Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      Стража смотрит нам вслед осоловело-сонно. Никого не волнуют дурацкие вопросы: кто и откуда? Внутри нашего богоспасаемого королевства передвижение свободное: заплатил пошлину — и иди. А много ли возьмешь с двух оборванцев? Тем более что вместе с нами в город стремится попасть целая толпа самого разного люда: торговцы, крестьяне, заезжие путешественники из провинции, пара-тройка монашков в серых рясах и даже один явно немалого ранга маг в легкой модной коляске. (Этому-то горбоносому хмырю самодвижущийся экипаж на магической тяге совершенно точно подошел бы идеально, будто пошитая на заказ лайковая перчатка! Но в нашем королевстве нет самодвижущихся экипажей — только лошадные.)       Скай крутит головой. Капюшон плаща, конечно, давно скинул. (Или не надевал его вовсе? Старость — не радость, память — дрянь.)       — Ты чего ругаешься, старичок? — ухмыляется его высочество.       — Я что, вслух?..       — Есть такое.       — Капюшон надень, не дай боже опознают.       — Меня?!       — Нет, меня!       — Мирко, не ворчи! Кому я нужен в этой толпище? Да и в плаще нынче жа-а-арко!       «Ну же, Мирко! Не будь злобной гарпией! Разреши мне снять плащ!» — так я понимаю эти давно знакомые интонации. И в другое время я бы им, само собой, поддался. Потому что и впрямь утреннее солнце уже вовсю печет через достаточно плотную темную шерсть наших одежек. Но… Чем меньше отвлекающих моментов, тем больше Скай будет похож на принца. И пускай в город они с его величеством Владом выбирались не часто, но вдруг кто глазастый да памятливый навстречу попадется? С другой стороны… Может, Скай и прав. В нашей ситуации разумнее не лицо таинственным образом под несообразной случаю одеждой прятать, словно злодеи, а радостно и открыто с толпой сливаться. От страха, что ли, мои мыслительные способности совсем в нуль скатились? Самое поганое — бояться не за себя.       Кончается дело тем, что я забираю у Ская плащ, избавляюсь от своего, сворачиваю оба в тугую скатку и привязываю ее к своему заплечному мешку. Мешок сразу становится тяжелее, зато жизнь — легче. И жрать хочется. Хорошо еще, что рынок располагается совсем недалеко от входа в город и мы уже пришли.       Ская сразу тянет к палаткам с едой. А куда Скай — туда и я. Деньги у нас, конечно, имеются, но начинать долгий путь с безудержного транжирства — очень плохая примета. Поэтому мы скромно берем по большой лепешке, в которые нам кидают овощное рагу и тоненькие полоски до хруста прожаренного мяса. Съев почти половину, я как бы невзначай замечаю вслух, что в городе отчего-то стало меньше котов. Скай давится и смотрит на меня с негодованием.       — Ты стал бы есть кота?!       — Почему бы и нет? Я их вообще терпеть не могу. Наглые твари. Но если кто-то умеет их готовить… Хотя бы не хуже вот этой конкретной баранины…       — Мирко!       Смеясь, мы идем дальше. Заглядываем под полосатый навес, где натуральный турок, морщинистый, точно чернослив, старик по имени Ахмед, приехавший с полвека назад вместе с семьей из-за гор, варит самый черный на свете кофе и не жалеет к нему сахара. Я бы, пожалуй, мог обойтись и обычной водой из фляжки, но Скай любит сладкое. Поэтому для него к кофе я беру какие-то приторные восточные штучки в меду и оказываюсь вознагражден сияющей улыбкой на довольно бледной физиономии беглого принца. В молчании Ахмеда на наш счет я совершенно уверен: когда-то, еще на родине, старательные палачи тамошнего султана за какую-то дерзость вырвали Ахмеду язык. С тех пор он молчит. Удобно, правда?       Кофе помогает окончательно взбодриться, сытный завтрак делает Ская разговорчивым и любопытным.       — Куда теперь?       — Надо с собой продуктов закупить.       — Разве мы не будем останавливаться на постоялых дворах?       Ну вот! Только отвлечешься чуток, поверишь, будто имеешь дело со взрослым человеком, как из него дитя наивное прёт. А ведь у нас с ним разница… сколько? Шесть лет? Так почему же я себя порой рядом чувствую двухсотлетним стариком?!       — На постоялых дворах-то нас и будут искать в первую очередь.       — Прости, я не подумал.       — Ничего. Полагаю, у тебя не слишком большой опыт уличной жизни.       — А у тебя?       Есть вещи, о которых я бы предпочел забыть. Но врать Скаю… Приходится старательно делать вид, что во-о-он те копченые колбаски и во-о-он тот кусок сыра — самые важные вещи на свете, и от того, какой выбор я сделаю в данном конкретном случае, зависит если не все, то многое.       — Еще яблочек взять можно. Первые, кислые. Обожаю!       — Яблочек мы лучше по дороге в деревнях возьмем, там подешевле будет.       Или сад какой, плохо охраняемый, по ходу обчистим. Но этого я вслух не говорю. С шута, ежели что, и взятки гладки, а принцу, даже опальному, противоправные действия совсем не к лицу. Ничего, моя совесть все стерпит.       — Ну хоть парочку! И огурчиков, свежих!       