15. По росе - босиком
9 августа 2020 г., 19:45
***
Кони, неторопливо ступающие в густом утреннем тумане, удивительно напоминают единорогов из старинных легенд. Особенно тот, что везет Ская. Белый, с длинной, словно шелковой, тщательно расчесанной гривой и таким же струящимся хвостом. Конь для настоящего короля. Мне же досталась животинка попроще: пегая, кряжистая и к тому же на диво спокойная. Учитывая мои весьма сомнительные таланты на поприще верховой езды, — самое то. Во всяком случае, за те несколько часов, что длится наш путь, она ни разу не была заподозрена в коварном намерении избавиться от своего неуклюжего седока. — Долго еще? — осторожно уточняю я. Вокруг нас — густой и темный, по-настоящему колдовской лес, и мне немного не по себе. Даже несмотря на то, что следом неторопливо трусит неизбежная охрана: мрачный из-за внепланового ночного подъема Марек (который сам себя, как ни боролся с ним Скай, назначил начальником королевской охраны: «до лучших времен») и рядовой Васил с капралом Траяном. Эх, мне бы с моим даром предсказаний не в шуты, а в оракулы податься! Жил бы себе спокойно и горя не знал. Что ни сболтну между делом — все сбывается. Месяца не прошло с того момента, когда Скай взошел на эшафот принцем, а спустился с него — королем. А перемены в королевстве уже заметны невооруженным глазом. Каждое утро я настойчиво вопрошаю его: — Надеюсь, ты не кинешься немедленно переделывать мир? А он, паразит, грустно вздыхает: — Эх, я бы и оставил это на потом… Да только, похоже, мир не в курсе насчет моих планов и изо всех сил требует, чтобы кто-то уже его изменил. Взять хотя бы ту же газету. Не успел принц корону надеть, а у него в приемной уже появился решительный и жутко испуганный собственной наглостью посетитель. «Желаю, мол, Ваше королевское величество, заняться изданием новостного листка, газетой именуемого». Откуда что взял? Потом выяснилось — родственник одного из наших бывших охранников, рядом с телегой ехавших. Этот, оказывается, слушал разглагольствования Ская да на ус мотал. А как принц из заключенных в короли вышел, так охранник и поделился мыслями с тем, у кого и деньги, и смекалка имелись. Не безвозмездно. Ну а тот — отнюдь не дурак — сразу на прием к королю. И теперь у нас в государстве издается своя собственная газета «Королевский вестник». Оригинальнейшее название! Скай ржал будто конь. «Ничего, Мирко, это только начало. Вот появится оппозиция…» Все со своей идеей дурацкой насчет оппозиции носится. Хотя… Кто ж его знает! Газета прежде тоже фантастикой казалась. — Ваше величество! Ваше величество! Траян вернулся из разведки. Вид у бедняги взъерошенный и одновременно воинственный. С чего бы вдруг? А вот с чего! — Дальше проезда нет. Камни. Сплошная стена. И откуда взялись? До гор еще пара суток пути. Вместо того чтобы испугаться или же чуть озадачиться этаким странным вывертом вполне себе благополучного до сей поры пути, Скай сдержанно кивает и легко спрыгивает на землю. — Стало быть, приехали. Привал. Стражи поспешно следуют приказу короля, подходят ближе, ведя своих лошадей в поводу. Что касается меня, то я покидаю седло куда менее грациозно — проще говоря, сползаю на землю, точно мешок с картошкой. Такому всаднику не то что единорога — ездового борова доверять нельзя. А еще рыцарь называется! Хорошо, Скай о моем рыцарстве прилюдно не говорит и особенно часто не поминает. Уж как я его просил — практически умолял, чуть на колени не бухнулся! «Пусть я как был шутом, так и останусь! Про то, что ты мне рыцарство даровал, нынче ты да я знаем. Ну вот еще Мареку я сдуру проболтался. Но он, кажись, не шибко поверил. А так надо мной весь двор потешаться станет и тайно от зависти в спину плевать. К шуту все привыкли давно. Сменил хозяина — а все равно шут. Хожу, где вздумается, прислушиваюсь, приглядываюсь. Слухи собираю. При твоей монаршей особе могу находиться хоть круглые сутки — никто плохого не заподозрит. Привычка. Ты же меня унижать не станешь? Собаками травить и на конюшне пороть? Вот и ладненько. А мне достаточно того, что ты мне тогда на плечи меч опустил и рыцарем назвал. Поверь, я это до смерти помнить буду». Скай поспорил-поспорил — и согласился. Выходит, когда припрет, я могу звучать очень убедительно. — Мирко! Ну где ты там? — Ваше величество!.. — Ничего больше не хочу слышать, генерал! Вы со своими людьми здесь, у камней, остаетесь и ждете нашего возвращения. Мы, как дела закончим, сюда же и вернемся. Никакая охрана мне там, куда мы идем, не нужна. Эх, как заговорил-то! Настоящий король. Даже у меня, признаться честно, от подобных интонаций где-то в животе ёкает. А уж вояки наши бравые и вовсе не знают, что делать: то ли приказ выполнять, то ли совсем сошедшего с ума короля хватать и вязать, покуда дел не натворил. Но это раньше, по ту сторону Серебряных гор, его хватать можно было, а нынче — увы. Так вот схватишь, пожалуй — и враз без головы останешься. Король, конечно, ни в чем особо кровавом до сей поры не замечен, но кто его королевское величество знает? Короли — существа непредсказуемые. А если вспомнить трагическую гибель предыдущего претендента на престол…***
