На заре

      Строго говоря, это Миша приезжал неполных два года назад покорять Москву, но каким-то образом получилось совершенно наоборот.       Капитулировал он с превеликим удовольствием, только выйдя на Площадь трех вокзалов. Раннее июньское утро только начинало высвечивать силуэты зданий и прохожих. А он стоял посреди умиротворяющей суеты, отягощенный только гитарой, походным рюкзаком и мыслями о поступлении, и чувствовал себя безгранично счастливым бездельником.       На последнюю мелочь в кармане купил сомнительного вида пирожок в круглосуточном киоске, разделив его с крутящейся у ног кошкой. Сидели на холодном шершавом парапете, ожидая открытия метро, и вдумчиво завтракали.       — Ну, дорогая, если мы после такого выживем, то заживем! — таинственно пообещал Бестужев немигающим жёлто-зеленым глазам.       Так и получилось.       Поступил; с помощью дяди поселился в крошечной, зато отдельной комнатушке в коммуналке; зажил, словом. Будто перенял цикличную, кольцевую природу Москвы и давно уже жил бесконечным вихрем: от выселков к центру; от первого поезда метро до прогулки домой пешком, потому что засиделся и упустил последний автобус; от юношеского шума парка Горького до почтенного спокойствия Патриарших; от пыльных библиотек до бесчисленных квартирников; от самого дорогого в жизни мороженого, купленного на первую стипендию в ГУМе, до недели, прожитой на одной гречке; от закрытой на отлично сессии до выговора за идеологическую диверсию.       К слову, о последнем.       — Бестужев, ты нас под трибунал подведешь, сердцем чую.       Вера Павловна — человек хороший, сердечный, перед ней было немного стыдно. Перед светилами коммунизма, осуждающе смотревших с портретов под потолком — нисколько.       Миша сидел в кабинете зам. декана (потому что сам декан, по счастливому стечению обстоятельств, уехал в командировку), и раз разговор предстоял с Верой Павловной, в груди теплилась надежда, все еще могло обойтись малой кровью.       — Миша, ты же один из лучших на курсе, я сама на твои постановки ходила! Но никакие твои заслуги не перекроют этого, — женщина кивнула на лежащий на столе печатный лист. Миша, прищурившись, выцепил инициалы внизу: А. Майборода.       Вот же стукач задрипанный.       — Да мы дебатный клуб открыть хотели! — запротестовал Бестужев.       — А в темах для дебатов числились оккупантские действия советской власти в странах Варшавского договора и возвращение курса политики к культу личности товарища Сталина? — вкрадчиво спросила зам. декана, бросая взгляд на текст. — Ты понимаешь, что если бы тут сидела не я, тебя бы уже исключили из комсомола и института, понимаешь? Хочешь до конца жизни разнорабочим работать, и это с твоим-то талантом?       Миша насупленно молчал, машинально расстегивая и застегивая пуговицу на манжете яркой клетчатой рубашки.       Женщина устало вздохнула. Покосилась на портрет Ленина.       — Это — последний раз, когда я смогу все замять, на твоем счету уже слишком много подвигов. Все серьезнее некуда, Бестужев, пойми это, наконец. Все, свободен.       — Спасибо вам, Вера Павловна, — искренне сказал Миша, поднимаясь.       Все, можно выдохнуть и забыть этот чертов кабинет с самыми жесткими стульями в мире как страшный сон.       Когда он уже подошел к двери, она окликнула:       — Не мне это говорить… но будь внимательнее с выбором друзей.       Домой он возвращался в смятенном состоянии духа. Даже усыпанная охряно-ржавыми листьями аллея, через которую Бестужев всегда срезал путь, не радовала глаз. Перед глазами маячил Майборода, которому он имел дурость рассказать о собраниях только зародившегося дебатного клуба. И как заинтересованно слушал, засранец!       Родимый улей, как Миша про себя называл коммуналку, был на удивление тих. Миша прошмыгнул в свою комнату незамеченным и рухнул на трагично скрипнувшую кровать.        — Да, с виду Аркаша, а на деле тот еще Брут, — мрачно выдохнул парень, переворачиваясь на спину.        