Я верю в то, что люблю тебя

      – Мама, почему у тебя на запястье чёрные буквы?       Темноволосая женщина вздохнула и чуть не уронила деревянную лопатку, которой перемешивала шипящую лапшу на сковородке. Собираясь с мыслями, она аккуратно оглянулась через плечо и внимательно посмотрела на своего сына, который сосредоточенно вчитывался в содержимое книги, лежащей перед ним на обеденном столе. Мальчик, не отрывая взгляда от ровных букв, повторил свой вопрос.       – Ох, Рю, это значит, что моя родственная душа давно покинула этот мир, — отворачиваясь от сына, женщина грустно вздохнула, сомневаясь в правильности своего ответа. Она думала, что, несмотря на смышленость мальчика, в десять лет рановато говорить о родственных душах и их тонкостях. Обычно дети не особо интересуются подобными вещами, воспринимая как что-то странное и непонятное, но Рюноске всегда был особенным, не похожим на других детей. Конечно, для всех родителей их дети - особенные, неповторимые, но Рюноске был совсем другим. Женщине иногда казалось, что в теле хрупкого мальчишки живет взрослый, который смог понять, как непроста жизнь.       – Ты имеешь в виду отца?       В этот момент что-то сильно сжало грудь женщины и не отпускало. Она медленно потянулась к рычагу плиты и со скрипом отключила конфорку с приготовленной лапшой. Рюноске одними глазами посмотрел на опущенные плечи матери и мысленно дал себе несколько подзатыльников, которые в свое время получал от отца за излишнюю грубость по отношению к другим детям.       – Нет. Я и твой отец не были родственными душами, — женщина устало взяла полотенце, которое одиноко висело на крючке, и стёрла с рук капли от масла, набрызганного во время готовки.       Мальчик, наконец, оторвался от книги и недоуменно посмотрел на слишком ровную спину матери, нахмурив тонкие брови. На его лице застыло не присущее детям любопытство, а истинное непонимание. Ведь книги, связанные с родственными душами, которые Рюноске прочитал от корки до корки, говорили о том, что люди, предназначенные друг другу судьбой, женятся и строят семью. Неужели, он читал не те книги?       — Но..как же так? Я думал.. Но почему? – Рюноске, казалось, впервые сложно было подобрать нужные слова, чтобы выразить свое смятение и, в какой-то степени, разочарование. Его словно охватило оцепенение, в его голове что-то треснуло и разбилось на маленькие кусочки. Мальчик вдруг осознал, что всё, связанное с родственными душами - это обман, бесстыдная ложь.       Женщина медленно обернулась и ласково посмотрела на поникшего сына, грустно улыбаясь. Всё-таки, он был слишком юн для таких разговоров. Погладив Рюноске по голове, мать взяла бледное лицо мальчика в свои немного огрубевшие руки и аккуратно погладила большими пальцами его худые щёки. Рюноске немного успокоился и стал ровнее дышать, чтобы не вызвать непрошенный приступ кашля в этот важный для него момент. Он хотел услышать от матери слова, которые успокоят его бушующие эмоции, жужжащие шершнями в груди.       – Малыш, такое случается очень часто. Мы не были родственными душами, но мы любили друг друга, и нам было неважно, чьи имена находятся на наших запястьях, — женщина мягко поцеловала сына в лоб и слегка потерпела его за плечо, призывая хоть немного взбодриться и больше не думать о грустном.       – Но.. зачем тогда нужны родственные души, если можно любить, кого угодно? — мальчик всё не переставал хмуриться и испытующе смотреть прямо в глаза матери. Женщина не смогла долго поддерживать зрительный контакт с Рюноске, так как эти бледно – серые глаза слишком ярко напоминали о её разбитом сердце, о том, что эти глаза - единственное, что осталось от любимого.       – Я.. Я не знаю, дорогой. Наверное, это совершенно не важно, — женщина заправила за ухо выбившуюся чёрную прядь левой рукой и незаметно посмотрела на имя, которое вот уже долгие семь лет было окрашено в жестокий чёрный цвет, хотя раньше оно искрилось ярко-жёлтым оттенком. Когда оно потемнело, женщина уже была в браке со своим покойным мужем, но в тот момент она почувствовала, как что-то резко щёлкнуло в её голове, и странная волна беспокойства разлилась по всему телу. Это было довольно неприятное чувство, которое длилось буквально несколько минут, но женщина до сих пор помнит эти колкие ощущения. В ту ночь она тихо плакала, всем сердцем сочувствуя родственной душе, чья жизнь оборвалась так внезапно. Она даже набралась смелости извиниться за то, что, возможно, предала своего соулмейта. Пусть для нее не существовало никого, кроме мужа, она всегда желала только счастье своей родственной душе.       Рюноске опустил голову, всматриваясь в текст книжки, стараясь отвлечь себя от дурных мыслей, которые начали отдаваться лёгкой головной болью и поступающими позывами кашля. Наверно, именно с этого момента Рюноске окончательно убедился в том, что все в этом мире далеко не так, как пишут в книгах. Он решил для себя, что не будет наивно верить всему, что он видит, всему, что он слышит.       И он уж точно никогда не позволит какой-то судьбе и бесполезному имени на запястье решать за него, кого любить.

