На заре

      Воздух в приемной был неприятно теплым, спёртым, как в детстве, когда залезешь под тяжёлое стеганое одеяло и через пару секунд уже не можешь вздохнуть. Сергей без особой надежды посмотрел на дверь кабинета, за которой десять минут назад скрылась секретарша. Открывать окно самому не хотелось. Находиться в приемной не хотелось еще больше.       Сереже Муравьеву-Апостолу, давнему и, честно говоря, не самому близкому приятелю, он позвонил от отчаяния. За пару дней поисков удалось выяснить необходимое — место содержания, ожидаемо сфабрикованную причину ареста, готовность нескольких десятков деятелей искусства встать на сторону поэта «в случае чего»; оставалось неясным, к кому именно идти. Трубецкой почти не надеялся на успех — в конце концов, Муравьев-Апостол всего полгода как вернулся в Союз, — но тот позвонил два дня спустя, назвал адрес, фамилию и со вздохом пожелал удачи.       — Это все, что я могу сейчас сделать, прости.       Этого было достаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Трубецкой добился встречи и сейчас, сидя на жестком кресле в приемной, он пытался избавиться от ощущения, что добровольно кладет голову в пасть льва.       Сергей чуть нервно одернул рукав пиджака и посмотрел на часы. Дверь открылась. Секретарша, не оборачиваясь к сидящему в кресле мужчине, устало бросила:       — Вас ждут.       Когда двустворчатая белёная дверь за спиной закрылась, Сергей сделал шаг и остановился, ожидая приглашения. Будто нутром чувствовал: у этой игры свои правила. Один неверный ход — и тебя сожрут.       Света от плотно зашторенных окон почти не было, а в самом кабинете горела только настольная лампа, высвечивая фигуру за столом и оставляя пространство большого кабинета в полумраке. За массивным столом, обитым зеленым сукном, сидел мужчина чуть за тридцать. С каким-то отстраненным удивлением Трубецкой отметил неестественно прямую спину, изящный профиль, легкомысленные волны волос, большие печальные глаза, навевающие мысли о византийских иконах. «Будь осторожен, первое впечатление обманчиво — с еле уловимой тревогой сказал на прощание Муравьев-Апостол, — Николай Романов поопаснее многих».       Не вставая, полковник смерил тяжелым, выбивающим дух взглядом, и сухо бросил:       — Садитесь.       Пять шагов до стула казались восхождением то ли на эшафот, то ли на Голгофу. Но внешне Трубецкой выглядел равнодушно-спокойным. Держать лицо он умел.       Романов тем временем неторопливо достал папку из стопки, положил ровно перед собой и сцепил пальцы в замок. Красивые пальцы, музыкальные. Такими бы Шопена играть, а не человеческие судьбы ломать одним росчерком.       — Слушаю.       Запоздало пришло осознание, что помимо дела арестованного, на столе лежало и его собственное.       — Я пришел просить за Кондратия Федоровича Рылеева, арестованного две недели назад, — спокойно сказал Сергей, взглядом цепляясь за каждую деталь, которая могла бы пригодиться.       — Судьбу товарища Рылеева решит следствие. — Оба отлично знали, что это делает не следствие и не суд. — Но, пожалуйста, просите.       — Рылеев арестован за причастность к созданию «Хроники новых событий», — медленно начал Трубецкой. — Он не имеет к изданию никакого отношения, я могу это доказать. Обвинение ошибочно, и в ваших силах…       Начинать с недомолвок было опасно, но это единственный выход, который он видел. Кондратий в самом деле не принимал участия в подготовке последнего бюллетеня — в этом Трубецкой был уверен — да и раньше его роль была рассеяна, фамилия нигде не фигурировала. На это и был расчет.       — В моих силах? — холодно переспросил полковник, искривившись в полуулыбке. — Я бы вас всех в лагеря сослал, будь это в моих силах. Газетенка, пытающаяся очернить советскую власть, возомнившая себя борцами за справедливость. Вас предупредили: каждый новый выпуск — новый арест. Выпуск вышел.       Сергей потерянно молчал. Он был уверен, что главное — доказать невиновность Рылеева. Оказывается, дело было вовсе не в ней. Нужно перекраивать тактику на ходу.       — Скажите, Сергей Петрович, чего вы вообще добиваетесь? — воспользовавшись паузой, вкрадчиво спросил Николай, беря в руки знакомый выпуск «Хроники» и листая страницы. — «В тюрьмах и лагерях», «Новости Самиздата» — к чему это? Какие цели вы преследуете распространением этой антисоветчины?       — Информирование граждан о текущей ситуации не противоречит закону, как и наше желание о его соблюдении, — внутри все похолодело. Почему «вы»? Участие Трубецкого в деятельности издания было еще незаметнее, чем Рылеева, но, если и об этом известно, разговор пойдет совсем в другом тоне.       — Высшая воля и есть закон, — отрезал Романов. — Так хочется пополнить фамилии списка «В тюрьмах и лагерях»? Читал я вашего Рылеева — очередной вечный бунт и детское разделение на чёрное и белое. Сидите на кухнях, ругаете власть, о свободе говорите. Свобода… Вы хоть знаете, что это такое?       — Свобода — это познанная необходимость…       — Какая наглость, — усмехнулся Николай. — учение Маркса к вашей свободе никакого отношения не имеет. Чистой формы анархия. Вы подрываете общественное спокойствие и прикрываетесь благими целями.       — Освободите его, — твердо произнес Сергей, подавляя желание буквально упасть в ноги и начать умолять. Он не знал, что еще предпринять, но точно знал, что без положительного ответа из кабинета не выйдет, — и он уедет, обещаю. Свобода — это осознанность. Я беру ответственность за нас обоих: до конца года он эмигрирует.       — Либо он отсидит свои 10 лет лагерей и ссылки, и мне не придется за этим следить.       — Рылеева несколько раз публиковали за рубежом, его фамилия — не пустой звук. Если вы его посадите, возникнет общественный резонанс, привлечете ненужное внимание.       С минуту взгляд холодных голубых глаз пристально изучал бесстрастного Трубецкого, будто окаменевшего в кресле. Наглость, которая либо вытащит друга, либо посадит его самого.       — Месяц в СИЗО, — наконец, сказал полковник. — До августа он должен покинуть территорию СССР, или срок ссылки удвоится и распространится на обоих.       Трубецкой сдержанно кивнул. Оставалось надеяться, что Кондратий переживет этот срок и не откажется от шанса, который с таким трудом ему предоставили.