Сдаюсь. Ладно, парочку. И огурчиков.       — Куда дальше, Мирко? Обратно к воротам?       — Нет, это Северные ворота, а нам — к Южным. Горы — с той стороны. Через весь город придется топать. Но ничего, авось успеем.       Мы не успеваем совсем чуть-чуть. Аккурат тогда, когда путь наш лежит мимо квартала гончаров, улицы накрывает траурный колокольный звон. «Король умер! — звонят колокола. — Да здравствует король!»       Скай вздрагивает. Похоже, все это время он вольно или невольно играл сам с собой в игру «давай сделаем вид, что мы просто сбежали из дома, чтобы немного погулять и вернуться обратно». Детская шалость — и не более. Король, конечно, будет недоволен, но… А король-то, оказывается, умер. И если это игра, то игра очень взрослая, в которой в итоге проигравшему выпадет не смешное наказание, вроде десяти ударов розгами или остаться без ужина, а самая что ни на есть взаправдашняя смерть.       — Король умер! Король Влад Восьмой Справедливый умер! — надрывают глотки глашатаи в траурном черном на паперти массивного собора святого Стояна.       Скай как-то по-совиному втягивает голову в плечи, будто бы боясь, что сейчас все, находящиеся на площади, обернутся к нему и, рухнув на колени, возопят: «Да здравствует король Искандер!»       Однако ничего такого, разумеется, не происходит. Толпа ошалело молчит, тараща глаза в сторону глашатаев, и мы в этой толпе — всего лишь две никому не нужные песчинки посреди пустыни. Или два невзрачных камешка посреди горного обвала.       Про нового короля не говорят ни слова, очевидно, находясь в поиске наиболее изысканных формулировок. А пока… Пока пускай народ благонравно скорбит. В конце концов, не так уж часто в нашем государстве короли отходят в мир иной.       — Пойдем, — говорю я, дергая Ская за рукав. — Пойдем. Это они на площадях будут орать про смерть короля. Наверняка уже всем, кому положено, известно, что нужно искать несчастного похищенного принца и зловредного шута.       — Наденем плащи? — пытается улыбнуться самыми краешками губ Скай. Улыбка ему не дается — тут бы, пожалуй, и целая коробка моего грима положения не спасла.       Мотаю головой.       — Нет, нагло попремся так. Зачем прятаться невиновным людям?       — Это мы-то невиновные? Подойди к любому из стражей порядка и спроси. Подозреваю, много интересного о себе услышишь. А я? Как думаешь, когда меня спасут из твоих злодейских рук, доживу я хотя бы до встречи с дядюшкой?       Скай выглядит спокойным. Но его спокойствие — тишина горной лавины, готовой в следующее же мгновение сорваться вниз. К сожалению, я не могу сказать ему ничего утешительного и при этом не соврать. А врать сейчас Скаю я не хочу. Да и никогда, по сути, не хочу. И поэтому, чтобы отвлечь его, переключить совсем на другое, спрашиваю:       — Знаешь, как я сделался шутом? — Похоже, затея мне удается, потому что его ответное: «Как?» — звучит уже не испуганно, а заинтересованно. — Все началось вот на этой самой площади. По-хорошему, матушка должна была бы назвать меня в честь святого Стояна. Говорят, святой этот ничего на свете не боялся и в любой момент готов был помереть за ближнего своего.       Скай глядит на меня скептически. Что, не похож я на святого? И тем не менее.              

***

      Это был День обретения магии. В нашем богоспасаемом королевстве праздников не слишком-то много. И правильно: народ должен работать, а не дурака валять. (Ну, разумеется, кроме тех везунчиков вроде меня, для которых валяние дурака и есть работа.) Но День обретения магии всегда праздновали с размахом. Большой грех не восславить то, что является для государства основным источником дохода. Не то чтобы в иных землях не ведали магии или же она снизошла на сей грешный мир в какой-нибудь особый, отмеченный в святцах, день, но почему-то изо всей Европы только в наших горах были обнаружены залежи «королевского серебра», и произошло это ровно двести лет тому назад. С тех пор каждый год королевские глашатаи призывают «добрых людей» веселиться и радоваться, а на постоялых дворах и в харчевнях всякому желающему наливают чарку самого простого местного вина за счет королевской казны. Подозреваю, королевская казна, в которую стекаются все доходы от баснословно дорогого магического металла, раз в год может себе позволить и не такое.       Но чтобы напиться на дармовщинку — большого ума не надо. А вот как следует подзаработать, чтобы прибыли от одного дня хватило на целую неделю — это дело посложней. Пьяный человек, всем известно, щедр и на зрелища падок. Так и вышло, что труппа бродячих артистов, к которой в то время исхитрился примкнуть и я, давала в день праздника представление перед собором святого Стояна. Вообще-то церковь актеров не любит (закон предписывает хоронить их, греховодников, скрывающих под личинами тот облик, что даровал им Господь наш Вседержитель, так же, как и самоубийц — за оградой кладбища, в неосвященной земле), но в дни праздников, согласно законам, принятым еще при деде нынешнего короля, все жители страны имеют право веселить и веселиться, как им подсказывает сердце. А стало быть, и представления могут даваться не только в находящихся под покровительством короны театрах, но и на площадях.       