На заре

      — Кондраша, радость моя, какой, к черту, литературный вечер в середине недели? — ласково поинтересовался Трубецкой, плотнее кутаясь в слишком холодное для ноябрьского ветра пальто. Он позвонил с таксофона предупредить, что заскочит вечером, чтобы забрать одолженного пару месяцев назад Руссо. Рылеев отреагировал с энтузиазмом, мол, хорошо, что вечер свободен, я как раз хотел тебя позвать.       — Вечер — грандиозный, конечно же, — невозмутимости голоса Кондратия мог позавидовать, минимум, сам Трубецкой. — Ну же, Князь, побезумствуй хоть раз в своей жизни!       Серёжа поморщился от набившего оскомину прозвища.       — Все общение с тобой — сплошное безумство. Меня научный руководитель с потрохами сожрет!       — Я помогу тебе дописать все, что нужно, — и, не дав вставить слово в ответ, он резко закончил: — В общем, жду. Неявку восприму как личное оскорбление.       И бросил трубку.       — Невозможный ты человек, — пожаловался в пустоту Серёжа и вышел из кабинки.       У него на носу защита кандидатской и статья в журнал на три страницы. Здравый смысл говорил, что идти на вечер — нерациональная трата времени; сердце говорило, что сон — это пережиток буржуазии, а по Кондраше он невероятно соскучился.       «Не пойду…», — неуверенно уговаривал себя Трубецкой, заходя в аудиторию.       «Не пойду.», — повторял, как мантру, когда уходил от редактора.       «Не пойду!» — уверенно заключил, заскакивая в трамвай, идущий через центр домой. Темно-серый глянец Невы укоризненно плескался о зернистый гранит набережной. В мутном окне мелькали знакомые здания, на которые, будто наряды с чужого плеча, нацепили так не подходящие по духу футуристично-лаконичные вывески: «универмаг», «столовая», «библиотека»…       Ноги сами вынесли через две остановки, ближе всего к дому Рылеева. Трамвай, одиноко громыхая, поехал дальше. Через несколько секунд силуэт растворился в послезакатной сизости, лязг затих, и Серёже пришлось осознать: все-таки пошел.       Завернул по дороге к неприметному с виду ларьку купить кислых яблок и сигарет.       Взбежал по лестнице, с удовольствием вслушиваясь в гулкое эхо шагов.       С порога Серёжу встретили несколько десятков ботинок и туфель — у поэта, как всегда, гостей битком; верхняя одежда, не уместившись на вешалках, горкой лежала на табуретке. Видеть дальше пары метров невозможно из-за дыма от накуренного и слабого освещения; где-то в глубине квартиры завывал патефоном старый джаз. (Позерство, конечно — но в этом весь Рылеев.)       Люди сновали из комнаты в комнату. Кто курил, кто держал тарелку с незамысловатыми закусками, кто — бокалы из чешского стекла, кто — друг друга. Серёжа остановился в широком проеме, ведущем в гостиную. Он опоздал — хотя на подобных вечерах поток приходящих и уходящих не прекращается, — и пробраться дальше двери решительно невозможно. Все поверхности, на которых можно сидеть, были использованы по назначению и не очень; тем, кому повезло меньше, оставалось стоять.       В центре, под выключенной старинной люстрой, мерцавшей бликами хрусталя, стоял Кондратий. Он будто вышел из иной эпохи — на фоне современной поэзии стихи Рылеева звучали до неприличия классически, и в идеальной гармонии рифмы и ритма, по словам самого творца, был своеобразный протест. И имя не современное, и сам он, в извечном твидовом костюме, с лихорадочно горящими темными глазами и театральными жестами, производил впечатление неизгладимое.       — Пижон, — презрительно хмыкнул кто-то позади.       — Гений! — возразил другой.       — И то, и другое, — вполголоса ответил Трубецкой.       Прочитав еще несколько стихотворений, Кондратий неожиданно завершил выступление, передав эстафету незнакомому Серёже поэту. Люди повалили из гостиной и в гостиную; у двери образовалась давка.       — Серж, ты пришел! — откуда-то из-под плеча вынырнул Рылеев, улыбаясь искренне, но чуть печально. Коротко, но порывисто обнял и отстранился, увлекая в гущу толпы.       — Прости, не мог раньше, — со вздохом ответил Трубецкой, проталкиваясь к балкону мимо самозародившейся баррикады из кресел, дивана и низкого журнального столика из темного лакированного дерева. Поэт, подхватив полупустую бутылку вина и чье-то пальто, висящее на торшере, открыл створку двери и учтиво сказал, сопроводив слова приглашающим жестом:       — Прошу вас, Князь.       — Однажды из-за твоей привязанности к этой кличке одного из нас посадят, — мрачно пообещал Серёжа, — или я тебя побью.       — Все грозишься… — протянул Кондратий, закрывая дверь.       Балкон, небольшой и не застекленный, в отличие от своих собратьев, всегда пустовал. Единственное, что там прижилось — складной стул и странного вида глиняная пепельница, привезенная отцом Рылеева откуда-то из Южной Америки.       Так оканчивался любой визит Трубецкого: вдвоем на балконе, с горящими уличными фонарями и редкими машинами в качестве компании.       Обсудили работу: редактору позарез нужна статья о социалистической основе деятельности тайных обществ, и чем дольше Серёжа ее писал, тем больше ему казалось, что он сходит с ума.       — Третий раз отправляет переписывать, — раздраженно бросил он, облокачиваясь о массивные перила с лепниной.       — Какая ирония, согласись: своя власть считала их предателями, нынешняя — героями, — хмыкнул Рылеев. — А меня напечатали, — и, не успел Трубецкой ничего сказать, добавил: — там. Значит — здесь не напечатают ни-че-го. И о Союзе писателей можно забыть, с такой публикацией взашей погонят.       Помолчали.       — Серёж, а давай угоним дельтаплан какой-нибудь да и свалим к херам?       — В прошлый раз ты предлагал устроить забастовку на Дворцовой.       — На Сенатской.       — Там же места почти нет.       — А где оно для нас есть? — ответил вопросом на вопрос Кондратий, рассеянно роясь в карманах. — Ай, черт, сигареты кончились, — огорченно констатировал он.       Жестом фокусника Трубецкой протянул купленную по дороге пачку.       — Этим человеком гордится партия, — восхищенно протянул поэт, благодарно кивая. Выудил блеснувшую на свету зажигалку, дрожащими руками пытаясь зажечь сигарету. Понаблюдав за его мучениями, Серёжа мягко забрал Зиппо (оригинальную, привезённую Муравьёвым-Апостолом из Парижа) и, сложив ладонь лодочкой, прикурил. Кондратий благодарно кивнул и затянулся, молча вглядываясь в темноту.       — Никуда я, конечно, не свалю, — со вздохом прервал тишину Рылеев.       — Даже если вежливо попросят? — сам Трубецкой не курил. Но стоять рядом с Кондратием, который в такие моменты выглядел еще более одухотворенным и вневременным, ему определенно нравилось. За короткие моменты перекура они успевали обсудить самое важное и сокровенное.       — Когда попросят, тогда и будем думать, — уклончиво ответил мужчина. — А пока дым отечества нам сладок и приятен, хоть и чадит нещадно.       Вдалеке чернеющим остовом высился Спас на Крови.       — Знаешь, будто кокон, — задумчиво начал Трубецкой, зная, что друг смотрел туда же. — И кажется, что когда он его скинет, просто должно произойти что-то эпохальное.       — Ходят шутки, что вместе с лесами собора рухнет и весь Союз.       — За это и выпьем.       Яблоки Трубецкой оставил на кухне, уходя — если что-то достанется хозяину, тот наутро обязательно позвонит и смущенным, но донельзя довольным голосом будет благодарить за воистину княжеский подарок.        А Руссо забыл, не нарочно, конечно. Рылеев, мучимый приступом совести, на следующий день ждал у факультета.        — Вечно геройствуете, господин литератор, — вздохнул Трубецкой, принимая злополучный томик из заледеневших рук. — Простудишься ещё.        — Безумство должно быть вознаграждено, — туманно ответил Рылеев.