***

      К четырнадцати годам у Акутагавы Рюноске наступает переломный момент, когда он перестаёт во что-либо верить. Мать считала, что этот период пройдет с возрастом, что это всё подростковые штучки, но в душе прекрасно понимала, что это, черт возьми, никогда не пройдёт. Ведь Акутагава – необычный, совсем другой.       Акутагава теперь с горькой усмешкой вспоминает, как давно желал узнать как можно больше о связи с родственными душами, как с серьёзным выражением лица впитывал любую информацию, которая заставляла его копать дальше. Сейчас это кажется таким глупым и наивным, что ему хотелось порой стереть эти дурные воспоминания любым способом. Но, к сожалению, это было невозможно, поэтому Рюноске приходилось мириться с постыдным прошлым. Акутагава всем своим видом кричал о том, что его не волнуют дела сердечные и ему до лампочки, чьё имя будет опоясывать его запястье на шестнадцатилетие. В то время, как его одноклассницы с трепетом ждали, когда судьба подарит им суженого, а одноклассники мечтали о девочках с обложек журналов, Акутагаве были совершенно неинтересны планы этой самодовольной судьбы. Потому что Рюноске перестал верить в судьбу четыре года назад.       Акутагава был слишком горд, чтобы идти на поводу у кого-то, кто считал, что имеет право распоряжаться его жизнью. Эта жизнь принадлежит только ему. Ни его матери, ни учителям, ни друзьям и уж тем более ни этой несчастной родственной душе, которой, скорее всего, будет плевать на его существование.       Рюноске иногда задавался вопросом, для чего вся эта интрига с родственными душами и вечным счастьем, если можно связать свою жизнь буквально с любым человеком. Прямо сейчас он может подойти к однокласснице, которая не скрывает, что неровно дышит к Рюноске, и предложить попробовать связать свои жизни, чтобы потом создать семью. Он может сделать это, но совершенно не видит в этом смысла. У него не было никакого желания впускать кого-то в свою жизнь, позволить перевернуть всё с ног на голову, расставлять обязательства, уделять должное внимание и заботиться о ком-то. Определённо, нет. Он не готов к такому, даже не уверен, что когда-нибудь будет готов. Акутагава считал себя довольно эгоистичным человеком, со своей зоной комфорта и привычными занятиями.       В школе Акутагава не искал себе ни друзей, ни приятелей. Одноклассники за спиной называли его странным и психически ненормальным, реже эмо-мальчиком и амёбой. Некоторые девочки восхищались его холодной красотой. Он был высоким и худощавым, хотя его вес колебался между нормой и ниже нормы; бледное лицо и тонкие брови придавали вид фарфоровой куклы, а серые глаза напоминали озерный омут, в котором увязло немало девчонок; его тёмные волосы на вид были жёсткие, но на самом деле ничем не отличались от обычных волос, только на концах были слегка поседевшими. Да, в свои четырнадцать Акутагава успел обзавестись седыми прядями, которые появились, по большому счету, из-за его проклятой болезни, провоцирующей стрессовые ситуации. Каждый раз, когда его поражал очередной приступ кашля, он проклянал всё, что можно, в то же время молясь, чтобы не выблевать свои легкие. В такие отвратительные моменты он чувствовал себя до жути вымотанным и жалким. Он изо всех сил противился своему недугу, старался стоять смирно, а не сгибаться в три погибели с новой порцией сухого кашля, который драл глотку; пытался всеми возможными способами подавлять приступы и любое желание захрипеть с новой силой. Но он ничтожно проигрывал каждый раз, лишь изредка ему удавалось побороть небольшие волны хрипоты. Он давно смирился с тем, что болезнь станет его вечной спутницей, поэтому относился к ней как к данности, как к расплате за свои грубость и эгоизм.       Основным отвлечением от неприятных ощущений для Акутагавы была учёба. Он решил для себя, что главным приоритетом в его жизни будет учёба, которая поможет ему в дальнейшем найти хорошую работу и закрепиться в статусе «состоявшийся взрослый». Несмотря на то, что Акутагава был довольно ответственным, его все еще воспринимали как ребенка с высоким чувством максимализма. Хотя никаким максимализмом там и не пахло, он просто трезво смотрел на жизнь и никогда не надевал розовые очки. Взрослые видели в нем юнца, который хотел доказать всем, что он достоин чего-то большего, что ему нет равных, на деле же, Рюноске хотел показать всем, что с ним не нужно нянчиться и учить жизни, давать напутствия и советы, как лучше поступить или что предпринять. Акутагава сам мог решить, что для него лучше, а что хуже. Он помнил, как учитель говорил, что жизнь познаётся в сравнении, но Акутагаве меньше всего хотелось приравнивать свою жизнь к чьей-либо другой. Это было низко и неуважительно как к своей жизни, так и к жизни другого человека. Пусть он и считал, что окружающие его люди слишком наивны и лицемерны, что строят слишком грандиозные планы, он не имел никакого к ним отношения, чужие жизни его не волновали; Акутагаве со своей жизнью справиться бы.       Акутагава учился прилежно, всегда следил за своей успеваемостью и никогда не спускал с рук даже малейшее упущение какой-либо информации. Все в классе знали, что Акутагава был одним из сильных учеников, но даже со знанием этого факта никто не осмеливался подойти к нему и попросить помочь разобраться в решении трудной задачи, или объяснить какое-либо правило более доступным языком. Они не гнушались говорить гадости о Рюноске за его спиной, но до дрожи в коленях боялись подходить к нему близко. Все это неимоверно раздражало и злило Акутагаву. Однажды он чуть не пришиб дверью в туалете одного из своих одноклассников, когда тот начал буквально обливать грязью Рюноске. Акутагава был в кабинке и достаточно долго слушал, как из поганого рта фонтаном лились оскорбления и насмешки в его сторону. В один момент ему просто надоело это слушать, и он со всей силы распахнул дверцу кабинки и совершенно случайно задел этого самого говоруна-сплетника. Акутагава сам не ожидал, что таким образом накажет одноклассника, но сохранил спокойствие и лишь презрительно посмотрел на парня, который хватался за ушибленное плечо и облизывал слегка разбитую губу. Другой сплетник стоял у раковины и ошарашено смотрел то на Акутагаву, то на сидящего на кафельном полу друга. Рюноске достаточно громко прошипел, что они отвратительны и вышел из туалета. После этого случая его стали сторониться более открыто, чем это было раньше. Но Акутагаву это не волновало, его целью было – спокойно учиться и не помереть от выматывающего кашля.

Разве у него было время и силы думать о какой-то там родственной душе?

***

      – Ты-ты мне нравишься, Акутагава-кун! Пожалуйста, давай встречаться! — девушка с решительными карими глазами и сжатыми в тонкую линию розовыми губами, срывая голос, признавалась Акутагаве в любви. За все это время ему признавались в любви три раза, две девушки из его класса и один парень из параллельного. Эта девушка была четвёртой по счету. Она была старше его на год и состояла в студенческом совете. Она часто проводила различные презентации в их классе, была руководителем генеральных уборок и помогала отстающим ученикам.       – Простите, семпай, но я не тот, кого вы заслуживаете, — Акутагава поклонился, прося прощение за свой отказ, хотя, на самом деле, не считал, что поступает как-то неправильно, если он действительно не хочет с ней встречаться. Но, тем не менее, он старался уважительно относиться к людям, которые нашли в себе силы излить свои чувства, даже если ему было ни холодно, ни жарко от их признаний. Он вовсе не хотел поступать жестоко, поэтому Акутагава всегда извинялся и старался успокоить тех, кто признавался ему в чувствах, ведь было достаточно того, что он уже разбил им сердца.       – А-акутагава-кун, с чего ты взял? Мы ведь можем попробовать, почему нет? — девушка оставалась твёрдой, хотя в ее голосе присутствовали нотки волнения, а ее покрасневшие кончики ушей давали знак, что она готова на многое. Акутагава глубоко вздохнул, думая, как помягче сказать ей, что ему не интересны отношения, но в этот раз все его раздумья приводили в тупик. Видимо, сегодня был тяжёлый день. Акутагава не стал долго томить и выбрал самый отвратный для него вариант.       – А разве вы не верите в эту штуку с именами на запястьях? У вас же еще нет имени, так ведь?       Девушка заметно вздрогнула и сжала левое запястье, притянув его к груди. Выражение ее лица говорило о том, что в ней борются сомнения и отчаяние, словно она уже подписала себе приговор. Она отвела свой взгляд и смотрела куда угодно, но не на Акутагаву. Рюноске не мог сразу понять, было ли ей страшно, или она обиделась на него. Но через мгновение она решительно шагнула вперёд и положила свои дрожащие руки на плечи Акутагавы, слабо сжимая их. Её губы дрожали, как бы готовясь к воодушевляющей речи, которые она чуть ли не каждый день толкала неотесанным первогодкам.       – Я-я не знаю, как объяснить, но.. Послушай! Я чувствую, что ты и есть моя родственная душа! Знаю, это звучит очень глупо и до безобразия наивно, но что-то подсказывает мне, что именно ты предназначен мне судьбой и что я предназначена тебе. Это очень самонадеянно, но почему бы нам не попробовать? Даже если на моем запястье будет не твоё имя, я не перестану испытывать к тебе подобные чувства. Мне будет все равно, потому что я уверена, что, положив начало нашим отношениям, я не смогу вернуться назад или отказаться от тебя! — её слова звучат так правильно и обнадеживающе, что, не будь Акутагава эгоистичным реалистом, забившим на какие-либо отношения, он бы согласился попробовать удариться с ней в роман. Она была симпатичной и приятной девушкой, с которой хотелось проводить больше времени. Но она определённо была бы несчастна вместе с Акутагавой. Он не умел заботиться о ком-то, кроме себя и матери, он был очень неразговорчив и колок, слишком груб для такой открытой девушки. И проблема была в том, что он не стал бы меняться ради неё, даже если бы она была его истинной родственной душой. Рюноске понимал, что со своим настроем только испортит ей жизнь, уж лучше отрезать все надежды сейчас, чем смотреть на то, как она сломается по его вине.       – Темари-семпай, простите, но я не смогу сделать вас счастливой. Я не заслуживаю таких слов. Я не заинтересован в отношениях, на первом месте у меня учёба. Еще раз, простите, — Акутагава тяжело выдохнул и прошел мимо девушки, оставляя её наедине со своими мыслями и разбитым сердцем. Он делает вид, что не слышит, как с ее губ слетает сдавленное всхлипывание. Акутагава считал себя жестоким и беспощадным человеком. Только жестокий человек может, разворошив свою жизнь, бессовестно рушить чужие надежды. Но Акутагава, честно, пытался желать мнимое счастье всем, кому разбил сердце, и надеялся, что они еще встретят того, кто бескорыстно будет любить их, независимо от имени на запястье.

