На заре

      Хоть на первый взгляд так и не казалось, институт Миша любил всей душой. За исключением непрофильных предметов (ни один аргумент не казался достаточно убедительным, чтобы всерьез засесть за историю КПСС), на занятиях он появлялся регулярно, выкладывался со всем энтузиазмом и оставлял еще немного для внеучебной деятельности. Даже сомнительную радость в виде добровольно-принудительного выезда на картошку он воспринял как шанс завести новых друзей и заодно щегольнуть игрой на гитаре, чем поддерживал дух всей группы.       Но сегодняшний день походил на пытку. Несмотря на все свои старания, сосредоточиться на этюдах не выходило; мастер даже спросил, хорошо ли Бестужев себя чувствует. Миша забывал, когда вступать, неудачно импровизировал и постоянно вертелся, оглядываясь на настенные часы — наручные он забыл надеть в утренней спешке. Стрелка двигалась медленно, как увязшая в янтаре муха, и начинало казаться, что он состарится раньше, чем группу отпустят. Миша нервно оттаптывал ногой ритм, не в силах подавить разрастающееся по телу волнение. Ну как, как можно было сосредоточиться, когда всего через два часа он пойдет на свидание с Сережей?       Но когда парень оказался на улице, и до встречи его отделяла всего лишь прогулка длиной в полчаса, сердце кольнул страх. Муравьев ему нравился, это-то и пугало. Миша с пятнадцати знал, что ему нравятся и девочки, и мальчики, но опыта с последними было немного: тихая влюбленность в одноклассника, с которым они гоняли в футбол после уроков, осталась в памяти содранными коленками, солнечными зайчиками и запахом сирени, что росла вокруг футбольного поля. Но еще он четко помнил, как вздулись на шее вены у отца, когда тот кричал, что это на западе, может, такие извращенцы и есть, а у советских людей все правильно, и пусть Миша даже думать забудет о таких вещах. Это был первый раз, когда мальчик с горечью смотрел на свой пионерский галстук и думал, что у проклятых капиталистов может быть что-то лучше. Он ведь просто спросил, бывает ли так, а получил пощечину, скорее обидную, чем больную, и обещание «прибить, если ему эта дурь в голову ударит». Через пару месяцев Миша переключился на умницу-соседку по парте, и острая тема была забыта.       Зимой первого курса, успешно закрыв сессию, друзья позвали Бестужева на какую-то донельзя богемную вечеринку — лучшие из лучших с их факультета, с десяток людей из консерватории и пара художников-авангардистов. Он тогда знатно напился, но, кажется, вечер кончился тем, что Миша неловко, но жадно целовался на темной кухне с каким-то парнем — они весь вечер играли в гляделки, и потому его поцелуи, влажной цепочкой спускавшиеся по запрокинутой шее, казались удивительным, но приятным и логичным продолжением. Он, к своему стыду, совсем не помнил лица, только знал, что дальше обжиманий дело не зашло. Зато помнил чувство эйфории пополам со страхом и два кристально четких осознания: отец остался там, в Нижнем Новгороде, и Миша волен делать, что хочет. И, главное, если нашелся один парень, которому он понравился, может найтись и второй.       Но с Сережей хотелось правильно, поэтому Миша немного нервничал. Лишь бы не испортить все своим незнанием и не сделать эту встречу последней. Мелькнула досадливая мысль, что у Сережи был шанс привести себя в порядок, а Миша придет уставшим и потрёпанным после института. Но стоило завернуть за дом и увидеть знакомый силуэт, Бестужев вдруг успокоился. Вот он, стоит в извечном сером пальто, курит, совсем не волнуется и ждет Мишу. (Знай парень Сережу чуть лучше, понял бы, что Муравьев все-таки волновался: стоял вместо того, чтобы сидеть на скамейке, слишком быстро и резко затягивался, сверялся с наручными часами, а ведь Миша пришел на десять минут раньше назначенного.)       Перемахнув через низкий заборчик, Бестужев остановился в полушаге и сказал на выдохе:       — Салют!       Сережа торопливо обернулся на голос. На красивом серьезном лице расцвела теплая улыбка, и Миша подумал, что если прямо сейчас из земли полезут подснежники, он ни капельки не удивится.       — Здравствуй.       Оба замялись, не зная, что делать дальше. Наконец, Миша протянул руку, и Муравьев, посмеиваясь, крепко ее пожал. После бесконечно долгой минуты, за которую Бестужев успел выучить наизусть лицо напротив, он отвел глаза и чуть смущенно предложил:       — Подозрительных незнакомцев я не вижу, так что предлагаю одно бистро — тут недалеко совсем.       