Играли в тот день «Атанаса» — монументальную драму в стихах о любви славного рыцаря к прекрасной деве Параскеве. Случайная ссора отцов приводит к тому, что доблестный Атанас вынужден, защищая честь своего родителя, вызвать на дуэль отца возлюбленной. Параскева мучается: или отец ее убьет Атанаса, или Атанас — ее отца. Атанас побеждает, к несчастью, убив своего противника. Рыдающая Параскева требует у короля наказания для Атанаса, каковым, разумеется, может стать только смерть.       Короче, история длинная, со множеством душераздирающих монологов, стремительных поединков и страстных любовных объяснений. Прекрасная Параскева, трагически заламывая полные белые руки, мечется между желанием отомстить за смерть отца и неизбывной любовью к Атанасу. В конце живой и здоровый, избежавший королевской немилости Атанас отправляется на войну, чтобы в бою смыть свою вину перед возлюбленной и сюзереном, завоевать славу и через год снова просить руки Параскевы.       Конечно, для площадного представления пьесу пришлось некоторым образом подсократить, а иных персонажей, навроде страдающей по Атанасу королевской дочери, и попросту вычеркнуть. Однако благодарные зрители, к тому же изрядно подогретые дармовым алкоголем, логических неувязок в упор не замечали, хлопали от души, в особо чувствительных местах рыдали в голос, а после — щедро бросали деньги в шляпу, которую проносила между ними улыбающаяся во весь рот Нада, игравшая в спектакле деву Параскеву.       Мне в тот раз (как и всегда) заглавной роли не перепало. Я выходил то в роли стражника, то придворного, а то и вовсе изображал дерево в королевском саду. Поэтому устал в тот день куда сильнее всех королей, рыцарей и прекрасных дев. Попробуй-ка целую сцену отстоять не шевелясь, только слегка грациозно покачивая листочками! Поэтому после представления и выхода на поклон я просто тихонечко присел на край сцены, болтая ногами и не торопясь потягивая разбавленное водой вино из тыквенной баклажки. Воды во фляге было больше, чем вина, но я в свои пятнадцать к буйному винопитию еще пристраститься не успел, а для легкого расслабления и этого вполне хватало. Так что сидел я и пялился по сторонам. На Наду, вовсю кокетничавшую с бравым дворянином, одетым дорого и явно с особым изысканным шиком, на торговку сладостями на противоположной стороне площади, на кружащихся в безоблачном синем небе голубей, на колокольню сложенного из серого камня, всегда словно грозно насупленного собора святого Стояна… На человека, который внезапно нарисовался на этой самой колокольне, вскинул к плечу ружье и прицелился.       Не могу сказать, что от природы мне перепало какое-то особое чутье или же святой Стоян вдруг решил что-то незаметно шепнуть на ушко вашему покорному слуге, но в тот миг я вдруг ясно понял: сейчас грянет выстрел, и во-о-он тот милующийся с Надой красавчик упадет замертво и уже не встанет. А потом внутри меня словно бы щелкнула тугая пружинка — и я кинулся вперед — и вбок, буквально перехватывая на лету предназначенную другому пулю. Чем-чем! Ясное дело, что не рукой. Грудью. Ну не дурак ли, а?       Потом мне придворный лекарь и придворный маг в разное время, но едва ли не одними и теми же словами станут объяснять, как мне повезло, и «ежели бы совсем чуть-чуть в сторону…» А уж королю-то нашему, государю Владу Восьмому Справедливому как повезло! Ему-то пуля совершенно точно прилетела бы куда надо. (Или не надо?) И не стало бы у нас короля. Выходит, я не просто пулю словил, а главу государства от неминуемой смерти спас. Во как!       Оказывается, в ту пору у государя нашего Влада то ли со скуки, то ли от каких иных высоких соображений возникло желание, подобно восточному владыке Гаруну-аль-Рашиду, неузнанным побродить в толпе предающихся праздничному ликованию подданных. Повеселиться, так сказать, вместе с простым народом. Но кто-то, видно, об этой королевской прогулке знал. Кто-то, сильно не любивший государя нашего, Влада Справедливого. И быть бы владыке мертвым, кабы не я.       Не желающий выглядеть в глазах подданных неблагодарной скотиной Влад заявился ко мне на следующий день после покушения и, сверкая грозными очами из-под широких бровей, произнес:       — За спасение королевской жизни дарую тебе должность придворного шута со всеми привилегиями.       Может быть, кто-нибудь и решился бы спорить в тот момент с королем, но у меня на это непростое действо откровенно не хватило сил. Или же храбрости. Так я сделался шутом, а на теле у меня появился очередной шрам — в районе правого плеча.       А, как известно, королевские шуты никогда не уходят на покой. Разве что на вечный — и вперед ногами. Во всяком случае, в нашем королевстве.              

