпел. Зато не всякий преследователь за всем этим траченным молью великолепным барахлом станет искать потайной ход. И совсем уж не всякий найдет. Досочка — туда, досочка — сюда. Тихое дыхание Ская — чуть впереди. Неровное, сбитое дыхание. Горе? Страх? Ничего, я с тобой. Как бы там ни было, я — с тобой.              

***

      Из замка мы выползаем уже под покровом ночи. Самое время для заговорщиков и беглецов. И для врагов Короны. А ведь теперь мы — они самые и есть. Враги то есть. Я не я буду, если младший брат короля на себя в ближайшее же время корону не возложит. Только интересно: наследника он тоже мертвым объявит? Или исчезновение оного на происки неких злых сил спишет? Я бы лично на месте страдающего королевского братца во всем магов обвинил. У нас ведь, у простых людей, ежели что — сразу маги виноваты. Ну… Или ведьмы. Этих, правда, уже в цивилизованных местах, почитай, совсем не осталось. Извели еще в Темные века. На кострах посжигали. Хорошо, говорят, пылали костры. Памятно. Вспомнить, говорят, приятно.       Выползли мы из подземелий по ту сторону дворцовой стены и добрались до ближайшей рощи уже совсем в темноте. Хотя дни сейчас длинные, смеркается поздно. Вокруг королевского дворца лесов нет, чтобы предполагаемому врагу жизнь не облегчать. Зато небольших рощ в модном нынче там, за горами, «природном» или «натуральном» стиле — пруд пруди. Изящество сплошное, отрада для глаз. Конные прогулки, пикники, лисьи охоты. Правда, лис для общего изысканного увеселения приходилось с гор доставлять — в здешних местах ни одной не осталось. Но чего не сделаешь для любимого монарха.       А нынче на месте лис — мы. Одна надежда, что те, кто этой ночью свои порядки в королевской резиденции наводят, слишком заняты, чтобы гоняться за двуногой дичью с собаками. Собаки на королевской псарне знатные. До сих пор у меня от их острых клыков шрамы — по всему телу. Лиса сбежала, так придворные решили псов на мальчишку-шута натравить. Для пущего веселья. Король, как гласит молва, очень смеялся. А я и не слышал. Не до того почему-то мне было. Зато первую шубу потом в дар получил. Изрядно, конечно, ношенную. Хороший человек был покойный король. Большой весельчак.       Но сейчас… Сейчас им, придворным холуям, не до смеха.       Потому что дичь намерена самыми что ни на есть проселочными дорогами и нехожеными тропами утечь в горы, найти там контрабандистов и постараться пересечь тайно границу. Почему тайно? Да потому что трижды дураки наши заговорщики будут, ежели во время дворцового переворота загодя не повелели своим верным людям те границы напрочь перекрыть.       — Не могу, Мирко… Погоди чуток… Не могу я…       Конечно. Вот я осёл! Как вчесал по ближайшей тропинке во всю силу своих длинных аистовых ног, так Скаю, бедолаге, за мной и не угнаться. Он у нас мальчик книжный, совсем не бегун.       — Держись. Скоро пруд будет, там и отдохнем.       — Пру-у-уд…       Помнит. К пруду я его самолично пару раз на прогулку водил. От центральных ворот, ежели по прямой, туда не сильно много. Это мы из тайного хода вылезли с противоположного от рощи конца дворцовой махины. Но в горы нам — только так. Ничего, ничего…       — Держись, Скай.       — Я… держусь.       Он и впрямь отлично держится. До шелково поблескивающей в лунном свете черной глади пруда мы добираемся довольно споро, но уж там падаем как подкошенные.       — Пить… — жалобно стонет Скай.       Протягиваю ему прихваченную из замка флягу. Аккурат одна из тех дорогостоящих зачарованных штуковин, на которые никаких денег не жалко. Сколько ни пей, а вода внутри не переводится. Холодная, родниковая. Я, может, и шут, но отнюдь не дурак, чтобы принца моего из всякого попутного водоема не пойми чем поить. Не зря мне в детстве матушка сказку рассказывала про сестрицу Любицу и братца ее Любомила. Испил тот Любомил водицы из лужицы и превратился в козленочка. А козленочка сожрали злые волки. И правильно сделали! Естественный отбор. Да эту сказку все знают! А мораль сей побасенки, как любят говаривать господа просветители, и вовсе любому дуралею ясна: не тяни в рот всякую дрянь. Ибо в воде, согласно последним научным открытиям, разнообразные мелкие, невидимые глазу животные обитают, крайне неполезные для людского организма. Что? Я хоть и шут, а грамоте учен. И во дворце десять лет не только дурака валял, но и книжки в королевской библиотеке почитывал. Недаром его величество Влад любил попрекнуть: «Плохой из тебя шут, Мирко! Шибко ты для шута умный». И по роже этак небрежно кожаными охотничьими перчатками коротким замахом — хрясь! А я? Я улыбаюсь. Мне по должности положено. Ну и что, что на губах уже не помада красная — кровь?       — Мирко!       — Чего тебе, Скай?       — Можно, я к тебе?.. Х-холодно…       Эх ты! Чучело! Разве ж это холодно? Сейчас лето в самом разгаре. Свезло нам с тобой совершенно волшебным образом. Если уж устраивать заговоры, чтобы потом шутам и беглым принцам было сподручно среди природы от преследователей прятаться, то непременно летом. Лето — не весна и не осень. И уж тем более не зима. Летом даже дожди редко превращаются в неизбывное ледяное наказание. Льют себе и льют. Потом прекратятся — и снова солнышко. Прячься где твоей душеньке угодно. И пропитание при том добыть не так уж трудно: грибы-ягоды, дичь всякая. Я хоть и шут, а уж ловушку на кролика спроворить сумею, не все еще навыки прежней вольной да голодной жизни по дворцовым покоям растерял. Да и в городах-деревнях цены покуда на еду бросовые — не то что к концу зимы.       Но Скаю я про его заблуждения объяснять не спешу — больно надо! Мальчика ведь не от холода теперь потряхивает — от ужаса. Нет, Скай не трус. Это уж совсем дураком надо быть, чтобы телесный страх и душевный ужас перепутать. А я шут, но не дурак. Нынче Скай словно бы опять на том проклятом подоконнике стоит. И плевать, что лет ему нынче не пятнадцать, а все двадцать. И что он — наш будущий король. В такие минуты ни годы, ни титулы значения не имеют: только ужас, сдавивший сердце, да бездна — под ногами. И шут рядом, если позволите. Шут, который ни за что не даст тебе упасть… Потому что… А, долго объяснять! И не время. Не даст упасть — и все.       Так что вместо долгих разговоров просто обнимаю Ская за узкие плечи, прижимаю к себе, дышу в пушистый затылок. «Холодно-холодно!» — а капюшон-то плаща снял. Балбес великовозрастный. Учить его еще и учить.       Впрочем, о чем это я? Жизнь на тумаки щедрая, она научит.       — Мирко, ты меня не бросишь?       — Непременно брошу. Вот еще раз подобную глупость сморозишь — и тут же брошу. Сбегу сверкая пятками.       — Тебе не говорили, что у тебя ужасное чувство юмора, Мирко?       — Постоянно, мой принц. Постоянно…       — Мы ведь не пойдем сейчас никуда?       Я вздыхаю.       По-хорошему, конечно, надо бы постараться уйти как можно дальше. Но куда с ним сейчас… с таким?       — Подождем, когда утром в городе колокола церковные звонить станут. Тогда и двинемся с новыми силами. Сейчас все равно ворота на ночь уже закрыты. От заката до восхода. Не станем же мы с тобой будить добрых стражников?       — А если он… дядя… — тяжело дается Скаю это простое слово, — предупредить о нас успеет?       — Может, и успеет. А может, и нет. Они ведь думают, что ты в замке прячешься. А замок-то огро-о-омный. Что тот критский лабиринт, где Минотавр жил. Пока весь обшарят… А мы с рассветом в город — юрк!       — А если в город не ходить?       — По полям пробираться? Там точно враз поймают. Да ты не бойся. Попытка — не пытка. Не выйдет — другой путь будем искать.       — Мирко, а вдруг…       — Тс-с-с! Всё. Спи.       И он спит. Дышит мне куда-то в район подмышки, подрагивая иногда тихонько, словно щенок — всей шкурой и изредка подхныкивая во сне. Тогда я глажу его, как умею — едва-едва, чтобы не разбудить, но отогнать поганые сны, и шепчу что-нибудь глупое и ласковое. Сколько книг из королевской библиотеки требуется прочесть, чтобы в нужный момент найти нужные слова? Похоже, иногда и всех не хватит. А уж если ты не ученый муж, а обыкновенный шут…       Правда, мне когда-то говорили, что любовь, ежели припрет, сама слова подскажет. Только где я, а где она, любовь?              