Говорить, что на ужин и обед времени сегодня не нашлось, не хотелось. Сережа чуть удивленно кивнул:       — Тогда веди.       Хруст мелкого гравия под ногами прерывался неловкими вопросами о прошедшем дне и такими же неловкими ответами. Наконец, перед глазами замаячила знакомая дверь и Миша, вытянувшись струной и заведя одну руку за спину, открыл дверь.       — После вас, мьсе, —по-французски сказал он.       — Благодарю вас, мьсе, — в тон ответил Муравьев, склонив голову в полупоклоне.       Едва ли заведение стоило таких церемоний: обычное бистро, в котором не было даже стульев. Высокие столы, на которые можно было поставить еду, лампы в красных абажурах, большая витрина да пара плакатов на стенах, — вот и весь интерьер. На удивление, внутри почти никого не было — только мужчина лет сорока угрюмо смотрел на свою пустую тарелку. По радио играли шлягеры прошлых лет.       — Здесь умопомрачительные пирожки с яблоками, — будто оправдываясь, сказал Миша, заходя следом. — Я угощаю.       — Верю твоему выбору, — мягко ответил Сережа и остался в паре шагов от уже вставшего к кассе студента.       Очень хотелось обернуться, но слишком страшно было увидеть разочарованное или брезгливое выражение на лице Муравьева. Оставалась надежда, что пирожки не подведут. Через пару минут, гремя чаем в подстаканниках, парень осторожно поставил небольшой поднос на столик.       За первым укусом Миша наблюдал с таким вниманием, будто от этого зависел весь успех сегодняшнего вечера.       — Действительно вкусные, — подытожил Сережа, потянувшись за салфеткой. Довольно улыбнувшись, Бестужев потянулся к своей тарелке.       — Почему Маяковский? — вдруг спросил Муравьёв, позвякивая чайной ложкой о стакан.       Миша вскинул брови в молчаливом недоумении.       — Бюст на твоём подоконнике, — пояснил Серёжа, — несменный хранитель шапок.       — Да тут рассказывать нечего, — в противовес своим словам, Миша оживлённо улыбнулся. — Знакомый скульптор делал на заказ, но руководство забраковало — не по канону, видите ли. Тот хотел выкинуть, вот я себе и забрал. Откуда французский?       — Так я шпион, — и, полюбовавшись чуть вытянувшимся лицом напротив, Сережа со смешком добавил: — папа дипломат. С шестьдесят пятого до прошлого года жили в Париже.       — Да ладно?! — восторженно воскликнул Миша. — Я думал, акцент мне почудился. Ты и студенческие волнения шестьдесят восьмого застал?       — И даже участвовал, — лукаво склонил голову Сережа.       Миша с неприкрытым восхищением покачал головой.       — Знаешь, больше людей, говорящих на французском, мне нравятся только люди со сформированной гражданской позицией.       Сережа, выбравший неудачный момент для глотка чая, закашлялся.       — Миша, мы уже на свидании, — вполголоса заметил Муравьев и коротко сжал лежащую на столе руку, — и ты уже привлек мое внимание.       Парень ничего не ответил, лишь ухмыльнулся в усы, сжимая ладонь в ответ.       Они вышли в сумерки улицы. Оба не заметили, когда исчезла скованность и разговор потек оживленно. Миша расспрашивал о Париже и жадно ловил каждое слово, Сережа спрашивал про институт и переезд в Москву. Миша, идя спиной вперед, в деталях рассказывал про выезд на картошку, превращая его из узаконенного рабства в самое увлекательное приключение, которое только может случиться с советской молодежью. И только когда Сережа со вздохом сказал, что хотел бы попробовать сам, Бестужев не выдержал и расхохотался. Они гуляли несколько часов, выстраивая маршрут на ходу и узнавая друг друга ближе.       Единственное, что остро отличало это свидание от остальных — страх прикоснуться друг к другу у всех на виду. Миша боролся с желанием взять Сережу хотя бы за руку и по его лицу видел, что парень чувствовал то же самое. Поэтому, когда уже стоя у дому, Муравьев ненавязчиво предложил проводить его до дверей, он радостно сверкнул глазами и восхитился мудростью спутника.       Подъезд приветливо встретил их полумраком, запахом пыли и эхом шагов. Они остановились между пролетов — так, чтобы видно было обе лестницы. Серёжа, покопавшись в карманах пальто, выудил сложенный в несколько раз листок бумаги.       — Днем меня нет, а вечером звони. Твой номер я знаю.       Миша спрятал бумажку в карман и неуверенно обнял Муравьева. В следующий же момент он почувствовал сильные руки на своей спине, обвившие его в ответ, и горячий шепот, чуть щекочущий ухо:       — И ради всего святого, сбрей эти дурацкие усы.