— Скажи, Скай, что это там, на площади, случилось? Только честно. На разговор я решаюсь не сразу — несколько дней силы коплю. Непростой разговор нам предстоит, многое от него зависит. И рисковать не хочется, и молчать нельзя. — Когда это я с тобой был нечестен? — Когда? Горы вспомнить? «Люблю! Люблю!» И бросил. Отправился умирать в одиночестве. В тюрьме опять же… Затейник! — Мирко! Так я же не мог тебе тогда всей правды сказать! Разве бы ты послушал?! — Не послушал бы, ясное дело. Чего дурака слушать, будь он хоть трижды принц? — Обиделся. Скай, как всегда, все отлично замечает. И понимает. С виду разве только — цветочек наивный, незабудка. Глаза по-прежнему голубые, волосы легкие — будто осенние паутинки, запястья тонкие… Кажется, дунь посильней ветер — и полетит. Ага! Как же! Пусть обманывается тот, кому сие интересно. А я больше не стану. — Скажешь наконец правду — прощу. Только всю-всю правду, какая ни есть. Вот, например: ты же вроде бы высоты боялся? Скай сидит на широком подоконнике распахнутого настежь окна, подобрав колени к груди, и изредка совсем не по-королевски сплевывает на траву внизу косточки от вишни. А окно… Окно находится как раз в той самой башне, с которой он когда-то собирался с отчаяния сигать. Ну, высоко то есть. Я в устойчивом кресле чуть поодаль расположился. И мне хорошо. На подоконник не тянет, хоть тот и вполне способен вместить двоих. Подозреваю, Скай заранее к нашему непростому разговору готовился и диспозицию отменно просчитал. Весьма многозначительно. Иначе с чего бы вдруг мы с ним на эту башню поперлись? — Боялся — не то слово. Высота — любая! — из меня все силы высасывала. На коня верхом взбираюсь — душа в пятки. Через мостик ажурный перехожу — хоть глаза закрывай. Всё в горах оставил, когда тебя из пропасти тащил. Веришь, так испугался навсегда тебя потерять, что этот новый страх тот, первый, враз и сожрал. Теперь, если позовешь по замковым стенам или крышам прогуляться, скажем, лунной ночью — я весь твой. — Может, и позову. А с дядюшкой что? Что это за спектакль был там, на площади? Чего его понесло прилюдно венец примеривать? Твоих рук дело? Хотя я, убей бог, не понимаю: как?! И на мостовую — вниз головой — его тоже ты? Скай на своем подоконнике отчего-то ежится, вздыхает и вишни из корзинки таскать совершенно перестает. Не по себе ему, бедолаге, от моих вопросов. Но правда вообще… штука неудобная. — Экий ты быстрый, Мирко! Всё тебе — враз и всё — в кучу: и огурчики соленые, и варенье… — Ну, — разрешаю милостиво, — начни с огурчиков. А я тебе даже кое-что подскажу. По старой дружбе. Про дар свой, например, почему мне не сказал? Скай чуть с подоконника не падет. Хорошо хоть, не наружу, а в комнату. Может, ты и не боишься высоты, но высота все еще при случае сумеет тебя к себе прибрать. — Ты… Откуда про дар знаешь?! — Надо быть, понимаешь ли, совсем дураком, чтобы не заметить тогда, в горах, как ты с камнями договаривался — завал разбирал. И магических артефактов, что интересно, при тебе вроде бы не имелось — ни одного. В курсе. Сам тебя в дорогу собирал. Да и потом видел… совсем без ничего. Разве что медальон на шее, Агнией даденый, помогал тайком, а? Вздыхает. То ли печально, то ли с облегчением — не ясно. Или и то и другое. Нелегкая это ноша — страшные тайны (по себе знаю). — Возможно, и помогал — только я и без него бы справился. Дар мне от бабки достался. Была моя бабушка по материнской линии — самая настоящая ведьма. Заговорами да травками людей лечила, но и порчу при случае умела навести. На матушке дар отдохнул — точно и не было его. А как матушка меня родила — стала бабушка ко мне присматриваться, будто сердцем чуяла. Присматривалась-присматривалась — и высмотрела. Только кто-то там, на небесах или в преисподней, где дары раздают, подшутить решил. И магия мне досталась не мужская, а женская. Не маг, не ведьма — зверюшка нелепая, только на костер и пригодная. Но бабка от меня, чуды-юды, не отказалась. Учить взялась, как учила бы, родись я девчонкой. Стихия моя — воздух. Лучше всего мне ментальные материи даются. Могу в сознание людей внедряться, разумом чужим управлять. Ну и с другими стихиями: водой там, огнем али землей — тоже дружу потихоньку. И никакие артефакты, представь, для того не требуются. Главное — слова правильные подобрать. Вот тут мне совсем нехорошо и сделалось. Думал, сердце остановится к чертям. Ужас, говорите? Огненный шар — в грудь? Полная ерунда это, государи мои драгоценные, по сравнению с простой мыслью: сколько он… этот… на Ская моего похожий… уже успел в мою голову вложить? Где я сам, а где магия темная, запретная? Что если любовь моя к нему — вовсе и не любовь даже, а наваждение бесовское? Жуть! И что делать — не ясно. Хоть крестом себя осеняй, хоть «Караул!» кричи. — Мирко? — вот он. Близко-близко. Глаза прозрачные, испуганные. Хорошо я, видать, выгляжу, что моего принца этак перекосило. Ах, нет! Уже не принца, а короля… — Мирко! — Со мной тоже колдовал, управлял мною? — Хочется напрямую спросить: чудовище ты или же все-таки человек? Язык не поворачивается. А ну как