***

      — Так вот это что… это, выходит, была награда? — с каким-то тайным ужасом спрашивает после некоторой паузы обалдевший Скай.       Я киваю. За рассказом мы с ним уже давно покинули площадь и теперь петляем в паутине небольших улиц и переулочков, которые, как я надеюсь, в конце концов должны вывести нас к Южным воротам.       — Десять лет…       — Почти одиннадцать, — уточняю я. А что? Я считал.       — Одиннадцать. Одиннадцать лет вот этого ада, практически рабства за… за то, что спас ему жизнь?!       Я пожимаю плечами.       — Колпак был неплох. И бубенчики… серебряные.       — Да хоть бы и золотые! Знаешь, Мирко, кажется, я вот только сейчас начинаю всерьез жалеть, что он умер. Потому что… — Останавливаюсь и внимательно смотрю Скаю в глаза. Нет, он сейчас серьезно? О своем отце? Из-за меня? — Потому что иначе, Мирко, я мог бы убить его сам.       И вот после этой, произнесенной спокойным и решительным тоном, фразы я и делаю то, чего поклялся себе не делать ни за что и никогда — целую Ская в сомкнутые в холодной, даже, пожалуй, злой усмешке губы.       Наверное, в знак своей верноподданнической любви шуты должны целовать королям руки. Но… я не могу. И я целую его в губы. Сухие неподатливые губы, до сих пор еще хранящие легкий привкус утреннего кофе и мёда. Или мне это только кажется?       Скай отталкивает меня. Сердце пропускает удар. Теперь можно хоть на костер, хоть на плаху.       — Совсем дурак! — глухим каким-то, будто бы не своим голосом произносит Скай. — Нашел место для поцелуев! Того и гляди сядем в тюрьму не за что-нибудь, а за оскорбление общественной нравственности. Ну и за склонность к содомскому греху, само собой.       Торопливо оглядываюсь по сторонам — ни души. Только наглый рыжий кот презрительно кривит морду, глядя на нас с потемневшего от времени, нависающего над улицей деревянного балкона. От растерянности — не иначе! — показываю наглому шпиону язык. Вот я дурак! Первый поцелуй — прямо посреди улицы. Практически в полдень. У всех на виду. И ладно бы только с собственной жизнью играл! Но ведь Скай… У Ская нынче имеются проблемы посерьезней не вовремя спятившего шута.       Дальше идем молча. Я преувеличенно бодро кручу головой, выискивая возможных соглядатаев. Скай так же преувеличенно внимательно смотрит под ноги, словно пытаясь прочесть наше будущее по цепочкам отпечатанных в уличной пыли следов.       — Здесь прополз василиск и прошагало стадо единорогов, — говорю я.       — Не, это были кентавры, — откликается Скай. — Смотри: лошадиные копыта.       Велика, однако, невидаль! След лошадиных копыт — посреди городской улицы! Да еще и перечеркнутый поверх следом тележного колеса.       — Или пегасы. Они везли колесницу Феба!       — Какой же ты все-таки неуч, Мирко! — изображая заносчивого барчонка, фыркает Скай. — Не знаешь разве, что Феба возили обычные кони, а не пегасы?       — Как будто до нашего времени дожил кто-то из очевидцев!       Так, лениво переругиваясь (разумеется, совсем не всерьез), мы пересекаем площадь Трояна, минуем каждый раз наполняющие мое сердце глубочайшим восторгом развалины античного амфитеатра и кусок сохранившегося до наших дней римского акведука, зажав носы от ужасающей вони, пробегаем через квартал красильщиков и выбираемся к Южным воротам. Чтобы увидеть, что выход из города перекрыт отрядом королевской гвардии. Не успели.       Лицо Ская, и без того не слишком богатое красками, положенными молодой, здоровой и довольной жизнью физиономии, становится вдруг болезненно бледным.       — Не успели, — говорит мой принц.       А я думаю: насколько, интересно, мы не успели? Если бы, скажем, шли быстрее?.. Если бы я не отвлекал его своими дурацкими байками? Разговорами о единорогах? Поцелуями?.. Если бы… Один мой знакомый любил говорить: «Если бы у лошадей были крылья, мы бы с тобой, Мирко, целыми днями летали под облаками…» — «Да ладно, — смеясь, отвечал я ему, — мне бы обычную лошадь, без крыльев, а то пятки от ходьбы болят!» — «Вот потому ты, Мирко, и не поэт!»       — Мы… туда пойдем?       Кажется, Скай уже готов сдаться. Ну ничего. Это он сгоряча, не подумав.       — Вот еще, — отвечаю я, аккуратно, уволакивая его в ближайший проулок. — Тебе-то, может, и до дворца добраться разрешат, а меня точно зарежут на месте — даже пули тратить не станут. И знаешь… я еще поживу.       Простая истина, которую мне удалось уяснить за десять с лишним лет службы в шутах у государя нашего Влада Восьмого Справедливого: при каждом удобном случае неси чушь — глядишь, и сойдешь за умного. Не знаю, проникается ли Скай моей шутовской мудростью, но идет он за мной уже довольно бодро и даже улыбается заинтересованно.       — У тебя есть план?       — Еще бы! Сто тысяч планов! Но начнем мы с самого простого.       