***

      После того, как Акутагава отверг признание Темари-семпай, ему на следующий день приснился необычный сон. Обычно он проводил каждую ночь в объятиях белого шума или серых помех, но эта ночь стала редким исключением. В нежданном сне Акутагава чувствовал себя расслабленно и безмятежно. Ему казалось, что он медленно плывёт по воздуху, будто раскачивается в невидимом гамаке. Рюноске ощущал лишь спокойствие и уверенность в том, что никто его не потревожит. Его не беспокоил ни болезненный кашель, ни завистливые одноклассники, ни глупые разговоры о насущных проблемах. Акутагава не открывал глаза во сне, но определённо видел мягкие светлые краски, которые лавиной заполняли всё пространство. Его окружала приятная тишина, не та, которая отдаётся шумом больничных палат, а успокаивающая, словно колыбель. Акутагава приоткрыл сонные глаза и увидел слабое свечение, которое только ласкало глаз. Это свечение всё больше напоминало мягкую улыбку, такую тёплую и искреннюю, что сердце через каждые пять секунд предательски замирало. Акутагава и правда думал, что это сон, потому что такая улыбка могла только присниться. Он чувствовал, как что-то нежное прикасалось к его бледной щеке; это, определённо, чья-то ладонь с длинными и безумно мягкими пальцами. Эта ладонь аккуратно, маленькими движениями ласкала щеку Акутагавы. Рюноске не понимал, откуда появились такие желания, но он совершенно без задней мысли захотел дотронуться до этой безумно нежной ладони, но не мог, что-то насильно сдерживало его, будто все силы разом покинули и без того слабое тело Акутагавы. Он быстро сдался и перестал предпринимать безуспешные попытки прикоснуться к этому эфемерному существу, лишь глубоко вздохнул и продолжил наслаждаться успокаивающими движениями. Акутагава мысленно шарахался своих действий и раздумий, но в тот момент в голове вертелся лишь тот факт, что ничего прекраснее в жизни он не видел. Раскрыв глаза немного шире, Акутагава заметил, как по силуэту размытого лица начали очень медленно стекать крупные капли слез. Горячие слезы тяжело падали прямо на лицо Акутагавы, разбиваясь на тысячи осколков, и болезненно согревали словно палящее солнце. Он попытался приоткрыть рот, чтобы спросить у этого создания о причине столь неожиданных слез, но с его губ слетали только слабые вздохи как у немого человека. Акутагаве с каждым вдохом становилось сложнее дышать, он ощущал, как в груди расцветало беспокойство и молниеносно било прямо в голову, заставляя окончательно открыть глаза и увидеть, как непонятный силуэт улыбается ему сквозь жестокие слезы. Улыбается так, что готов умереть прямо сейчас, будто отчаянно хочет скрыть всю боль. Руки Акутагавы все также неподвижны и тяжелы, а ноги будто набиты старой ватой. Силуэт, заметив попытки Акутагавы хоть как-нибудь пошевелиться, убрал руку с обмокшей щеки. Акутагава сразу же почувствовал холод и ощущение пустоты. До него слишком ясно дошли слова, которые были наполнены беспокойством и горечью:

«Я не помню твоё имя. Прошу, скажи его. Я потерял его навсегда!»

      Акутагава захотел было, не раздумывая, со всей силы выкрикнуть свое имя, только бы ощутить это тёплое прикосновение ещё раз, снова почувствовать себя эгоистом, но у него не получилось. Его голос был потерян как его детские игрушки, он был нем, как рыба, лишь беззвучно открывал и закрывал рот. Акутагаву накрыло такое непонятное отчаяние, что хотелось рвать и метать всё вокруг, но его окружала давящая пустота. Больше не было никаких светлых мягких тонов, были лишь пустые бесцветные краски, отвратительный серый цвет, который он видел каждый раз, когда смотрелся в потрескавшееся зеркало. В нем проснулось дикое желание еще раз увидеть эту мягкую улыбку, ощутить это нежное прикосновение, услышать этот прекрасный голос.       Проснувшись за полчаса до будильника, Акутагава понял, что он потихоньку начинает сходить с ума. Странные ощущения до сих пор бурлили в груди, вызывая шквал глубоких вдохов и выдохов. Эти необычные картины так ярко впечатлить в сознании, что легко было перепутать реальность со сном. Рюноске почувствовал, как по щеке медленно распространяется тепло, а перед глазами снова расцветает тёплая улыбка. Акутагава встал с кровати и как можно тише пробрался в ванную комнату, запирая дверь на щеколду. Он слишком резко открывает кран, поэтому вода, ударившись о дно раковины, немного обрызгала футболку Акутагавы. Отрегулировав кран, Рюноске начал яростно умывать лицо прохладной водой. Все казалось таким реальным, что ему стало немного страшно за самого себя. Пригладив взъерошенные волосы, Акутагава закрыл кран и уставился в зеркало перед собой. Нет, с ним все было в порядке, не похоже, что он сходит с ума. Вопреки распространённому мнению, что сумасшедшие отрицают, что являются таковыми, Акутагава мог с уверенностью сказать, что ему до шизофреника как до луны, и обратно. Это просто дурной сон, который слишком ясно стирал грань между мечтой и реальностью. В медицине подобные явления, кажется, называют «сонный паралич». Рюноске просто переутомился за эту неделю, следовательно, ему и снилась всякая чепуха. Акутагава не верил в такие трюки, как общение через сны и тому подобное, поэтому он воспринял произошедшее, как бред его уставшего сознания. Хотя глубоко в душе он еще долго помнил, как к его щеке прикасалась чья-то тёплая ладонь.

***

      За месяц до неизбежного шестнадцатилетилетия Акутагавы произошло событие, которое в какой-то степени встряхнуло жизнь замкнутого парнишки, нарушило привычную рутину и, в некотором роде, внесло изменения в его мировоззрение.       Началом коренного перелома в жизни Рюноске стала роковая встреча с удивительным Дазаем-семпаем.       Их встреча показалась Акутагаве довольно странной, но незабываемой. Она произошла, когда Акутагава решил попытать счастье пообедать на крыше в полном одиночестве, так как под пристальным взглядом одноклассников не то, что кусок в горло не лез, аппетит со скоростью раненой газели улетал в далёкие края. Каждый раз, когда Акутагава хотел заглянуть на крышу, там либо старшеклассники рассматривали порно-журналы, либо девчонки шушукались о своём. Но сегодня удача, казалось, была на его стороне, предоставляя Акутагаве тихий обеденный перерыв в компании себя любимого. Расположившись на скамейке около дверей в кладовую комнату, Акутагава уже собирался открыть коробочку с едой, но вдруг услышал, как кто-то неподалёку что-то напевает. Услышав только обрывки странной песенки, Рюноске смирился с тем, что его незамысловатые планы полетели в помойку, уже было хотел уйти с крыши и поискать другое место для приёма пищи. Только он не смог встать, что-то пригвоздило его к скамейке. Акутагава невольно начал прислушиваться в незамыловатое пение. На удивление его как-то беспричинно зацепил довольно приятный мотив незамысловатой песни и мелодичный голос. В Акутагаве внезапно забушевали неприятные противоречия. Ему не хотелось подглядывать за тем, как кто-то поёт, это было совершенно не его дело, и ,вообще, он раньше не замечал за собой тяги к музыке. Но, с другой стороны, какая-то необъяснимая тревога разлилась по всему телу и парализовала как анестезия. Взвесив все за и против, Акутагава решил, что просто мельком посмотрит на горе певца, а потом сразу же пулей побежит в свой класс, оставляя позади намеченную трапезу. С глухим стуком положив свою коробочку с обедом на скамейку, Акутагава осторожно пошел на звуки плавного пения. Добравшись до источника звука, Рюноске спрятался за большими коробками, которые валялись на крыше уже больше трёх лет. Акутагава медленно выглянул из-за громоздких коробок, устремляя свой взгляд на юношу, который ходил по краю крыши и весело напевал себе под нос, балансируя одними, полностью забинтованными, руками:

«Смерть, поймай меня скорей, Падать будет веселей. Я не шут и не король, Пусть уходит к черту боль!»