ответит? — Мирко! Да ты что?! У меня той магии-то, когда я во дворец прибыл, было — с гулькин нос. Разве что мышонка мог уговорить мне зернышко из амбара притащить. Или собаку — чуток на задних лапах пройтись. С людьми даже и не пытался. Иначе с чего бы мне тогда на окно лезть? — Губы дрожат, в глазах — слезы. Хотелось бы думать, что всамделишные. Впрочем, актер из Ская всегда был так себе. Или? — От этого, если хочешь знать, еще горше: вроде где-то есть она в тебе, сила великая, а на деле — пшик, ерунда. Бабушка перед смертью говорила: «В возраст придешь — проснется дар твой». А в какой возраст?.. Тогда, в горах, с камнями, в первый раз все как надо получилось. Мне хочется ему верить. Ужасно, отчаянно хочется верить! Это же он — мой Скай! — Почему вдруг именно в горах? Возраст пришел? Или что? Скай вздыхает. — Агния пробудила. Помнишь, когда медальон на шею мне надела? А в ухо — тихо-тихо, едва слышно: «Просыпайся, мальчик! Пора!» Ну вот я и проснулся. В полную, то есть, силу. Почувствовал вдруг: могу. Только все равно непросто мне вся эта магическая дрянь давалась. Я как с камнями тогда поговорил, потом несколько дней будто мертвый ходил — ничегошеньки не мог. Выдохся подчистую. Тут ведь, как и во всяком деле, умеючи надо силы расходовать. А я словно за раз в одиночку телегу, полную слитков «королевского серебра», разгрузил — вот чуток и надорвался. — Пустой, значит, к магу-то в объятия поперся? — уже малость оттаивая, бурчу я. Складно излагает, на правду весьма похоже. — Ничего умнее придумать не мог? Противника себе по силам сыскал: королевский маг и вся гвардия во главе с Мареком — при нем? Скромность, говорят, украшает. — Да выхода-то не было! — Был! — практически в голос ору я на своего короля и господина. — Вместе идти! Не стали бы они нас тайно убивать! Не стали бы! Пропавший без вести принц — знамя, символ! Тут же самозванцы бы как воронье налетели, заговоры бы, точно яблоки переспелые, на дядюшкину голову посыпались! А принц, казненный принародно, на главной площади, — преступник, чье преступление доказано и сомнению не подлежит. Его смерть только власть и право законного короля Исидора укрепляет. На то Марек и давил, когда у мага тебя выцарапывал. Что, господин Клесский и впрямь умнее наследного принца оказался? — Ты такой смешной, когда сердишься! — как ни в чем не бывало улыбается в ответ принц. Тьфу! То есть король Искандер. — На петуха бойцового похож. Хвост общипан, гребень — набекрень, перья — торчком. Стра-а-ашный! — Сам ты… — бурчу, смущаясь, себе под нос, — петух… бойцовый. Чего на смерть поперся? Меня спасал? А оно мне нужно было? Спросил бы хоть. Тут со Ская все веселье и стекает враз — точно театральный грим с лица под проливным дождем. — Мирко, — почти шепчет, — самая страшная моя тайна и не в магии вовсе. Я сейчас тебе признаюсь — и ты меня бросишь. Уйдешь куда глаза глядят. Навсегда. Глупый! А еще король! — Куда же я от тебя денусь? За горы с тобой пошел, обратно вернулся, даже на эшафот пролез… Чего ты там себе придумал? Жаль, конечно, что вместе сбежать не получилось. Были бы теперь вольными птицами, ни о чем не тужили бы… Там, за горами. — Вот об этом я и хочу тебе сказать. Понимаешь, не собирался я ни за какие горы. Сразу решил: помогу тебе из страны уйти — и непременно назад вернусь. — Врешь! — Нет. Вот сейчас как раз и не вру. — Да зачем тебе было возвращаться-то?! — Это моя страна. Мои люди. На кого я их должен был бросить? На дядюшку? На того, кто брата своего родного отравил, племянника намеревался убить — лишь бы к трону прорваться? Уж он бы такого натворил! Мой отец, царствие ему небесное, той еще сволочью был, но трон свой получил честно и над страной особо не изгалялся. Вон, даже костры отменил. Серьезно киваю: — Достойный человек. И незаметно трогаю отчего-то задергавший шрам под левым нижним ребром. Ну… что поделать? Шрамов на мне — точно на бродячей собаке, с избытком. И все время то болят они, сволочи, то чешутся. Особенно к перемене погоды. Или вообще — к переменам. — У тебя хоть план-то был, заговорщик? Скаю хватает совести слегка покраснеть. — Сначала не было. Но после разговора с Агнией появился. Стало мне казаться, что вот тут-то мой дар проклятый наконец и сможет пригодиться. Главное — с дядюшкой встретиться лично и в глаза ему посмотреть. А там… Ну тут до меня наконец и доходит. До самого, что называется, донышка. — Встретился? Посмотрел? — Посмотрел. — В тюрьме. — Ага. Знаете, когда говорят: «отпустило»? Вот это со мной как раз и случилось. Отпустило напрочь. И хорошо мне сделалось так, что и словами не передать. — То есть ты не любовника своего раз за разом жизнью собственной от смерти лютой выкупал, а к трону шел? Втягивает голову в плечи, точно хочет сделаться маленьким, почти незаметным, но отвечает твердо, по-королевски: — Можно ведь и двух зайцев — одним выстрелом. Ежели ружье заговоренное и пули — из «королевского серебра». — Хвала Господу нашему Вседержителю! А я-то переживал, что у тебя на почве великой любви совсем голову снесло. С подоконника Скай все-таки слезает. Подходит ко мне, смотрит пристально. Глазища — в