Потолки в комнате были высоченные, под три метра. Ближе к окну и по краю стены сохранилась лепнина, и Мише нравилось, думая, угадывать, как изначально выглядел узор.       Поразмышляв, он пришел к двум выводам; во-первых, прямых угроз для существования пока что не предвиделось; во-вторых, для жизни сурового циничного отшельника он слишком молод. Бонусное в-третьих — если Пестель, узнав о случившемся (а он как один из организаторов неизбежно узнает), захочет набить Майбороде морду, Миша выступать миротворцем не будет. И, может, даже присоединится.       Почувствовав некоторое просветление, Бестужев вскочил, полный решимости переодеться во что-то поудобнее и добыть себе ужин.       Стоило ему выйти в коридор, как залился истеричным визгом дверной звонок. Не его, Бестужева, звонок, но в коридоре никого не было… Природное любопытство и напрочь отсутствующий инстинкт самосохранения взяли вверх, и он направился открывать.       — День добрый, — с порога начал он, попытавшись опереться локтем о косяк двери, но вслепую промахнулся и чуть не потерял равновесие, — а вы к кому, собственно?       Деликатно оставив акробатические трюки без внимания, молодой мужчина лет двадцати пяти ответил:        — Здравствуйте. Я к Анне Бельской.        «Ухажер, наверное», — решил Миша. С Аней, единственной студенткой помимо него самого, он поддерживал доброжелательный нейтралитет — общались редко, но в случае чего друг другу помогали и в суп не плевали (по крайней мере, за себя Бестужев мог поручиться). Ее мама постоянно пыталась свести молодых. Молодые вежливо протестовали. Поэтому появлению нового объекта, достойного внимания Марты Иосифовны, Миша даже обрадовался.       Машинально отметил чем-то зацепившее слух произношение гостя и редкое качество костюма — и ткань, и покрой тянули на несколько Мишиных стипендий. На мгновение стало неловко за свою хоть и чистую, но растянутую и выцветшую динамовскую футболку.       — Ани сейчас нет  — на собрании задерживают, наверное.       — О, — чуть растерянно ответил молодой человек, — я тогда внизу подожду.       — Куришь? — по-деловому спросил Миша.       — Допустим.       — Секунду, — лохматая русая макушка исчезла. Через полминуты парень вышел на лестничную площадку, на ходу натягивая безразмерную вельветовую куртку.       — Миша, — он открыто улыбнулся и протянул ладонь. — Могу составить компанию, если не против. Как говорил Сократ, покури со мной, и я скажу, кто ты.       — Сер… ёжа, — рукопожатие вышло на удивление крепким. — Думаю, это был Еврипид. В его духе.       — А ты хоро-о-ош, — довольно протянул Бестужев, открывая скрипучую форточку с облупившейся краской. Стали слышны крики мальчишек, игравших в футбол во дворе.       Серёжа мягко улыбнулся, довольный не столько похвалой, сколько реакцией собеседника в целом.       Что-то в нём Мише определенно нравилось: то ли серьезные ореховые глаза, в глубине которых искрилось что-то веселое, то ли непонятные, незнакомые нотки в голосе, то ли прямая, но вместе с тем будто расслабленная спина, то ли как он не спеша, вдумчиво курил (сам Миша курил всегда наспех, будто все еще опасаясь быть застуканным папой), то ли все сразу.       Захотелось вдруг помочь этому Серёже, с чем угодно.       — Будешь дарить Ане цветы — бери пионы.       Собеседник поперхнулся дымом и закашлялся.       — Прошу прощения?       — Серёжа! Прости, я не знала, как тебя предупредить, что задержусь! — из-за лестничного пролета вылетела раскрасневшаяся Аня. Остановилась, поправила платье, переводя взгляд с застывшего Миши на Серёжу и обратно. — Привет, Миш.       — Не переживай,  у меня была приятная компания, чтобы тебя ждать.       Бестужев довольно хмыкнул.       — Приятно познакомиться, — кивнул головой молодой человек       — До встречи! — крикнул Миша, задумчиво провожая удаляющуюся спину взглядом.       Серёжа обернулся и вдумчиво согласился:       — До встречи.       Про себя Миша решил: встреча обязательно будет.