      Акутагава в недоумении уставился на слишком счастливого юношу, который хотел спрыгнуть с крыши. Рюноске немного опешил от такой картины, он никогда не сталкивался с подобным случаем в своей жизни. Ему ещё не приходилось видеть, как люди собирались покончить жизнь самоубийством. Акутагава совершенно не представлял, что нужно делать в таких ситуациях, как эта. Вдруг он напугает горе-самоубийцу, если неожиданно выйдет из своего укрытия, тогда тот уж точно упадёт, и всё , пиши пропало. Но и оставлять его так Акутагава не решался, хотя в голове грешным делом промелькнула такая мысль. Всё-таки, было слишком поздно уходить; если он умрёт, то смерть этого странного парня, в какой-то мере, будет висеть его совести. Вот дёрнул его черт прийти сегодня на крышу и бесстыдно подсматривать за кем-то. Акутагава от бессилия хотел биться головой об эти старые коробки, но передумал, так как не хотел создавать много шума. Рюноске почувствовал себя крайне отвратительно, меньше всего он хотел оказаться в подобной ситуации. Брать на себя ответственность за чужую жизнь – определённо, не кредо жизни Акутагавы. Рюноске мысленно дал себе уже полсотни подзатыльников за своё безрассудное любопытство и желание пообедать сегодня на крыше, но, что сделано, то сделано.       Нервишки шалили, ладони вспотели, а ноги едва дрожали. Акутагава несколько раз выругался себе под нос и принял, наверно, самое абсурдное, самое нелогичное решение в его жизни. Он начал подпевать тому парню-камикадзе. Да, Акутагава Рюноске, тихий юноша и страшный ценитель спокойствия, начал неуклюже напевать дурацкую песню про гребанное самоубийство. Его голос был намного грубее, чем у шатена, который висел на волоске, а точнее на последней ноте, от смерти. Он старался попадать в такт с чужим голосом. Акутагава успел пропеть только две строчки, когда голос с обратной стороны резко стих. Рюноске сглотнул, но закончил единственный куплет песни почти дрожащим охрипшим голосом. Он не понимал, что с ним происходит, но он точно был уверен, что на мгновение его окутал страх. Акутагава упёрся руками в коробки и еще сильнее наклонил голову, предпринимая жалкие попытки лучше спрятаться и остаться незамеченным. Но спустя несколько секунд кто-то легко похлопал его по плечу, заставляя встать на ноги. Выбравшись из укрытия, Акутагава смог чётче рассмотреть того, кто минуту назад хотел сигануть с крыши в объятья смерти. Он был очень высокий и худой, это самое первое, что отметил Акутагава. Возможно, он искал в этом человеке что-то общее с ним, что-то, что могло породнить его с этим безумцем, потому что чем дольше Рюноске смотрел на него, тем сложнее было отвести взгляд. Этот юноша словно вовсе и не был человеком, он был таким странным, выделяющимся аспектом рутинной жизни. Акутагава не мог понять, что так сильно зацепило его. Ему впервые захотелось узнать о постороннем намного больше, чем просто поинтересоваться, как его зовут. Лисьи глаза незнакомца окутали Акутагаву стальными цепями, заставляя стоять неподвижно как дерево.       Шатен заговорчески улыбнулся, поправляя забинтованной рукой прядь, которая непослушно липла к щеке, и легко рассмеялся, умиляясь ошарашенному виду Акутагавы. Рюноске слишком долго пристально смотрел на него и не мог понять, что скрывается за этой беззаботной улыбкой, потому что его карие глаза ни чуть не улыбались.       – Странные у тебя методы спасать от самоубийства, — брюнет потрепал Акутагаву по голове, чтобы хоть немного привести в чувства и вернуть в реальность происходящего. Реакция Акутагавы была незамедлительной, он слишком резко выпрямился и приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но его мозг отказывался придумывать что-то разумное и логичное. Рюноске просто стоял и часто-часто моргал, пытаясь заставить себя выдавить хоть слово.       – Я..эм, ну..я       – Что ж, будем знакомы, меня зовут Дазай Осаму, — пропел Дазай, выставляя перед собой протянутую для рукопожатия руку.

***

Дазай-семпай был удивительным.       Акутагава даже не был уверен, можно ли называть его человеком, потому что обычные люди просто не могли быть такими удивительными. Дазай очень умён и рассудителен, с ним Акутагава чувствовал себя в разы уютнее, чем дома с книгой в руках. Дазай-семпай мог читать людей без особых усилий, стоило ему один раз взглянуть на Акутагаву, как он сразу же выдавал такие фразы, как «Опять хандришь? Что на этот раз?», или « Ты сегодня намного бодрее, это Восьмое чудо света», и тому подобное.       Акутагава сам не заметил, как стал чаще пересекаться с долговязым гением и проводить все свободное время в его компании. Спустя две недели общения Акутагава уверенно мог сказать, что встретил человека, чьё общество его не напрягало, а только заставляло воодушевленно искать новые темы для продолжения разговора. С Дазаем-семпаем было приятно общаться. Признаться, порой Акутагаве было сложно понять его. Тот частенько говорил загадками и специально запутывал Рюноске, заставляя время от времени хвататься за голову бедного кохая. Дазай-семпай, казалось, наслаждался тем, как Акутагава ломает голову, хотя внешне не подавал никаких признаков.       Акутагава и Дазай часто проводили время в библиотеке. Акутагава практически всегда делал вид, что читает или пытается разобраться в сложной теме по математике; на самом деле, Рюноске не мог отвести взгляда от Дазая-семпая. Его завораживало то, как старшеклассник ненавязчиво поправлял бинты на худой шее, как он каллиграфическим почерком выводил на бумаге слова, не связанные друг с другом по смыслу, как иногда щурил глаза, пытаясь отыскать на своих бледных руках незаметные родинки, как хитро улыбался, когда ловил пристальный взгляд смущенного Акутагавы.       Рюноске слишком быстро понял, что как-то странно одержим своим семпаем. Он хотел проводить с ним каждую свободную секунду, с еле скрываемым нетерпением ждал конца уроков, чтобы поскорее встретиться с Дазаем на уже знакомой и излюбленной крыше, молниеносно отвечал на звонки и сообщения, если видел, что на экране притяжательно мигало имя Дазая. С ним он чувствовал себя комфортно, ощущал то самое спокойствие, что окружало его в том странном сне. Рядом с семпаем он забывал о противном кашле, который до крови драл его горло, о злых и лицемерных одноклассниках, о высокомерных учителях, которые только искали повод, чтобы ткнуть Акутагаву в его недостатки. Он впервые за долгое время ощутил себя чуточку счастливее, возможно, чуть больше, что, разумеется, не могло остаться без внимания. Рюноске неспешно принял до жути инфантильное решение, что до последнего будет цепляться за этого удивительного человека, который внёс новые краски в его жизнь. Впервые за долгое время у него получилось увидеть другие цвета, помимо серого.       Болезненная, или даже больная, одержимость Дазаем иногда пугала самого Акутагаву. Он желал узнать больше о семпае, стремился стать еще ближе к загадочному самоубийце. Акутагава всем своим существом хотел, чтобы Дазай-семпай увидел в нем нечто большее, чем просто молчаливого кохая. Акутагава перестал скрывать полные обожания взгляды и ненавязчивые прикосновения, но Дазай лишь усмехался подобным проявлениям симпатии со стороны юнца и нарочно делал вид, что не о чем не догадывается. Хотя он прекрасно все понимал. В такие моменты беспокойный внутренний голос Акутагавы настойчиво голосил, что Дазай - та ещё сволочь, даже Рюноске не был настолько жесток с теми, кто безответно влюблялся в него. Семпай в своей любимой манере завуалированно насмехался над каждым признанием, сначала вселяя в робкие души надежду, а потом беспощадно вырвал с корнем беспомощные сердца. Тогда Акутагава понял, что является не таким уж и жестоким человеком, каким всегда себя считал.