пол-лица. — Так ты не злишься? — На что мне злиться? Тут в пору у тебя прощения просить. — Да за что, Мирко?! Это ведь я тебя кругом обманывал, всей правды не говорил, волноваться заставил, в огонь шагать! — А почему, кстати, правды не говорил? — Боялся, ты не уйдешь, рванешься следом, в самый ад. У меня ведь никакой уверенности в счастливом исходе никогда не имелось. Тянуть тебя за собой я не мог. Просто права такого не имел. Вот и врал. Кажется, легче самому умереть было, чем тебя подставить. А получилось… получилось… Похоже, наш несгибаемый король и хитрый интриган сейчас разревется, словно испуганное ночным кошмаром дитя. Если так, мое дело — подставить ему плечо и предоставить относительно чистый носовой платок для утирания слез и соплей. Даже у самых сильных из нас имеются воспоминания, про которые мы точно знаем: лучше бы их не было. Особенно у самых сильных. — Еще раз соврешь, — произношу со всей возможной серьезностью, когда платок, достаточно замурзанный, все-таки возвращается в мой карман, — даже из наипрекраснейших благих намерений — уйду от тебя к чертям. За горы. Или к морю. В рыбаки подамся. Или в моряки. — Тебя в простой лодке на пруду укачивает, — робко напоминает Скай. Дерзко мотаю головой. — Не важно! После нашей тутошней жизни… Мне теперь ничего уже не страшно, слышь? А я там мужика себе нормального найду. Честного то есть. Который никогда не врет. Ну да. Вот так в наших краях и выглядит полное и безоговорочное прощение. Хотя, если уж без этих… драматических закидонов… кто я такой, чтобы прощать или нет своего короля? Своего Ская. Но… кажись, мы пока что не добрались до донышка той долгожданной правды. Потому как имеется у меня в тайнике еще один вопрос. Самый-самый. И что я стану делать, если Скай ответит на него утвердительно, я, ей богу, не знаю. — Это ты дядю своего заставил с балкона шагнуть? Нет, представление с прилюдной примеркой венца — дело твоих рук или языка, вполне очевидно. Велел ведь ему во время казни, а не раньше обряд совершить? — Велел, — покорно кивает Скай, сидящий, поджав под себя ноги, на полу, возле моего стула. Ладно хоть не на коленях передо мной стоит — и то дело. — Прямо картинку в голову вложил: вот я, вот люди кругом, а вот — венец серебряный на бархатной подушке. — А дальше? Речь эту замечательную тоже ты сочинил? Чертов трубадур! Еще один, на этот раз совершенно безмолвный, кивок. — Это было бездарно, государь, — критически замечаю я, а у самого в животе все в узел сворачивается от подступающего холода. И перед внутренним взором — кровь и мозги, по мостовой растекшиеся. — Ошибался я, выходит, насчет твоего литературного таланта. Не ходи в литературу. Не твое. Пьесу про ведьму лучше сам напишу… Ну а дальше? — А дальше… — Скай тяжко сглатывает. Тоже вспомнил? — Дальше уже само пошло. Я ведь на что надеялся? Дядюшка признается, принародно правду скажет, а там… Может и повернется что-нибудь в нужную сторону. Но такого… Такого… нет, не ждал. Это мне уже потом, когда тебя с того света вытаскивали, Агния объяснила. Знаешь, как прежде, в давние времена, «королевское серебро» именовалось? Звали его «лунным». Лунное серебро. Понимаешь? Луна-то у нас от веку волшебству всякому покровительствовала. Как и Трехликая. А ведь именно Тривии подчиняются виры — богини мщения. Мщения… и справедливости. — Хочешь сказать, сама Трехликая вмешалась? — не без скептицизма уточняю я. Что-то чем дальше в лес — тем больше вокруг нас обнаруживается всяческого… потустороннего. Непонятного. Того и гляди, над башней драконы закружат, а лесные духи придут в дворцовый парк хороводы водить. — Ну… — Скай поудобнее устраивается на полу, откидывает голову мне на колени и безмятежно разглядывает потолок. Дескать, мое дело — правду сказать, а твое — верить в нее или нет. Потолок как потолок — темные от времени балки, слегка облупившаяся побелка. Ничего интересного там нет. — Богиня или не богиня… Но что если некто весьма могущественный однажды заклял эту самую корону распознавать и наказывать ложные клятвы? Я нынче в летописи посмотрел: у нас в стране переворотов уже века четыре не было. Все чин чином: от отца — к сыну. Или к иному наследнику, кому предыдущий монарх своей волей венец вручит. Как отец — мне. Сам лично к тайнику отвел и секрет, значит, раскрыл. И слова положенные при том произнес. Подозревал что-то? Сердцем чуял? Кто теперь скажет… А дядюшка… Дядюшка летописи не читал — не до того ему было, многомудрому Первому советнику. К власти, вишь, рвался. Может, законного королевского сына, этакий образец воинских и прочих добродетелей, он бы, скрепя сердце, все-таки принял. Но вот я… Его от моего вида аж с души воротило. Мысли всякие закрадывались: чем я хуже этого… сморчка? Да и брат зажился уже на белом свете. Он события и ускорил. Да просчитался чуток. Подзабылось, наверное, за давностию лет, что корона — не только старинная цацка. Дядюшка и не заподозрил ничего… этакого, когда я ему в тюрьме про тайник рассказывал. Щедростью в ответ щегольнул — тебя отпустил. Может, и впрямь не хотел перед коронацией лишний грех на себя брать, а может, собирался наутро по твоему следу убийц выслать — только ты резвее оказался… — Да, у тетушки Биляны да в особняке господ Клесских меня ни один убийца не нашел бы. И искать бы не стал. Хотя потом, на площади… Скай урчит, будто довольный кот. Я и сам не заметил, как пальцы ему в волосы запустил и с наслаждением ласкаю-глажу. Разве что сам еще пока не урчу. Но это дело поправимое. Тем более что на полу в башне обнаруживается еще весьма пушистый, хотя и вытертый местами от времени ковер.***