***

      Страшно. Страшно. Страшно.       Снится мне, будто я внутри глубокой шахты, а вокруг — пульсирующие синим светом прожилки драгоценного «королевского серебра», точно сияющая во тьме паутина. А потом шахта начинает рушиться: летят камни, сыплется на голову и плечи черное крошево, серебро проваливается куда-то, уводя за собой остатки света, и я проваливаюсь, погружаюсь в кромешную темноту. Не крикнуть. Не вздохнуть.       — Мирко! Мирко!       Что?! Кто?!       — Мирко! Мирко! Проснись!       Ни разу в жизни мне не приходилось просыпаться от того, что кто-то гладит меня ладонями по лицу. Нежно гладит, словно уточку белокрылую, заколдованную девицу-красавицу из горской легенды. А может, и случалось что-то в этом роде, пока еще мама была жива, только я не помню? Или не снились мне тогда, в далеком детстве, кошмары?       — Мирко, ты плачешь?       — Разве шуты плачут, Скай? Им по должности не положено.       — Это ты дома при отце был шут, а теперь при мне — первейший рыцарь и доблестный защитник трона.       — Смеешься?       — Ни капли.       Даже в слабом, едва проступающем у кромки неба свете утренней зари видно, что принцу совсем не до смеха: губы дрожат, пальцы судорожно завязки моей рубахи комкают. Того и гляди сам сейчас заплачет. А туда же — утешать, в рыцарский чин возводить! Король! Впрочем, главный закон жизни: каков рыцарь — таков и его господин. И наоборот. «Что у тебя с чувством юмора, Мирко?» — «Говорят, его никогда и не было». — «А как же ты в шуты попал? Да еще и в королевские шуты?» — «Как бы сказать? Не повезло».       — Ты кричал.       — Что?! Не может быть. Я никогда не кричу во сне.       — А ты часто с кем-то спишь? — обманчиво-невинный тон и странный, внезапно потемневший, взгляд.       М-да… Попались вы, господин шут. Что называется, на слове. Часто ли?..       Приходится признаться честно:       — Несколько раз, пожалуй, было. Давно.       Господь наш Вседержитель! Как же это здорово, что я никогда — никогда-никогда, ежели то будет в моих силах! — не позволю тебе стать королем! Разве бывают на свете короли с лицом, точно открытая книга? Вот что я такого сказал, что вы просветлели враз, ваше высочество? Или?.. «Кто всегда говорил, что шут — не обязательно дурак?»       — Сходи, Мирко, умойся. Водичка хороша. Было бы время — искупнулись бы. Помнишь, как в тот раз?       Еще бы я не помнил! Всего-то, пожалуй, с месяц назад в здешних краях и плескались. Смывали с себя после долгой пешей прогулки пот и усталость.       Наездником Скай, несмотря на лучших учителей и долгие, изматывающие часы занятий верховой ездой, так и не стал. В седле держаться мог, а удовольствия от процесса получать не выучился. Высоты боялся. Тут я его понимал. Лошади, они высокие! А Скай и впрямь высоты до ужаса боится. Я очень долго в этот его страх не верил. Когда самому не страшно — разве поймешь, что другому совсем невмоготу? Зато проникся я всерьез, до самого, как говорится, донышка, когда однажды его гулять по чердакам да крышам дворцовым сдуру поволок. Так он по крохотному мостику, от одной до другой декоративной башенки перекинутому, едва ли не на карачках полз. Думал, и впрямь богу душу отдаст. Потом вином горячим пришлось отпаивать. Еле в чувство привел. А тут лошади. Высоченные — ужас! И страшно непредсказуемые, заразы. Хотя, конечно, красивые. Иногда я Скаю с его ежедневными обязательными занятиями в дворцовом манеже даже завидовал. Шута-то, понятное дело, тонкостям того, как следует держаться в седле, никто обучать не торопился. Но это была так… серая зависть. Не белая (разве бывает зависть белой?), но и не абсолютно черная.       Будто в той песне, что пела мне в детстве мама:       Дали бы мне крылья — был бы я птицей.       