Самым жестоким и удивительным был Дазай-семпай.

      Акутагава не был дураком и, уж тем более, трусом. Если бы кто-то раньше сказал ему, что одним рутинным днём бесповоротно глупо влюбится в своего семпая и как школьница из новелл будет отводить взгляд, лишь встретившись с предметом своего обожания, он бы презрительно рассмеялся этому человеку в лицо, одарив горькой кривой усмешкой. Но прямо сейчас он сидит смирно, не смея пошевелиться, и наблюдает, как напротив него за столом , сложив перед собой худые руки и спрятав в них лицо, тихонько посапывает Дазай-семпай. Акутагава из последних сил сдерживается, чтобы не дотронуться до убийственно мягких волос брюнета и не распрямить спутавшиеся тёмные пряди. Акутагава пристально исследует сгорбленную фигуру, отмечая, что даже во сне Дазай-семпай выглядит до безобразия удивительно и загадочно. Рюноске ненамеренно задержал свой взгляд на левом запястье спящего, которое было обмотано не одним слоем белоснежных бинтов. Акутагава тревожно задумался над тем, чьё имя написано на его запястье, знает ли семпай свою родственную душу, собирается ли он когда-нибудь искать того, кто предназначен ему чёртовой судьбой. В груди Акутагавы поселилось неприятное чувство, которое съедало болезненные легкие, затрудняя дыхание. Дазай никогда не говорил с Акутагавой на эту тему, но примерно представлял ход его мыслей. Но с таким удивительным человеком нельзя быть уверенным ни в чём. Дазай никогда прямо не говорил, что думает об этой игре в родственные души. Рюноске расстегнул верхние пуговицы рубашки, ослабив давление на шею. Акутагава старался прогнать непрошеное беспокойство, так как в сотый раз уверял себя, что ему с высокой горы плевать на эту чепуху с родственными душами и истинными парами. Да, для него ‐ это несусветная чушь, но вдруг для Дазая-семпая это имеет какое-то значение? Не просто же так он скрывал свои руки под бинтами, вряд ли причина крылась только в желании спрятать свои шрамы. Это совсем немного, но беспокоило Акутагаву, пусть ему и было сложно это признать.

До его шестнадцатилетия оставалась неделя.

      – Акутагава-кун, ты уже знаешь имя своей родственной души? — спросил Дазай, отрывая темноволосого парнишку от уборки класса. Сегодня была очередь Акутагавы и еще одного ученика наводить порядок в классной комнате, но тот самый ученик намеренно ушёл после уроков домой, оставив всю работу на Рюноске. Учитель только безразлично пожал плечами, мол, выкручивайся, как хочешь, но к завтрашнему дню все должно быть чисто. Акутагаве явно не нравился такой расклад, но, благо, в качестве моральной поддержки Дазай-семпай решил составить ему компанию. Акутагава застыл со шваброй в руке, наблюдая за рассевшимся за учительским столом семпаем, который мрачно смотрел на Рюноске. Акутагава немного поёжился от такого взгляда, создавалось ощущение, что он провинившийся ученик, а Дазай - строгий учитель.       – Нет, ещё нет, — Акутагава отвел взгляд и продолжил хаотично мести пол, раскидывая мусор, который так долго собирал. Рюноске сглотнул, он не узнал свой голос, когда отвечал семпаю. Ему казалось, что Дазай выбил из него всю возможную уверенность.       – Повезло тебе. Моя родственная душа всем сердцем ненавидит меня, — Дазай покрутил в руке сломанную ручку, после чего швырнул на пол поближе к Акутагаве, добавляя новую порцию мусора. Акутагава растерялся и нахмурился, услышав такое откровенное признание. Дазай напрямую сказал Акутагаве, что знает, свою родственную душу, чем, по сути, разбил вдребезги все надежды Рюноске. Дазай в этот момент мило улыбался, но Акутагава понимал, что в душе у горе-самоубийцы царил настоящий хаос. Эта улыбка была далеко не милой и не доброй, она наполнена чистым отчаянием и беспомощностью.       – Ясно..       Акутагава не был психологом, он не умел выслушивать исповедь боли, но крик души Дазая был таким простым, что даже Акутагава проникся сочувствием к этому удивительному человеку. К удивительному человеку, которого он безнадёжно любил.       Акутагава не заметил, как Дазай-семпай встал изо стола и почти вплотную подошёл к нему, сверля не менее мрачным взглядом. Рюноске и без слов понимал, что Дазай сейчас не в духе, поэтому он не осмелился поднять глаза и посмотреть прямо в лицо семпаю. Дазай слишком неожиданно дотронулся до шеи Акутагавы, которая успела покрыться испариной из-за волнующей близости, тем самым без особых усилий подчиняя мальчишку своей воле. Акутагава медленно поднял голову, выпуская из рук старую швабру, глухо упавшую на пол, и впился глазами в беззаботную, но хищную улыбку Дазая. Эта улыбка была самой лучшей улыбкой Дазая, потому что каждый раз она выбивала землю из-под ног Акутагавы и превращала в безвольную куклу. Эта улыбка безусловно кричала: «Ты в моей полной власти».       — Тебе же все равно, что говорит судьба.       Дазай-семпай — удивительный не человек. Удивительный не человек с самыми мягкими губами.