— Куда мы премся в такую рань? — ворчу я, ступая за Скаем по едва заметной в предрассветном сумраке дороге. Ни магического фонарика-«светлячка», вроде того, что вел нас сквозь гору, ни какого-нибудь иного, освещающего путь, огонька… Поставишь неудачно стопу, споткнешься о вынырнувший внезапно из-под земли корень — и прощай, ноги. — И чего дома не сиделось? Не лежалось, м-м-м? Лежится нам нынче со Скаем на чистых дворцовых простынях — любо-дорого. В королевскую опочивальню, принадлежавшую прежде его отцу, а затем, пусть и совсем недолго — дяде и хранившую столь много чересчур болезненных для меня воспоминаний, Скай перебираться не стал. Выбрал из множества комнат две, соединенные между собой дверью. Спальня и кабинет? В той, что побольше, — сам обосновался, а из кабинета жилье для шута сделали. Ловко! И не придерется никто. Ну, желает король под боком верного себе человечка всегда иметь, чтобы тому через весь дворец по королевскому зову не мотаться — вот и здорово, молодец, король. Предусмотрительный. Тем более что этот шут — человек заслуженный, не раз королю жизнь спасавший. Может, монарх его в качестве сторожевой собаки при себе держит? Вино и пищу пробовать дает — на предмет опознания ядов? Потому что, если честно, с юмором у того шута всегда было… не очень. В загородном замке, кстати, тоже подобное изладили. Но мы туда не часто выбираемся. Слишком много у Ская нынче дел неотложных, чтобы даже на время из столицы уезжать. И мятежей-заговоров мы с ним по-прежнему опасаемся. Несмотря на присутствие Марека в охране. Ну да в любой ситуации нужно искать плюсы. Комната у меня теперь, конечно, много лучше прежней. Тепло, чисто, уборная и ванна — за потайной дверцей. Ванну слуги наполняют горячей водой по первому требованию. Кровать широкая, мягкая. Перина пуховая, а не матрас, набитый соломой. Но главное Скай — под боком. Правда, в своей распрекрасной кровати я и спал-то за все это время всего пару раз. Так, прихожу под утро, чтобы простыни и подушки смять и из одеял правдоподобный хаос устроить. Потому что у короля кровать еще шире. И еще мягче. Король — не шут. Ему положено. А мне со Скаем хорошо и на лесной траве было, и на камнях, в горах. А уж тут до чего хорошо — словами не передать. Одно смущает: никак Скай не хочет в постели местами меняться. Как началось у нас с того, что я — сверху, а он — подо мной, так и идет. И не то чтобы мне не сладко от подобного раскладу было… Сладко, да еще как! Но иногда душа на пару с телом перемен просит, а Скай — ни в какую! «Дай мне, — говорит, — расслабиться, ответственность с себя скинуть, любимым и желанным побыть. Успеешь еще! Али перетрудился, бедненький?» Ехидствует. Может, и впрямь успею. Если бы не выпархивавшие некогда из спальни принца фрейлины, на которых я буквально до рези в глазах насмотрелся, подумал бы, что Скаю быть сверху и вовсе не интересно. Случается, говорят, и такое. Но вот чтобы даже не попробовать… Странно все это. А еще — самую чуточку! — горько. Потому что, несмотря на то, что вроде бы нет больше между нами преград и тайн, мне отчаянно, почти до боли хочется понять: как это — принадлежать тому, кого по-настоящему любишь? Нет ли в этом… боли? Что я, вспоминая некий давний разговор, мог бы сегодня сказать Зосиму про любовь и боль? Нет, Скаю, похоже, все нравится, и несчастным он не выглядит, только вот мой собственный горький опыт — горчей полынной настойки — так никуда и не делся. А просить, умолять о таком… Не умею. Все слова, дурак, растерял. От этой крошечной, но отчего-то невероятно болезненной недосказанности, непроясненности между нами мне все время кажется, что сейчас я непременно проснусь. Открою утром глаза — и не будет ничего: ни дворца, ни пуховой постели, ни Ская рядом. Лишь полутемная каморка в дальнем крыле замка, скрипучий шкаф, наполненный траченными молью шубами, и шрамы, которых с каждым днем становится все больше и больше. И чего ты маешься, глупый шут? Все-то у тебя есть. И дом (огромный дом под названием «дворец»), и кусок не самого черствого хлеба — три раза в день, и любовь твоего принца, внезапно ставшего королем. Чего тебе, собственно, не хватает? Похоже, это все она — проклятая тень прошлого — тянется за тобой, цепляет за ноги, не дает забыться. Прошлое… …- Так куда мы идем-то? — Пришли уже. И точно: вот они, камни, про которые Траян рассказывал. Огромные валуны, почти в два человеческих роста. Дорогу, значит, перегораживают плотно, без никакого зазора, и в лесу теряются. Будто стена, великанами построенная. Боги, духи, драконы… Теперь, что, великаны подтянулись?! Почему-то становится сильно не по себе. Нет, вообще-то