— // —

      — Я должен что? — с тихой яростью переспросил Кондратий.       — Это единственный вариант, — ответил Трубецкой, устало сжимая переносицу. До конца свидания в СИЗО оставалось меньше 3 минут, когда он, отойдя от радости встречи, примирения и осознания, что друг жив, здоров и почти невредим, вспомнил об основной цели визита. — Либо так, либо лагерь и ссылка.       — Лучше лагерь и ссылка, — поджав губы, процедил поэт.       — Не ты первый, не ты последний, — чуть жестче, чем хотел, ответил Сергей. — Не думаю, что твои друзья дольше продержатся, уж прости. На Иосифа тоже с каждым месяцем все сильнее давят.       — Ну и просьбы у тебя, князь, — покачал головой поэт.       На заре их знакомства Рылеев случайно выведал, что фамилия Трубецких имеет долгую историю, до революции — дворянскую. Часть большой семьи эмигрировала, часть погибла, часть отказалась от своего прошлого и приняла советскую власть. Сергей, помнивший рассказ о расстрелянной бабке, о своих корнях почти никому не рассказывал, поэт сам сопоставил факты и догадался. И, падкий на все изящное, мгновенно очаровался призраком прошлого и с тех пор звал Трубецкого князем чаще, чем по имени.       Трубецкой устало улыбнулся и покачал головой: ничему Рылеева жизнь не учит. Впрочем, сейчас слышать это прозвище было даже приятно — будто бы и не было нескольких недель этого ада, будто бы они снова гуляют по набережной или сидят у кого-то на кухне.       — Кондраш, это не просьба. Это единственный шанс не загубить свою жизнь, и черта с два я дам тебе это сделать. Ты не выдержишь ни лагерей, ни ссылки, у Довлатова спроси, каково там — он надзирателем служил.       — «И мне ль страшиться сих цепей, коли ношу их за Отчизну?» — горько улыбнулся Рылеев.       — Не за Отчизну, а за режим.       — Время истекло, — в комнату зашел охранник.       — Подумай обо всем, — вместо прощания просяще сказал Трубецкой. Он знал, что даже после освобождения Кондратия, если все закончится хорошо, его осунувшееся потерянное лицо навсегда отпечатается в памяти.       — Времени для размышлений у меня предостаточно, — хмыкнул Рылеев. — Спасибо, Сергей. Я подумаю. До встречи.       До конца срока оставалось две недели — если он примет правильное решение.