***

      Неделя до шестнадцатилетия Акутагавы стала самой лучшей в его жизни.       Каждый новый день заставлял Акутагаву чувствовать себя счастливее, чем предыдущий. Ему не верилось, что все происходящее не было очередным сном, его больной фантазией. Он, наконец, мог назвать Дазая-семпая своим. Ночами он с трепетом вспоминал, как Дазай-семпай дарил ему мягкие улыбки, как трепал по голове и покупал в кафетерии горячий шоколад. Горячий шоколад стал самым любимым напитком Акутагавы.       Он вспоминает, как Дазай-семпай держал его за руку в библиотеке, пока их никто не видит, как он позволял спать на его плече во время перерыва на крыше; он смущённо вспоминает, как Дазай-семпай властно целовал его в душных кабинках туалета, как до хруста в позвоночнике сжимал в требовательных объятиях и шарил руками под пиджаком, очерчивая каждый изгиб хрупкого тела. Дазай-семпай позволял зарываться руками в безумно мягкие волосы, позволял целовать в щеку, пока тот лежал на скамейке всё той же крыши, разрешал обнимать со спины и тереться головой между лопаток в поисках утешения. Дазай-семпай иногда вел себя холодно с Акутагавой, заставляя мальчика искать в себе изъяны и предпринимать попытки исправиться, хотя на деле он был ни в чем не виноват. Дазай мог и вовсе игнорировать Рюноске целый день, ставя в тупик темноволосого, а на следующий день - снова властно прижимать к себе и кусать бледные губы. Несмотря на такие странности в их отношениях, Акутагава был доволен всем; для него было счастьем, что Дазай-семпай выбрал его, а не родственную душу, предназначенную ему судьбой.       Акутагава дорожил каждой минутой, проведённой с Дазаем, безнадёжно хватался за любую возможность быть ближе к нему, насколько это возможно. Он хотел жить в мире, в котором жил Дазай, хотел стать частью его удивительного мира. Акутагаву перестал волновать тот факт, что на левом запястье Дазая покоится имя его родственной души, и уж тем более его не волнует то, что на узком запястье семпая сверкает не его имя. И он точно не перестанет любить Дазая, когда на его собственном запястье появится ничего не решающее имя.       На шестнадцатый день рождения запястье Акутагавы красивым почерком обрамляет не менее красивое имя. Имя, которое для Акутагавы не значит ровным счётом ничего.       Ни на следующий день, ни через два Акутагава не решается показать Дазаю свое запястье, то ли страшась чего-то непонятного, то ли не находя в этом надобности. Дазай-семпай тоже не интересуется, хотя прекрасно знает, что день рождения Акутагавы давно прошел. Дазай тогда подарил Акутагаве плюшевую игрушку, что была похожа на чёрного дракона. Этот подарок больше воспринимался Акутагавой как издевка, нежели желание сделать приятно. Но Рюноске все равно был благодарен семпаю, души не чая в игрушке из обычного игрового автомата, которую он решил назвать Расёмон и пристроил на полке над письменным столом.       Акутагава в глубине души боялся, что имя на запястье как-то повлияет на него, заставит засомневаться в своих чувствах к обожаемому семпаю, но ничего подобного не происходило ни через день, ни через неделю.. Даже спустя месяц Акутагава продолжал все так же воспринимать наличие родственной души как бесполезную трату времени, глупую формальность бестолковой судьбы. Возможно, теперь Рюноске мог с уверенностью сказать, что никакая судьба не помешает ему сделать свой выбор.

Он так безнадёжно в это верил.

***

      — Прости, малыш, но мне порядком надоел этот цирк.       Это были последние слова, которые Акутагава услышал от Дазая-семпая, когда тот с дипломом об окончании старшей школы скрылся за тяжелыми воротами, оставляя школьные годы позади. Жестокие слова от убийственно удивительного Дазая. Подарив Акутагаве не менее жестокую улыбку, беспощадно вычеркнул из своей жизни прошлое. Оставляя в этом прошлом Акутагаву.       Возможно, Акутагава давно догадывался, что Дазай-семпай просто бесстыдно использует его как игрушку для утешения, как куклу, на которой можно отыграться по полной, выжигая волосы и протыкая иголками нарисованные глаза. Глушил боль, которую скрывал глубоко в своём до ужаса непростом сердце; делил эту боль, желая хоть немного скинуть её на покорного влюблённого глупца. Акутагава просто не хотел верить в это, потому что впервые слишком сильно любил нерадивого семпая, так сильно, что порой ненавидел это. Акутагава за многое ненавидел Дазая: за то, что тот не раз втаптывал его в грязь, за едкие улыбки, за переваливающий эгоизм и за в кровь искусанные губы, из-за которых мать думала, что Акутагаву избивают в школе. Акутагава знал, что Дазай делал это нарочно, но не переставал с восторгом смотреть на него. Рюноске погряз в этом горько-сладком омуте, отказываясь трезво мыслить, дорожа любой мелочью и веря, что большего ему не надо. Дазай-семпай почти всегда открыто показывал свое пренебрежение Рюноске, последний год причиняя намного больше боли постоянными унижениями и насмешками и откровенным равнодушием. Акутагава продолжал верить в то, что это временное явление, что это может преобразиться в нечто более привычное и спокойное. Рюноске только сейчас осознал, как сильно он ошибся, как до безобразия жалко он выглядел, когда с обожанием смотрел на Дазая, а тот в душе насмехался над ним. Как глупо он надеялся, что Дазай сможет полюбить его вопреки бессердечной судьбе, вопреки проклятому имени на его забинтованном запястье. Акутагава не мог понять, что пошло не так в их жизни, что случилось с их счастьем? Было ли у них это счастье? Или все с самого начала было обречено на провал? Оказалось, что все это время только Акутагава мог сказать, что немного, но был по-настоящему счастлив, эгоистично вообразив, что Дазай-семпай любит его, что сможет полюбить.Только Акутагава наслаждался, когда Дазай-семпай целовал его, когда они незаметно держались за руки, когда покупали новые книги и проводили свободное время на крыше, периодически засыпая друг у друга на коленях. Акутагаве было сложно принять, что все это было жалкой игрой, в которой Дазай в очередной раз одержал победу. Он с самого начала знал, что выиграет.       Сейчас Акутагава сидит на своей развороченной кровати, сжимая в руках Расёмона, нервно кусает нижнюю губу и пытается найти в себе силы и гордость не плакать. Он не хочет жалеть себя, потому что считает себя виновным в таком исходе. Он не хочет плакать из-за Дазая, он не хочет опускаться еще ниже в своих глазах. Рюноске заставляет себя вспомнить, в какой момент все пошло по наклонной, когда Дазай-семпай начал слишком открыто издеваться над ним. Акутагава хмурит куцые брови, до боли в пальцах сжимает несчастную игрушку и изо всех сил старается не закричать во весь голос. К горлу подступил отвратительный ком. Он чувствует себя вещью, из которой выжали все, что только можно было выжать, которую выбросили, когда от него ничего не осталось, когда уже было нечего выжимать. Акутагава же давно решил для себя, что ему не нужна никакая нелепая любовь, тогда почему он попался на эту чёртову удочку, когда так яро презирал все, что было связано с отношениями, когда коряво разбивал сердца всем, кому только мог, когда проклинал судьбу и её слепую игру в родственные души.

Если Рюноске давно для себя всё решил, тогда почему он сейчас плачет?

      Тихие холодные слезы стекали по бледному измученному лицу, пальцы еле-еле сжимали Расёмона, вот-вот, и он беззвучно упадёт на пол. Эти тихие слезы были громче любого истерического плача.       Дазай не нашёл в себе силы и желания полюбить Акутагаву, потому что, вопреки всему, был привязан к своей настоящей родственной душе, чьë огненно-рыжим цветом теплилось на запястье под белоснежными бинтами. Юноша понимал это, но глупо отрицать, что крошки надежды теплились глубоко в душе.       Зачем нужны родственные души? Чтобы к чёртовой матери разбивать людские сердца, чтобы с корнем вырывать надежду на будущее, чтобы в конечном счёте оставить ни с чем. В этот момент Акутагава возненавидел все, что его окружало. Он ненавидел себя, за то, что так глупо влюбился, ненавидел Дазая за то, что все это время нагло использовал его, ненавидел весь этот чёртов мир с его кровавой игрой в судьбу.       Акутагава яростно вцепился своими острыми пальцами в левое запястье, оставляя красные отпечатки, скаля зубы и до скрежета их стискивая, он с остервенением задрал рукав, срывая маленькие пуговицы, и взглядом, полным отвращения, уставился на имя, что сильнее раздражало его с каждым тяжёлым вздохом.       – Ненавижу... я ненавижу тебя, чёртов Ацуши! — практически завыл Акутагава, заливаясь сухим кашлем, который раздирал на мелкие кусочки его ноющее сердце.