Мысленно напяливаю себе на голову шутовской колпак, трясу головой — звеню бубенчиками. Говорят, удача любит шутов. (Подозреваю, сотни бедолаг, которым недовольные хозяева за их дурацкие шуточки поотрезали языки, с этим утверждением не согласились бы, но…) Нынче мне понадобится вся удача, которую только удастся приманить на наш след.       — Куда мы теперь?       — В бани.       Недоверчиво приподнятые брови:       — Решил помыться?       — Никогда не помешает.       Скай улыбается. За те пять лет, что мы знакомы, похоже, научился различать золотые крупицы юмора в полноводном потоке вполне серьезного бреда, который я несу с совершенно каменной физиономией. Всегда знал, что его высочество не безнадежен.       Точно — не безнадежен! Потому что ни капли не удивлен, когда наш путь снова сворачивает к античным развалинам. Конечно! Театр, акведук и… Термы. Вернее то, что от них осталось.       — Когда-нибудь был здесь?       — Смеешься? Кто бы пустил его королевское высочество в подобное… — скептически оглядывается по сторонам, — живописное место?       Место и впрямь живописное. По-настоящему уцелели под напором времени всего две части этого некогда шикарного, совершенно в римском столичном стиле помещения: первая — так называемая холодная ванна, в которой, разумеется, давно уже нет никакой воды (источники то ли пересохли, то ли ушли куда-то своими тайными путями), а есть… лучше не всматриваться. Нервы целей будут. Вторая… — хм… отхожее место. Рачительные римляне облагоустроили все так, чтобы грязная вода, текущая с бань, смывала заодно и прочие отходы человеческой жизнедеятельности. Вот почему мне всегда нравились эти античные мужики! Все-то у них делалось с умом.       Возвращаясь к развалинам… Что еще? Кусок украшенной некогда совершенно роскошной мозаикой стены, огораживавшей зал для раздевания, и пара стройных колонн портика, по тогдашней моде обрамлявшего вход. Откуда я, помоечная крыса, знаю такие умные слова? Оттуда. Это все Гораций. На самом деле он носил вполне обыкновенное имя Гордан. Но откликался только на Горация, книга со стихами которого всегда была при нем — до самой его смерти. «Сие есть высшая человеческая мудрость!» — говорил он, поднимая вверх грязный палец с обкусанным под корень ногтем. Чаще всего мне, конечно, доводилось слышать громогласное: «Вакх, я полон тобой! Куда увлекаешь меня?!» Но случалось, что нападала на него и тихая кротость: «Сон не гнушается лачугой скромной сельского жителя…» — благостно бормотал он — и засыпал, трогательно, будто ребенок, подложив ладони под щеку.       Ходили слухи, будто и сам он по молодости писал недурные стихи, а потом что-то случилось с ним и — как отрезало.       Был мой Гораций толстым, лысым и грязным. Остатки седых волос вечно торчали неопрятным венчиком вокруг его головы. Мне они казались нимбом, а сам он — ангелом. Какая разница, как выглядят ангелы? Когда один из них появляется рядом с вами, осеняя своими крыльями, вам остается только одно — испытывать благодарность.       — Эй, Мирко! О чем задумался?       — Так. Похоже, жизнь меня снова вывела ко входу в Лабиринт.       — А внутри? — поддерживает игру Скай.       — Минотавр, — тихо отвечаю я, смаргивая с глаз наваждение. — Кто же еще?!       — Может, тогда не стоит входить?       — Может, и не стоит. Да только иногда встреча с Минотавром — единственный вариант, чтобы выбраться из западни. Кстати, как ты относишься к древнему говну?       — Мирко! Ты… Аккуратнее! Я все же принц!       Веселится. Насмешничает. Это хорошо. Значит, страх отступил. Туда, куда мы с ним сейчас полезем, лучше не соваться… со страхом.       — Не переживайте, ваше высочество! Говно там и в самом деле древнее.       И, кстати говоря, я не шучу. Потому что… помните?.. римляне были очень большими поклонниками взвешенных архитектурных решений. И, миновав уборные, водичка из бассейнов должна была куда-то сбегать. И, желательно, не в те источники, которые питали колодцы нашего города. Поэтому строители придумали специальные тоннели, проходившие под крепостной стеной и выводившие все лишнее в небольшую безымянную речку, бодро стекавшую себе в Иль. А Илю жалкие человеческие отходы, пусть и принесенные из самых что ни на есть античных терм, были не страшны. Иль брал свое начало в горах, по пути копил силу и стремительно несся к побережью, чтобы там низвергнуться в море.       Что же до опасностей, которые могут нас поджидать во время перемещения по древней клоаке… Тут уж как повезет. Во-первых, хотя известен этот путь немногим, но все-таки страшной тайной за семью печатями его существование не является. Знают о нем нищие оборванцы, каким когда-то был и я, разнообразные темные личности, старающиеся не привлекать к себе внимания стражей закона, и крысы. Этих в подземных коммуникациях всегда великое множество. Чем питаются? Да чем придется. Иногда и человеческий труп судьба подкинет, а иногда бродячий пес или кошка подыхать придут. А еще там можно застрять. Хорошо, что и я, и Скай — оба худые да жилистые. А вот Гораций однажды застрял всерьез — и ни туда ни сюда. Почти час я с ним провозился, пока вытащил. Сам бы он точно остался внизу навсегда. То-то была б находка для тех, кто рискнул пойти за нами следом!       