я во все такое не верю, но тут, посреди угрюмого темного леса, на совершенно пустой дороге… На всякий случай уже привычно пытаюсь шутить: — Надеешься, тебе калиточку откроют? — А и откроют! — звонко хихикает Скай. А затем идет к камням. Если бы я что-то подобное своими глазами еще в пещере не видал — наверное, умом бы враз двинулся. Прижимается мой король щекой к самому большому, запирающему проход, камню и давай его, словно любовника, руками оглаживать, слова ласковые шептать. На миг я даже начинаю ревновать. А выражение лица у Ская при том… Я у него подобного даже в постели не видел. Нежное и повелительное — разом. Кто бы такому не сдался? Вот и камень… Сдается. Качается туда-сюда, словно разминаясь после долгого сна, труха всякая да иголки с него сыплются прямо Скаю на светлую голову. Тот только фыркает да отряхивается этак небрежно. А потом — пошло-поехало. Центральный камень двинулся, и те, что рядом с ним стояли — тоже. Не успел я глазами от изумления похлопать, как перед нами уже лежит чистая, вымощенная белыми булыжниками, дорога. Словно по ней целый божий день туда-сюда кареты да телеги ездят да бравые солдаты под песни маршируют. А Скай оборачивается ко мне и спрашивает, как ни в чем не бывало: — Ну что, пойдем? Разве ему откажешь? И мы идем. Сам не знаю, что я боюсь увидеть там, за каменными вратами. То ли мрачный замок с висящими на воткнутых вокруг копьях черепами. То ли не менее мрачный погост. То ли черный провал, ведущий прямиком в бездну… Но только не это. С десяток-другой шагов по дороге, и вот уже в самых первых, робких еще лучах восходящего солнца перед нами расстилается луг. Высокие травы — мне по грудь, дивно пахнущие полевые цветы. И лес — темной кромкой — где-то у горизонта. — Что это? Скай счастливо вдыхает, точно хочет пропитать свои легкие воздухом сего волшебного места, и отвечает, чуть разведя в стороны протянутые вперед и доверчиво раскрытые ладони: — Луг Богини. Ну, что-то такое, наверное, я и подозревал. Особенно после того, как Скай поведал мне о своем даре. Магов тянет в места, созвучные их собственной силе. А судя по представлению на площади, силы этой у моего короля — немаленькие запасы. Но… — Откуда ты про него узнал? Вряд ли сюда из столицы целыми днями шляются толпы паломников. — Агния показала, перед тем как домой уехала. Конечно! Совсем я от новых впечатлений поглупел. Мог бы и сам догадаться. Агния — Богиня — Скай. — И что теперь? Кроме, разумеется, очевидного: ты здесь чувствуешь себя как дома. Не знаю, почему, но выходит чересчур резко. Вот ведь… дурак! Я что, ревную? Теперь и к Агнии? И… к Богине? К дару Ская, который так отчетливо, так остро отличает его от нас — обычных серых людей? Вот ведь… Холодные руки Ская прижимаются к моим щекам. — Мирко! Мирко! Ну же! Агния меня только до камней довела. А здесь… Я тебя ждал. Слышишь? Чтобы… первый рассвет полнолуния. Чтобы… Раздевайся! — Что?! — Раздевайся, говорю! Первая роса первого рассвета полнолуния целебна. Раздеться и бежать через весь луг нагишом. Туда и обратно. До меня доходит масштаб катастрофы. Я свое тело… Не очень люблю. В темноте или же густом полумраке спальни, со Скаем, которому доверяю абсолютно, перед купанием или же после — еще туда-сюда. А вот так, посреди чистого поля… Да под взглядом Госпожи… — И чего ты там топчешься? Скаю легко. Он красивый. И кожа его — белоснежная, чуть тронутая розоватым загаром, будто светится в первых утренних лучах. А я… Куда я — за ним, со своими шрамами? — Можно… Можно, я хотя бы рубашку со штанами оставлю? — Глупый Мирко! Совсем без ничего — в этом-то вся и соль! И обязательно босиком. — Босиком? С ума сошел, ваше величество? Это же… природа! Или на сучок острый — голой пяткой, или с разбега — в крапиву. А змеи? Они обожают подобные заросли. — Это луг Трехликой. Тут нет никаких сучков. И уж тем более — крапивы. А змеи… Они не нападут без ее воли. — Утешил! — Поверь мне, Мирко. И побежали уже — пока роса не высохла. Ух, до чего же Скай бывает иногда упрямым! А с тех пор, как стал королем, еще и командовать научился. Скоро у него даже Марек по струнке ходить станет. Ну ладно… — Какой ты красивый, мой Мирко! — Вот еще, глупости! Скай ухмыляется задиристо — немного по-хулигански — крепко берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и тянет в совершенно мокрую от тяжелой росы траву. Ой! Ой-ой-ой! Мамочки! Папочки! Спаси меня, Трехликая! Задыхающийся от бега, ехидный голос Ская: — Мирко, ты визжишь как девчонка! — Сам ты!.. Твое величество!.. И мы бежим. Сначала, конечно, мокро и холодно, а потом… Я даже не знаю, как это описать… Точно летишь, едва касаясь земли, в солнечном дожде. А за спиной у тебя — крылья. И — понятное дело! — ни сучков, ни крапивы, ни кочек, ни змей. Луг мы промахиваем почти незаметно, и вдруг перед нами — освещенный утренним солнцем лес. Не сговариваясь, разворачиваемся и летим обратно, к оставленной у противоположного края одежде. А потом… Потом снова — назад… Я еще готов лететь и лететь, когда Скай, едва не выдернув мне руку из тела, останавливается прямо посреди луга. Солнце совсем уже поднялось над