Дали бы огонь — был бы драконом…       Две строчки всего и помню, дурак беспамятный! И ведь не отбрехаешься тем, что не дурак, а шут.       — Мирко, ты не утонул?       Теплым будет сегодняшний день — обнимает утреннюю землю туман. Не тяжелый, будто упавшая с неба снеговая туча, а легкий и нежный, будто те полупрозрачные вуали из шелка, что цепляли на свои шляпы для пущей красоты одетые по последней моде придворные дамы. Шляпы огромные, украшенные цветами, перьями и фруктами — и смех и грех, порой — целая ваза на голове или клетка с певчими птицами, а вот вуали… Подобная драгоценная вуаль любую кикимору способна так укутать, что ты ее на какое-то время за писаную красавицу примешь. Так и здесь: и роща за нашими спинами — в тумане, и озеро. Небосвод едва светлеет. И словно не в привычных мы местах, почти наизусть знаемых, а где-то в песне, одной из тех, что в детстве слыхал. Про чудеса, драконов и единорогов. И принцев прекрасных, само собой. Скай в своей (то есть моей) латаной-перелатанной одежонке — один в один виденье сказочное — по колено в тумане. И не идет — плывет над землей. То ли морок лесной, то ли ангел небесный, то ли погибель моя. Думаю, все же она — погибель.       — Куда же мне тонуть? На такую образину, как я, даже водяницы не позарятся — разбегутся в ужасе.       Он подходит ко мне совсем близко, опять берет в свои холодные ладони мое лицо, осторожно гладит, будто впадины и выступы сравнять пытается (Эй! Ваше высочество! Вы с этим поаккуратней! Я ведь могу и привыкнуть!), укоризненно качает головой.       — Это неправда. Ты красивый.       А ты слепой, Скай. Потому что из нас двоих как раз ты красивый — не я.       «Ты бы хоть немного попытался поесть, шут. Худой — смотреть противно». — «Шуту вредно быть сытым, ваше величество». — «Худой шут — злой шут». — «Шуту вредно быть добрым, мой король!» — «Ишь, язык длинный отрастил — не по чину! А если велю на конюшнях пороть?» — «Как прикажете, мой король». И приказал. От этого на память на моей многострадальной шкуре — еще несколько выразительных рубцов. Красавчик! Но спорить со Скаем времени совсем нет. Того и гляди проснется дворец, а там — и неизбежная погоня. А нам бы еще где-нибудь еды раздобыть. Чего-чего, а этого в моем заплечном мешке, увы, нет. Не успел я на кухню заглянуть. А в тронном зале в тот проклятый вечер и еды-то не имелось, только кубок вина отравленного. В город нам нужно. В столицу. Если я все правильно понимаю, туда еще о смене власти, связанной со смертью предыдущего монарха, сообщить не успели. Иначе колокольный звон, медленно, но завораживающе прекрасно расходящийся над землею, звучал бы совсем по-другому: тяжело и скорбно. Траур, его даже на расстоянии слышно.       А значит, пока еще никто не станет приглядываться к двум весьма помятым побродяжкам, что решили заглянуть на местный рынок. Утро для рынка — самое то. И продукты свежие, и цены божеские. И стражи еще нет. Стража, знаете ли, тоже с утра поспать любит.       — Идем?       Вздыхает:       — Идем.       Я его понимаю в этот миг как никто. Сейчас бы поваляться в траве, глядя на небо, искупаться бы в озере. Вода утром — точно парное молоко. Тело у Ская, входящего в эту воду, худое, тонкое, белое. Совершенное. Видел один раз — спасибочки, на всю жизнь хватило, можно даже глаза не открывать. На веках выжжено — с внутренней стороны, на сердце — шрамами.       Везде-то у тебя шрамы, шут…       До города мы добираемся без происшествий и без разговоров. Такое впечатление, что нынешнее утро, исполненное тишины и покоя, наложило свою печать на наши сомкнутые губы. После вчерашнего можно было бы ожидать молчания мрачного, давящего, — ан нет! Словно птицы, поющие в небе и вокруг нас, облекают в простые свои, каждому понятные, звуки не сказанные нами слова. Красиво!       — Какие у нас планы, Мирко? Станем народ на восстание против узурпатора поднимать?       Я аж воздухом давлюсь. Эк ведь заговорил вечный молчун! «Народ»! «Восстание»! «Узурпатор»! Не иначе как газет в королевской библиотеке начитался. И то: я ведь не в одиночестве там штаны просиживал. Скай, он даром что совсем незаметный, ежели в глубоком кресле в клубок, словно котенок, свернется, — он читает-то получше меня. Быстрее — точно. Правильно: с младенчества грамоте учиться или же как я — сильно позже? Матушка-то белошвейка на сынишку денег не жалела, учителей для него изыскала в той дыре, где они прежде жили, книжки покупала. Так что газеты для него нынче — вроде семечек, на один укус.       Эх… По газетам я буду скучать. Хорошее дело — газеты. Только в нашем благословенном королевстве под рукой покойного ныне монарха Влада Восьмого Справедливого газет, что называется, «днем — с огнем». Только те, что из-за гор с дипломатической почтой для королевской библиотеки привозят. Потому что… (Тут прямо хочется руками всплеснуть, как любили делать от переизбытка чувств молоденькие фрейлины, в невообразимом количестве обретавшиеся прежде при дворе ее величества, уже почти год как покойной королевы Анастасии. Кстати, а не господин ли советник тайно поспособствовал быстрому и очень внезапному переходу в мир иной дражайшей супруги своего старшего брата?) Знаете, почему нет газет? Везде, во всем мире, уже есть, а у нас — тишина? Газет у нас не выходит, потому что, согласно официальной версии, в нашем богоспасаемом королевстве блюдут традиции и радеют за нравственность народную. И потому ни газет, ни прочих развращающих народ благ цивилизации, каковыми вовсю пользуются по ту сторону гор, нам не полагается, несмотря на то, что на дворе — трижды благословенный девятнадцатый век от Рождества Господа нашего вседержителя. О чем и говорить, ежели вместо газет у нас — глашатаи, вместо магомобилей — повозки, и даже велосипеды — новейшую заграничную, согласно тем же вредоносным газетам, моду — наследный принц только на картинках и видел. Говорят, у короля в тайном месте даренный заезжими дипломатами магомобиль имеется, ну да кто ж их знает, придворные слухи? Может, и врут. Лично я, сопровождая тогда еще не покойного монарха, только в карете и передвигался. Неудобно — жуть! Трясет, и сиденья жесткие. Шутам ведь, известно, под задницу подушки, набитые лебяжьим пухом, не полагаются. Зато золота на отделку королевского экипажа ушло немеряно. Пошлятина в итоге вышла та еще.       — О чем задумался, Мирко? — с совершенно детской, счастливой улыбкой спрашивает Скай. Для него, наверное, и впрямь сегодня наш стремительный побег из дворца и совместная ночевка в лесу видятся уже не ночным кошмаром, а захватывающим дух приключением, навроде тех, о которых мы с ним столько читали в старинных книгах. «Хождение за три моря Стефана Буйнокудрого, великого морехода», «Жизнь и удивительные приключения Нестора Славного, моряка из Аркады», «Путешествие из Золотого града в град Серебряный»… А мертвый отец, которого нынче уже наверняка со всеми почестями отнесут в королевскую часовню, дабы все желающие могли предаться почтительнейшей скорби по усопшему монарху… Так ведь Скай его и не любил совсем. Не тот человек был покойный Влад, чтобы вызывать любовь — хоть у близких своих, хоть у подданных.       — О будущем задумался, принц мой.       — Э! — смеется. — Ты про «принца» давай забывай уже. Поименуешь так прилюдно — угодим оба на плаху за государственную измену. Или в цепкие руки господина советника. Интересно, какое себе имя дядя при коронации возьмет? Исидор Хитроумный?       — Исидор Отравитель ему больше пойдет, — цежу я сквозь зубы. Может, я и не поклонник покойного короля, но братец его — вообще невообразимая в природе мразь.       — Согласен, — кивает Скай, и мы входим в город.