Теперь, конечно, хорошо бы, чтоб никаких изменений там, внизу, не произошло с тех пор, как я последний раз пользовался ходом. Давно это было — около десяти лет назад. Римляне строили на совесть, но ведь больше полутора тысяч лет… На всякий случай сплевываю, чтобы не напугать удачу. Сомневающимся она не сильно благоволит.       — Чего встал? — подгоняю я терпеливейшим образом поджидающего, покуда я разберусь со своими воспоминаниями, Ская. — Вперед!       Решетку, перекрывающую сток из когда-то богато убранного, а сейчас уже по большей части ободранного беломраморного бассейна, удается снять без особого труда. С виду довольно ржавая, казалось, навсегда прикипевшая к своим замкам и петлям, она опускается ко мне в руки, словно любимая наложница в ладони великого султана — покорно и ласково, не издав ни единого звука. А это значит, что ход — рабочий, и кто-то внимательно следит за тем, чтобы он и дальше пребывал в этом состоянии. Благослови Господь наш Вседержитель братство подземных крыс!       Пару мгновений я маюсь, решая сложную задачу: пустить Ская вперед, выдав ему магический фонарик «светлячок», чтобы иметь возможность страховать его сзади, или все-таки сделать выбор в пользу опасности, которая может подстерегать нас где-то там, в темноте? Ладно. Идти впереди привычней. Гораций всегда доверял именно мне разведывать путь. А Скай… Чему-то ведь будущего короля обучали во дворце на уроках фехтования? Торжественно вручаю ему металлический ржавый прут, за каким-то дьяволом валяющийся среди прочего скопившегося за века барахла тут, у входа:       — Твой меч, мой принц. Если что, бей не раздумывая.       Скай берет подношение серьезно, вертит в руке, примеривается к незнакомому весу и отсутствующей рукояти. Пробует баланс. Затем вдруг резко произносит:       — На колени.       В полумраке бывших римских терм, в косых лучах пробивающегося сквозь дырки в купольном потолке солнца, посреди почти истлевших прошлогодних листьев и прочей, куда менее симпатичной, гадости, устилающей дно тысячелетия назад обезвоженного мраморного бассейна, я, не говоря ни слова, делаю то, что он велел. Странное время и место для игры, но… Все, что тебе угодно, мой принц. Мой принц. Мой король. Мой… Скай.       Ржавый железный прут весомо ложится на правое плечо. Это то, что я подумал?.. Потом перемещается на левое.       — Встань, сэр Мирко, милостию Божией отныне и навсегда — королевский рыцарь.       А потом он подает мне руку — обе руки — и как ни в чем не бывало помогает встать. Коротко прижимает к груди, согревая мое иззябшее за все эти годы сердце в своих объятиях. И я понимаю, что, несмотря на странность окружающей нас обстановки, несмотря на то, что в роду моем не только дворян — ремесленников никогда не водилось, проведенный обряд выполнен по всем церемониальным правилам и обратной силы не имеет.       — На моем гербе будет изображен дурацкий колпак с бубенчиками, — привычно пытаюсь острить я. — И шутовская погремушка.       Скай улыбается.       — Если бы ты прочитал столько же работ по геральдике и видел столько же странных гербов, сколько довелось мне, ты бы понял, что, увы, совсем не уникален. У одного почтенного барона на гербе издавна изображали черного барана. В знак невероятной упертости в достижении цели, полагаю. Представляю, с каким воодушевлением его воины шли под этим знаком в бой! А лицо с тремя ногами, расположенными по кругу, словно лучи солнца? Что бы ни украшало твой щит, помни: человек делает честь своему гербу, а не герб — человеку. Ты достоин быть рыцарем, Мирко, поверь мне.       У меня перехватывает горло, и на миг кажется: мне уже никогда не удастся вдохнуть. Но… Отпускает. И я хрипло выдавливаю из себя (почему-то с интонацией вопроса):       — Спасибо?       Скай фыркает и пренебрежительно дергает плечом: дескать, не стоит благодарности, всегда к вашим услугам! Одним рыцарем — больше, одним — меньше… А потом просто говорит:       — Ну, идем?       И я наконец вспоминаю, зачем мы здесь.       Вход в подземную клоаку — совсем не то, что пусть даже самая тайная дверь в потайной ход во дворце. И ведет он под весьма существенным наклоном — вниз. А попасть в него можно либо ногами, либо головой вперед. Я всегда предпочитал ногами — все-таки в случае чего менее травматично. Так что мне остается только засветить небольшой свой «светлячок» и, ухватившись за край отверстия, спустить ноги вниз. Скай, закусив губу, с волнением, почти испугом смотрит на меня. И куда только делся великий монарх, раздающий рыцарские титулы направо и налево? Он опять просто мальчишка, в первый раз попавший в серьезную передрягу, и мне его жаль. Но жалость не выведет нас из ставшего вдруг смертельно опасным города, жалость не даст нам шанс обрести новую жизнь — и крылья. И я говорю:       — Двинешься за мной, когда скажу. И ничего не бойся, слышишь? Я с тобой.       