***

      Акутагаве потребовалось шесть долгих лет, чтобы склеить своё сердце и вновь спрятать его от чужих глаз. Школьные годы оставили неприятное сладко-горькое послевкусие. Акутагава привык никогда ни о чем не жалеть в своей жизни, поэтому решил принять все саднящие удары как должное, как испытания, которые сделали его немного сильнее. По крайней мере, он так считал, полагаясь на себя и свою стойкость. Акутагава перестал проклинать судьбу за её манипуляции, оставил позади остывшие чувства к удивительному не человеку, выбросил на помойку Расёмона и попытался усмирить свой гнев к его потенциальной родственной душе. Мысли о прошлом только тянули его вниз, на самое дно, Акутагава меньше всего хотел оказаться на гнилом дне. Если он хочет двигаться вперёд, то должен похоронить все, что мешает ему жить так, как он хочет. Акутагава иногда вспоминает, как осыпал проклятиями человека по имени «Ацуши» за одно его существование, как мысленно планировал убить его, как желал увидеть его страдания и муки в агонии. В какой-то момент он понял, что поступает очень безрассудно и только вредит своему ментальному здоровью и не только. Пусть на это потребовалось немало времени, но Рюноске смог побороть свой гнев, сменив его на липкое равнодушие. Его нынешнее состояние было близко к эмоциональному выгоранию, Акутагава прекрасно это понимал, но стремление как можно скорее стать независимым и состоявшимся человеком не позволяло превратиться в комнатное растение, которому ничего не нужно, кроме ключевых источников существования.       Акутагава Рюноске окончил школу с хорошими результатами, открыв для себя двери в многообещающее будущее. Выбирая университет, он остановился на вариантах, которые были в большей степени связаны с программированием. Школа была позади, настало время подняться на следующую ступень и не отступать от поставленной цели. Расставив приоритеты, Акутагава хотел начать заново то, что было непростительно разрушено к концу школьной поры.

Он хотел начать свою жизнь с чистого листа.

***

      Подыскивая новую квартиру, поближе к университету и подешевле, можно конкретно сойти с ума, потому что это практически невозможно. Ты либо живёшь на отшибе и платишь цену в пределах нормы, либо безмятежно за десять минут, не спеша, доходишь до университета, но каждый месяц отваливаешь кругленькую сумму за предоставленные удобства. Но Акутагава был упорным, нет, скорее, упертым и продолжал поиски восьмого чуда света в лице дешёвой квартиры, находящейся в пешей доступности от университета. Акутагава не был привередливым, ему было достаточно однокомнатной квартиры с минимальными дополнительными удобствами, но и в немытые чуланы он не горел желанием заселяться. Поэтому Акутагаве приходилось нелегко в поисках подходящей квартиры.       Первые два года обучения в университете он жил неподалёку от места учёбы, но, мягко говоря, в ужасных условиях: под кроватью хозяйничали тараканы, а на кухне спокойно плясали мыши. К сожалению, денег хватало только на такую шарагу. Акутагава первое время пробовал завести кошку, но, видимо, мыши попались такие, что сами извели несчастного питомца, так как спустя неделю её и след простыл. Еще одним большим недостатком была постоянная сырость, которая провоцировала кашель Акутагавы, заставляя чуть ли не задыхаться от поступающих спазмов. Рюноске хватило только на два года, во-первых, жить в таких условиях он больше не собирался, а, во-вторых, хозяйка настолько обнаглела, что повысила цену за эту дыру, которую назвать квартирой язык не поворачивается.       Как только Акутагава с огромным удовольствием покинул это злачное место, сразу же принялся искать другое место жительства. Но его поиски не увенчались успехом, уже неделю он не мог найти подходящий вариант. Акутагаве приходилось временно жить у своего однокурсника, родители которого на месяц уехали из города по работе, но Рюноске не мог позволить себе долго засиживаться гостем, так как родители рано или поздно приедут, а он живет здесь, как нахлебник.       Благо, через пару дней один знакомый, естественно, небескорыстно, помог Акутагаве подыскать наиболее оптимальный вариант жилья. За помощь в написании практической по информатике он был готов на что угодно, лишь бы закрыть этот долг, грозящий понижением стипендии. Этот знакомый нашёл двухкомнатную квартиру, которая находилась в пятнадцати минутах ходьбы до университета стоила заманчиво, но подозрительно дёшево. Акутагава сначала опешил, потому что был уверен, что, на минуту, двухкомнатные квартиры не могли сдавать по такой низкой цене. Знакомый, хитро улыбаясь, сказал, что такая приятная глазу цена возможна, если снимать квартиру вдвоём, а не в одиночку. В тот момент Акутагава осознал, что конкретно попал.       Не имея места жительства, достаточно денег и потеряв кучу нервов, кочуя из одной квартиры в другую, Акутагава волей неволей согласился делить квартиру с каким-то первокурсником, который, оказывается, срочно нуждался в соседе, чтобы того не выгнали на улицу из-за отсутствия возможности оплатить квартиру самостоятельно. Хозяин пошел ему навстречу и дал время поискать кого-нибудь, кто согласиться жить вместе с ним и оплачивать половину стоимости. Как говорят любители поиграть в «Монополию» : «Это бизнес, детка».       Предложение и правда оказалось довольно выгодным. Оплачивая ровно половину стоимости жилья, Акутагава прикинул, что мог, наконец-то, перестать экономить на продуктах питания и некоторых лекарствах, хотя уже за два года привык пренебрегать этими аспектами. Его будущий сосед, по словам того самого знакомого, был вполне тихим и доброжелательным человеком; он учился на факультете иностранных языков, но часто проводит время в информатико-математическом крыле, навещая своих товарищей. Там то знакомый и познакомился с этим парнишкой, когда первокурсник только начал расклеивать объявления в надежде найти себе соседа. Короче, по рассказам знакомого, Рюноске и горя не познает, живя с ним под одной крышей. Акутагава хотел бы поверить на слово, но что-то подсказывает ему, что то ли еще будет. По крайней мере, на время сойдёт и такой расклад событий, пока Акутагава не найдёт что-нибудь попроще. Больше всего его обрадовало, что в этой квартире, вроде как, имеется стационарный компьютер, и Акутагаве не придётся постоянно сидеть за ноутбуком, скрючившись над журнальным столиком.       Акутагава и глазом не успел моргнуть, как настал день, когда он с чемоданом в руке по лестнице поднимается на седьмой этаж, добираясь до этой несчастной квартиры под номером «21» . Рюноске уже на четвёртом этаже пожалел о том, что не поехал на лифте, но, окинув взглядом кабину с сомнительно скрипящими тросами, он все же решил, что дойдёт на своих двоих. Было трудно признать, но Акутагава немного нервничал перед предстоящей встречей с новым соседом ,потому что до этого ему нечасто приходилось делить с кем-то крышу над головой, из-за его сложного характера было испорчено немало знакомств. Пусть Рюноске совершенно не гнался быть душой компании, ему нужно было учиться нормально контактировать с людьми, не заканчивая каждый разговор выражением лица «как же ты мне надоел». Когда Акутагава приезжал осматривать квартиру, он ни разу не пересёкся со своим потенциальным соседом, лишь пару раз проходил мимо его предполагаемой комнаты, в которой царил настоящий хаос. Скорее всего, он тоже совсем недавно переехал , поэтому в каждом углу стояли небольшие коробки. Смирившись с тем, что, возможно, ему придется жить с неряхой, Акутагава, скрепя сердце, заключил договор с хозяином квартиры и получил на руки немного обшарпанный ключ с брелком в виде смайлика. Что за детский сад.       Добравшись до злосчастного седьмого этажа, Акутагава с глухим стуком поставил чемодан на пол, восстанавливая дыхание; он удивился, как его ещё не настиг кашель, пока поднимался. Переведя дух, Акутагава вытащил из кармана ключ и, не глядя в замочную скважину, вставил в дверь. Попробовав покрутить, Акутагава заметил, что ключ не поддаётся, а лишь на полпути упирается и отказывается двигаться дальше. Рюноске уж было подумал, что ошибся квартирой, но, посмотрев на дверь и её расположение , убедился, что он, так сказать, в правильном месте. Акутагава нахмурился и вынул ключ, чтобы осмотреть его резьбу и убедиться, что он не сломан. Провернув над замком и ключом подобную махинации еще пару раз, Рюноске со злостью дёрнул дверную ручку и чуть не упал, схватившись за почтовый ящик. На удивление Акутагавы все это время дверь была открыта, неужели, его нерадивый сосед даже не удосужился закрыть за собой дверь? Раздражённо вздохнув, Акутагава поволок за собой чемодан и вошёл в квартиру, на этот раз запирая входную дверь. Рюноске увидел, что перед входом стояла уличная обувь, которую в прошлый раз он не наблюдал. Значит, этот болван пришёл домой и не закрыл за собой дверь. Прекрасно, верх безответственности и неосторожности.       Снимая уличную обувь, Акутагава случайно задел локтем зонтик-трость, который стоял около небольшой тумбочки. За коротким стуком зонта о пол последовал глухой шум с другого конца квартиры, будто кто-то нехило так навернулся. Через мгновение из дальней комнаты буквально выскочил юноша с пепельными волосами, весь растрепанный и помятый, словно вылез из табакерки. Скорее всего, он спал и испугался небольшого шума, который устроил Акутагава. Как он услышал падение зонта? Он что, животное, чтобы так реагировать на малейшие шорохи. Пригладив торчащие волосы, юноша неуверенный шагом подошёл ближе к Акутагаве, немного сжимая губы. Парнишка был немного ниже его ростом и довольно странно пострижен. От волнения он начал переминаться с ноги на ногу, отводя в сторону свои глаза, которые переливались то жёлтым, то фиолетовым цветами. Разглаживая складки на бледно - синей кофте, юноша протянул правую руку и мягко улыбнулся Акутагаве.       – Здравствуй, ты, я полагаю, мой сосед по квартире?       Акутагава зацепился взглядом за протянутую руку и заметил, что она немного подрагивает. Либо он волнуется, либо испугался грозного вида Акутагавы, другого не дано. Рюноске поумерил свой пыл, решив отложить на потом нравоучительные уроки о том, что нужно закрывать за собой двери, прежде чем ложиться спать, и ответил на рукопожатие, невесомо сжимая дрожащую ладонь. У пепельноволосого очень мягкая и нежная ладонь, у Акутагавы даже пошли мурашки по коже от бархатного прикосновения.       – Да, я Акутагава Рюноске, рад знакомству, — Акутагава медленно разжал руку и выпустил из хватки немного вспотевшую ладонь. После этого обыденного прикосновения, ладонь Акутагавы не переставала странно покалывать, как если бы его рука онемела, а после нескольких движений возобновила ток крови.       – Взаимно! Меня зовут Накаджима Ацуши, надеюсь, мы поладим, — пепельноволосый звонко хлопнул в ладоши, полностью сбросив с себя остатки былого волнения и только шире улыбнулся.