кромкой леса и ласково греет наши обнаженные плечи. Тишина висит над нами, будто бы именно мы — единственные на земле люди от самого сотворения мира. Только деловито гудят шмели, стрекочут кузнечики да радостно, по-утреннему, распевают, каждая о своем, птицы. И губы Ская — на моих губах: самое совершенное, самое правильное, что есть на свете. Словно и были этот мир, этот росный луг, это небо без единого облачка, даже шмели с птицами созданы для того, чтобы однажды мы с моим принцем (наверное, для меня он так навсегда и останется «моим принцем»), совершенно чистые и совершенно нагие, могли бы упасть в шелковую траву. Никаких острых веточек. Никакой крапивы. И разумеется, никаких змей. Разве Госпожа позволит? Наверное, я совсем поплыл головой, потому что в какой-то миг мне слышится тихий женский смешок. «Не подглядывай!» — успеваю мысленно строго бросить я. А потом ощущение чужого присутствия исчезает. Хорошая девочка! То есть… тьфу!.. Богиня! И это последняя из моих связных мыслей. Честно говоря, дальше и вовсе уж становится не до них. О чем я так страстно мечтал еще совсем недавно? Скай набрасывается на меня, будто умирающий от жажды на кристально прозрачный, ледяной родник. Пьет меня губами, лижет, целует, оставляя жаркие метки по всему телу. От самого Ская исходит тепло, точно от большой деревенской печки. Такое нестрашное, невероятно уютное, а стоит отвлечься — вырвется на свободу и спалит дотла. Его огонь и моя прохлада — не удивительно, что под опущенными веками у меня расцветает радуга! И я могу только жалко скулить в его руках, вскрикивать, шептать, умолять — и это так правильно, так исключительно правильно! Так и надо. А когда его ловкие, «умные», волшебные пальцы все-таки проникают в меня, делясь не только страстью, но и самой настоящей магией, я молю всех известных мне богов лишь об одном: чтобы не сорваться раньше времени, не упустить ни мгновения такого долгожданного и такого сладостного слияния. Боли нет, стыда нет, есть только осознание собственной наполненности, завершенности. Так почти до конца написанный холст тайно ждет, когда мастер положит на него последний мазок и поставит в углу свою подпись. — Я люблю тебя, мой Мирко! — прямо в ухо хрипит мне Скай. И я, враз ослепнув и оглохнув, потерявшись в этом яростном, сияющем всеми возможными красками и огнями мире выдыхаю в ответ: — И я… И… я… А потом перестаю быть, исчезаю, развоплощаюсь, становлюсь еще одним лучом в небе, травинкой в поле, а еще, может быть, кузнечиком или шмелем. Или даже одной из змей, обвивающих смуглые руки Богини. Что? Я и вправду подумал: одной из змей?! — Ну, наконец-то! Этот голос мне, определенно, знаком. — На миг я испугался, что ты умер. — Я умер. Или еще не совсем? Голая спина отлично чувствует ставшую вдруг жесткой и колкой траву, грудь ходит ходуном от нехватки воздуха, а чужой взгляд на лице ощущается щекотно, будто ползущая по щеке букашка. Внезапно все мои страхи и сомнения выбираются наружу, чтобы сплясать свой собственный отвратительный танец радости. Здесь, посреди слегка измятого нами божественного луга, лежащий, подобно запеченному с травами карпу на золотом королевском блюде, под синим божественным оком склонившегося над нами неба, я кажусь себе еще более жалким и уродливым, чем прежде. Где, черт возьми, мое шмотьё?! — Не смотри. — Почему? Ты такой красивый, Мирко! Такой красивый! — Мой король, вы совсем не умеете лгать. — Точно, не умею. Открой глаза. У Ская, лежащего рядом со мной, искусанные алые губы и до невозможности счастливый взгляд. Это что, я делаю его настолько счастливым? Правда? — Так тебя хотел, так хотел… Честно, не знаю: то ли смеяться мне от таких откровений, то ли плакать. — Почему же не брал? — Боялся сделать больно. Боялся, что ты… другого короля вспоминать будешь… Господь мой Вседержитель! Отчаянно зажимаю ладонями полыхнувшие огнем уши. А я-то маялся! Страдал! Места себе не находил! — И кто из нас дурак? — Она так и сказала… Внезапно подбираюсь весь, точно собака, учуявшая угрозу. — Она — это Агния? Ты говорил с ней… о нас? — Она — это Госпожа. — Значит, и с тобой пообщалась? — Что значит «и с тобой»? Так, за разговорами, мы наконец встаем, не торопясь добредаем до того места, где оставили одежду, с трудом натягиваем ее на медленно высыхающие тела. Истоптанные, безжалостно смятые травы за нами уже успели подняться и теперь колышутся роскошным, пушистым ковром, как ни в чем не бывало. А когда минуем охраняющие проход гигантские глыбы, камни у нас за спинами медленно и вальяжно, с непередаваемым чувством собственного достоинства, возвращаются на свои места. Будто бы никуда и не отлучались в последнюю тысячу лет. Радость, которая при нашем появлении расцветает на лицах Марека и двух его спутников, просто невозможно описать словами. Еще бы! Потерять черт знает где короля — это не та весть, с коей хочется возвращаться в столицу. И не тот подвиг, которым хочется войти в историю. Домой мы едем медленно, не торопясь. Марек исподтишка многозначительно скалится, глядя, как я неловко ёрзаю в седле. Все-то он видит, все-то понимает, сволочь! Не обманул я его, похоже, своим рассказом о дружбе с принцем. Умеет господин генерал читать между строк. Ну и что? Я теперь не просто очередной, достойный костра, приверженец содомского греха, я теперь — королевский фаворит! Съел? Не сдержавшись, показываю господину Клесскому язык. Детство, конечно. Но мне наплевать!***