Он молча кивает. Подозреваю, опасаясь (и не без оснований), что дрогнувший голос выдаст его с потрохами. А так… Не пойман — не вор. Мудро.       Спуск похож на горку, с которой у нас в поселке мальчишки скатывались зимой, стоило только выпасть снегу. Отполирован практически до состояния льда задами именно здесь спускавшихся в клоаку, но при том довольно пологий — изнутри вполне можно подняться, цепляясь за вбитые по бокам скобы. В целом, конечно, ничего страшного. Особенно для бывшего крысенка, внезапно даже для самого себя выбившегося в люди. Сначала в королевские шуты, а потом — гляди-ка! — в рыцари.       Первым вниз летит заплечный мешок, отирая со спуска пыль и грязь своими холщовыми боками. В конце его пути слышится бодрое «Плюх!» Ура! Похоже, в результате проведенного эксперимента никто не пострадал. Теперь можно и следом. Эх! Прокачусь!       Когда пятки касаются твердой поверхности, я привычно вскакиваю, не успев впечататься костлявой задницей в каменный пол подземелья. Тело, оказывается, помнит. Еще неизвестно, кстати, какая гадость успела скопиться тут, внизу, за истекшее с момента моего последнего визита десятилетие. Эк выражаться-то стал! «С моего последнего визита!» Да ты, братец, уже не рыцарь, а практически король! Тихо хихикаю. Дурацкая привычка разговаривать с самим собой, когда-то давно не дававшая мне сойти с ума от одиночества, сейчас даже для меня выглядит странновато.       Торопливо вожу лучом фонарика из стороны в сторону: вроде ничего, довольно чисто. А главное — ничего травмоопасного.       — Скай! Спускайся! Ловлю.       Он срывается вниз решительно, даже с ветерком. Я думал, будет дольше медлить на входе. Но раз так — ловлю. Подхватываю, вздергиваю на ноги, придерживаю, давая время отдышаться и привыкнуть к обступающей со всех сторон темноте. Все-таки наверху даже ночью, в отсутствие света, никогда не бывает так темно, как под землей. Потом привыкаешь. Ну и свет магического фонарика — в помощь. Раньше пока факел в куче разного найдешь, пока огонь добудешь… А так…       — Мирко, ты меня задавишь.       Вот я дурак! Так притиснул к себе Ская, что ему, бедолаге, и вздохнуть не получается. Называется подобное поведение, полагаю, «забота о ближнем». Поспешно отстраняюсь на расстояние вытянутой руки.       — Извини. Оружие твое где?       — Со мной.       И впрямь: в правой руке Ская зажат все тот же металлический ржавый прут, парой взмахов превративший придворного дурака в рыцаря. Еще бы ума чуток добавил!       — Тогда идем.       Идти приходится, согнувшись в три погибели, но все же идти, а не ползти. К середине спина начнет совсем отваливаться и придется сделать привал. Это ничего. Никакой особой грязи тут нет. Античное дерьмо давно рассыпалось в пыль, а то, что оставляют после себя подземные крысы животного и человеческого происхождения, не особо отравляет существование. Видали мы места и погрязнее. Не знаю, что чувствует Скай, деловито сопящий за моей спиной, а мне почему-то становится так хорошо и покойно, как не было с того момента, когда из-за портьеры в тронном зале я увидел падающего на пол короля. Густая тьма вокруг, совсем чуть-чуть разгоняемая светом моего фонарика, словно норовит обнять меня своими мягкими крыльями, влажный воздух уютной прохладой наполняет легкие, даже странные, не всегда приятные запахи и шорохи, которых тут полно, создают ощущение чего-то до боли родного и знакомого. Будто бы вернулся домой. Должно быть, так и выглядит то странное чувство, в умных иноземных книгах именуемое красивым словом «ностальгия».       Того и гляди из-за поворота появится Гораций и привычно рыкнет: «Ну и что ты там возишься, собачий сын, точно беременный суслик?! Шевелись!» Пытаюсь улыбнуться дрожащими губами. Давно меня так не скручивало. Давно я не разрешал себе воспоминаний. Может быть, все дело в том, что сейчас мы будто зависли между двух миров: уже вроде бы и не там, но еще совершенно точно не здесь. Иногда мне кажется, переход из жизни в смерть должен выглядеть в точности так же, как эта клоака, построенная черт знает когда очень древними римлянами для своих сугубо практических нужд.       Но… Переходить в смерть мы еще подождем. Нынче имеются дела понасущнее. Например: вот выберемся наружу, и что дальше?       Мимо вдоль скругленной стены с громким писком шарахается какая-то дурная крыса. Скай испуганно произносит: «Ай!» «Ай!» На крысу. Что этих тварей во дворце, что ли, мало было? Оборачиваюсь:       — Все в порядке?       Наверное, если бы не окружающий нас мрак, можно было бы отчетливо увидеть, как покраснели его обычно бледные щеки.       — Да. Задумался, прости.       