— // —

      Следующая встреча выпала на первый по-настоящему весенний день. Всю прогулку они щурились от незлого солнца, как довольные коты, и с удовольствием обсуждали, как в воздухе пахнет свежей землей и сыростью. Миша на добрых полчаса застрял у набережной Воробьевых гор, глядя, как с треском пролегают трещины на темном полупрозрачном льду. Сережа, посмеиваясь, пересказывал бабушкины сказки о главном столичном водяном, что живет где-то в Москве-реке и требует по весне приношения в виде бочки водки, иначе спокойного сезона не жди. Миша пришел в полный восторг и предложил провести эксперимент по спаиванию водяного. Когда он узнал, что современные рыбаки предпочитают ограничиваться стаканом, его научный интерес значительно угас.       Усы удивительным образом исчезли, но прямую связь с недавней Серёжиной просьбой Бестужев показательно оскорбленно отрицал.       — Они просто мне не идут! И не надо так улыбаться, ты тут совершенно ни при чем. Это было взвешенное решение, слышишь?       А потом Миша, поверивший обманчивой теплоте первых мартовский дней, быстро замерз, и Сережа предложил зайти к нему на чай — благо, недалеко совсем. Парень смущенно отнекивался, но покрасневшие пальцы рук и кончики ушей вместе с обещанием показать коллекцию привезенных из Франции пластинок быстро его сломили.       И только когда дверь закрылась, Миша осознал еще одно: в квартире не было случайных прохожих, вообще никого, кроме них, а значит, они могут позволить себе большее, чем случайное прикосновение рук во время прогулки. Судя по лукавому выражению лица, Сережа подумал о том же. Не отрывая взглядов и, кажется, даже не моргая, они медленно сократили расстояние до десятка сантиметров — Миша чувствовал тепло чужого дыхания на коже.             — Можно? — мягко спросил Серёжа, возвращаясь глазами к полуоткрытому Мишиному рту.       — Уже давно можно.       Миша подался вперед, аккуратно ловя губы, о которых думал всю прогулку и несколько мучительных ночей. Он закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях: на мягких, но уверенных движениях, с которыми Серёжа отвечал, углубляя поцелуй; на его губах, чуть отдающих табаком; на Сережином одеколоне, который Миша успел запомнить, потому что второго такого сдержанного свежего аромата не найти во всей Москве; на собственных пальцах, вслепую скользящих по этой невозможной линии челюсти; на прохладной от долгой прогулки коже под пальцами; на Сережиных руках, что легли на предплечья и постепенно взбирались выше и выше, пока не зарылись в русые вихры; на собственном сердце, что взгорячило кровь так, что в ушах чуть не звенело.       В пустынном эхе квартиры раздался телефонный звонок. Миша недовольно простонал и, притягивая парня к себе за отвороты пальто, прошептал в губы:       — Тебя нет дома? Пожалуйста?       Улыбаясь, Сережа все-таки оторвался и умоляюще прошептал:       — Я быстро.       Он почти бегом пересек комнату и подцепил трубку, чуть раздраженно выдыхая:       — Слушаю.       Миша, опершись о дверной косяк, с рассеянной улыбкой скользил по комнате взглядом. Почувствовав, как переменилась атмосфера в комнате, он тревожно посмотрел на Муравьева. Тот слушал, не двигаясь, и напряженная спина говорила, что ничего хорошего от этого звонка ждать не придется. Наконец, он коротко ответил:       — Я тебя понял, Сережа. Сделаю, что смогу.