Вечером, уже во дворце, я стою перед огромным, больше человеческого роста, зеркалом и совершенно не знаю, что сказать. Разумеется, к этой здоровенной штуковине я пришел не сам (ненавижу зеркала!) — меня притащил Скай. Чуть не за шиворот приволок и носом ткнул. — Гляди! А чего я там не видел-то? Ну, рожа… вполне привычная, кстати. Даже отъевшаяся как будто. Прическа какая-никакая. Придворный куафёр стриг, тот же, что и за кудрями принца ухаживает. Чего еще-то? — Гляди-гляди! Пестрый шутовской камзол, к которому я снова, после некоторых сомнений, наконец вернулся, под его ловкими пальцами ползет с плеч. Следом за ним — сорочка. Его величество жаждет любви перед зеркалом? Не уверен, что я готов… — Ну и где твои шрамы, Мирко? Ох ты ж! А шрамов-то и нет. Ни одного. Словно и не было никогда. Чистая кожа. Загар, родинки — все словно у прочих людей. Нормальных. Не таких, как я. — Это… ты? Ты это со мной сделал? Твоя магия? Нет, отсутствие шрамов — здорово, практически замечательно! Ничего не чешется, не ноет на перемену погоды. Не напоминает… Но все же… Скай пожимает плечами. — Понятия не имею. Может, магия. А может, Госпожа позаботилась. Не зря Агния мне про это место рассказала. Не только же ради купания в росе… Прости, я не думал, что так выйдет. Ты… Тебе не нравится? Нравится или нет? Не могу понять. Этот, в зеркале, какой-то… не совсем я. Незнакомец. Что будет, если на нем не окажется пестрого камзола и шутовского колпака? — Тебе так мешали мои шрамы? Я и сам знаю, что это было уродливо. — Глупый Мирко! — язык Ская влажно проходится по моей ушной раковине, а руки нежно водят по тут же покрывшимся мурашками предплечьям. — Я любил тебя со шрамами. Теперь буду любить без них. Какая разница? Мне так хочется в это верить! И, к тому же, я — это же по-прежнему я? Я, а не то, что господин и хозяин когда-то начертил на моей бедной шкуре? Хозяин… Я стал забывать это слово. — Не знаю. Может, и вправду — разницы никакой… Язык Ская спускается все ниже и ниже. То, что он здесь, перед этим чертовым зеркалом проделывает с моим телом, то, что творят не знающие стыда руки… То, что я сам вижу в затянутом легкой патиной времени стекле… Ох! Еще! Пожалуйста, сделай так еще! …- Помнишь наш разговор там, в горах, о том, что тебе не обязательно быть шутом? Что ты можешь стать кем угодно? Постель мягкая, рука Ская, лежащая поперек моего живота, тяжелая и теплая. А мне хочется спать. День выдался длинным. Но его величество желает поболтать. С ним такое бывает. А я и не против. Пусть болтает. — М-м-м… Помню. И что? — Я тут подумал… Хочешь, сделаю тебя Первым советником? Т-с-с! Не говори сразу нет! Ты будешь стоять возле самого трона и даже одергивать меня, если я вдруг решу сотворить какую-нибудь несусветную глупость. Сон, в который я уже успел занырнуть практически с головой, слетает с меня быстрей, чем ночная рубашка с девственницы в первую брачную ночь. — Что?! Нет! — Почему? Я — король. Что хочу — то и делаю. — Не со мной! Я, черт возьми, твой любовник, а не твоя собственность! Ты мне… ты мне не хозяин! — Не хочешь власти? Ох и взгляд у моего чертового… любовника! Опять я попался на это кажущееся простодушие, будто рыба на крючок! Игры он тут устроил… венценосный засранец! Проверочку на прочность! — Не хочу! Зависти не хочу. Ненависти. Не хочу, чтобы говорили, будто к тебе в свиту можно попасть через постель. Не хочу, чтобы о тебе говорили… такое. Я шут. Шутом и останусь. Ступени трона, знаешь ли, тоже хорошее место. И подушку мягкую под задницу всегда можно подложить. Скай выглядит подозрительно довольным. Вот в ком, оказывается, умер великий актер! Любой бродячий театр оторвал бы с руками. — Как скажешь. Можешь оставаться моим шутом. Носить свой дурацкий колпак и звенеть бубенчиками. — У меня больше нет бубенчиков. — Жаль. Мне нравилось, как они звенят. Впрочем… Погоди-ка! Я ведь король? Значит, могу подарить тебе новые бубенчики, которые будут звенеть еще лучше. А Зосиму… Зосиму всю эту чертову шахту вместе с рудой. Как думаешь? — Ты сошел с ума. — Совсем чуть-чуть. Да. Но иногда ведь можно? Тем более, для того, чтобы вернуть мне разум, как я понимаю, рядом со мной всегда будет присутствовать шут. — До самой смерти, мой король. Когда бы эта смерть ни пришла. А я уж изо всех сил постараюсь, чтобы попозже. Лет через сто, да? «Хорошая клятва, — словно бы слышу я в своей голове знакомый, чуть насмешливый женский голос. — А теперь спите… мальчики». Послушно закрываю глаза. Совершенно обнаженный Скай (и тут я бы сделал ударение на слове «совершенно») протягивает мне руку, а на лице его — счастливая, светлая улыбка. — Побежали? И мы бежим, переплетя пальцы и сомкнув ладони, через огромный, переливающийся живыми росными огнями луг — куда-то далеко, к краю света. Босиком.КОНЕЦ
25.10.19 — 31.07.2020