Мне остается только кивнуть и двинуться дальше. Не лезть же ему под кожу, в самом деле! Иногда я чувствую себя старше этого мальчика на целую жизнь. Хотя какой он мальчик, в двадцать-то лет? А вот иногда — что мы с ним ровесники, почти братья. Почему почти? Да потому что нормальные люди не мечтают о том, чтобы спать со своими братьями. Впрочем, подозреваю, они не мечтают и о том, чтобы спать со своими друзьями. Или со своими принцами. Не говоря уже о королях. Нормальным мужикам обычно хватает для подобных фантазий особ женского пола разнообразных объемов, возрастов и комплекций. Так что мои иллюзии о собственной нормальности весьма… иллюзорны.       И все же… Все же иногда мне кажется, что мы со Скаем могли бы оказаться братьями. Ему — двадцать, мне — двадцать шесть. Мы оба потеряли родителей, оставшись круглыми сиротами.       Мне было семь, когда под завалом в шахте погиб мой отец. Мне было десять, когда эпидемия холеры, гулявшая тогда по городам и весям нашего государства, унесла мою мать. Именно я ухаживал за ней до самого конца. Конечно, в моей истории не имелось даже намека на красоту, как в трагической истории Ская. Все-таки смерть от холеры — это вам не смерть от несчастной любви. Никакой поэзии.       С поэзией меня познакомил Гораций. Вообще-то, он был мусорщиком. Скупал по городу за гроши разную пришедшую в негодность ерунду, сортировал ее, потом продавал: часть — в ремонт, часть — на переработку (очень популярны были в бедных кварталах еще вполне прилично выглядевшие обноски, собранные в богатых домах), часть — в лавки старьевщиков. Ну а порой кое-что нужно было пронести в город или вынести из него, не привлекая внимания бдительной стражи. Иногда этим «кое-чем» становились люди. Тут-то и пригождались тайные ходы. «Падений жалких в жизни не ведая, сияет доблесть славой немеркнущей!» — торжественно провозглашал Гораций, когда, красный от напряжения и основательно запыхавшийся, выбирался на поверхность после завершения очередной авантюрной одиссеи.       — Мирко! Стой, не могу больше!       — Погоди, сейчас передохнем.       И впрямь (помнит сердце, помнит!) буквально через несколько шагов мы со Скаем попадаем в небольшое круглое помещение, которое здешние обитатели почему-то именуют громким словом «зал». Расположен этот «зал», размером три на три моих шага, на пересечении двух подземных ходов: того, что ведет от терм, и другого, по которому некогда стекали в речку помои из дворца наместника. От дворца не осталось практически ничего: так, несколько обтрепанных колонн, но ход вниз до сих пор в прекрасном рабочем состоянии, а попасть в него можно, если знать, что заветную решетку следует искать в кустах разросшейся бузины. Кому надо — те знают.       — А тут миленько!       Вот именно! В слабом, но зато устойчивом свете магического «светлячка» «зал» выглядит вполне прилично и даже уютно. Деревянные ящики из-под овощей, заменяющие сиденья; горкой сложенные у стены аккуратно порубленные ветки деревьев. Можно и костерок, ежели что, запалить. Негласное правило здешних обитателей гласит: «Сжег дрова — принеси новые» и «Намусорил — убери». Люди ведь не дураки, даже подземные крысы. Они понимают, что никуда им не деться из здешних мест. А следовательно… Почему бы не озаботиться хотя бы каким-нибудь подобием удобства и уюта? Кстати, нам со Скаем еще везет, что сегодня мы в этих ходах — единственные путники.       — Есть хочешь?       Скай мотает головой.       — Пить.       Что ж! Моя фляжка — всегда к услугам его высочества! Вслед за водой, как-то совсем незаметно, оказываются изничтожены два зеленых яблока с едва розоватыми боками. И один огурец.       Довольный Скай жмурится и изо всех сил сдерживает зевки.       — Я сейчас усну.       — Эй! Нам нельзя спать. Надо засветло выбраться из города. Ночью карабкаться из реки не сильно-то весело.       — А зимой как? — интересуется Скай. — Тоже — сначала в реку, а потом — из реки?       — Зимой река замерзает, — авторитетно поясняю я. — Самая гадость — осень. Где-то — уже лед, где-то — еще вода. Приходится рисковать.       — Мирко… А как ты сюда попал в первый раз? Ты мне никогда про свою жизнь до дворца не рассказывал.       Ха! Этого следовало ожидать! Чтобы Скай-то, с его почти детским непосредственным любопытством, и не клюнул на вострый крючок! Ну ничего, видать, настало время! Сколько можно скрываться да прятаться? Не вечно же… Заодно и проснется мой принц. С полчасика передохнем — и вперед.       Подтягиваю свой ящик поближе к Скаю, чтобы видеть его глаза. В здешнем недоосвещении они гораздо темней, чем при дневном свете, но… Ежели мне придется вот прямо сейчас вывернуть наизнанку душу и потрясти не слишком-то аппетитными подробностями прошлого, я хотя бы должен видеть, какое впечатление они, эти подробности, производят на моего единственного слушателя.       — В тот год эпидемия холеры унесла две трети городского населения нашего королевства… Так потом запишут в своих книгах ученые умники.