Накаджима Ацуши. Накаджима. Ацуши. Ацуши…мать его, АЦУШИ.

      В этот момент в голове Акутагавы закрутился настоящий кавардак из противных звуков рвущейся бумаги и гудящей сирены, на задворках сознания кто-то настойчиво бил молотком по железной трубе, погружая Акутагаву в оглушающий омут. Глаза Рюноске непроизвольно, слишком резко расширились, зрачки стали судорожно дёргаться, а зубы чуть ли не стучали друг о друга то ли от внезапно накатившего холода, то ли от бурлящих ощущений по всему телу. Акутагава слегка приоткрыл рот и, почти не дыша, впился острым взглядом в стоящего перед ним мальчишку.       Это просто не могло быть правдой, это не правда. Это все бред, случайность, отвратное совпадение, но никак не то, о чём думает Рюноске. Живот до боли скрутило, а к горлу подступил горький привкус желчи, вызывая желание поскорее проблеваться. Ноги Акутагавы стали ватными, еще чуть-чуть, и он чувствует, как скоро упадет тупым камнем. Его руки вдруг стали самыми тяжёлыми и грузными, всё, что он был в силах сделать - это рвано сгибать и разгибать пальцы, ощущая, как они похрустывают. В этот самый момент больше всего на свете он хотел провалиться под землю, исчезнуть навсегда из этой никчёмной жизни.       Ацуши заметил внезапное оцепенение Акутагавы и обеспокоенно посмотрел прямо ему в глаза, пытаясь найти хоть что-то, объясняющее такое поведение нового знакомого. Ацуши хотел было дотронуться до плеча Рюноске, но в последний момент передумал, решив, что по-неосторожности может усугубить ситуацию. Акутагава выглядел, мягко говоря, неважно, словно его охватил паралич. Ацуши испуганно начал махать руками перед лицом Акутагавы, стараясь привлечь его внимание, потому что тот не откликался на зов перепуганного юноши.       – Э-эй, с тобой все в порядке? – спросил Ацуши дрожащим голосом, решившись на свой страх и риск аккуратно взять Акутагаву за плечи и медленно усадить на пустую тумбочку. Акутагава безвольной куклой поддался осторожному давлению и теперь смотрел в одну точку, практически не подавая признаков жизни, даже не мигая. Ацуши дотронулся своей мягкой ладонью до покрытого испариной лба Акутагавы и невесомо положил другую руку на грудь остолбеневшего Рюноске. Заметив, что Акутагава рвано дышит, через раз задерживая дыхание на доли секунды, Ацуши рванул в глубь квартиры, чем-то гремя. Он быстро вернулся обратно со стаканом, наполненным водой и обхватил правую руку Рюноске, вкладывая в неё прохладный сосуд, но, не решившись отпускать, страшась, что тот разожмёт пальцы и выронит стакан.       – Акутагава, ты меня слышишь? Выпей, это простая вода, ну же, — Ацуши жалобно пропищал последние слова, медленно прижимая прохладный стакан к побледневшим губам Акутагавы. Рюноске еще раз рвано выдохнул и чуть было правда не выронил стеклянный стакан, когда лёгкая судорога прошлась по всему телу, выводя из состояния оцепенения. Часто заморгав, Акутагава растерянно осмотрел Ацуши с ног до головы, все еще не веря в происходящее, воспринимая всё как дурной сон, граничащий с реальностью. Он ощущает дежавю.       Прокашлявшись, Акутагава крепче сжимает стакан с водой и отпивает немного, морщась из-за отрезвляющей прохлады. Он глубоко дышал, пытаясь хотя бы немного привести себя в порядок, отмахиваясь от болезненных воспоминаний.       – Ты как? Ты меня так напугал.. Может, скорую вызвать? — Ацуши снял с вешалки пакет и достал оттуда папку - планшет, которым начал активно обмахивать Акутагаву, образуя прохладный поток воздуха.       – Нет..не надо, я.. я просто переутомился. Такое бывает, — соврал Акутагава. Серьёзно, он же не может просто, ни с того ни с сего, сказать буквально первому встречному: «Хей, меня нехило так напрягает, что твоё гребаное имя находится на моём чёртовом запястье! Будь добр, свали в туман и потеряйся там навсегда!».       На самом деле, Акутагава прекрасно понимал, что перепуганный неуклюжий мальчишка ни в чем не виноват, это у Рюноске такой необычный триггер на все, что связано с родственными душами и прочим дерьмом. Но данная ситуация просто вышибла почву из-под его ног, жёстко перекрывая кислород.       Все не может быть настолько пугающе просто и безумно сложно в одно и то же время, ведь так? Почему же эта сволочь — судьба каждый раз так беспощадно издевается над ним? Это просто не может быть правдой, это, должно быть, грубая ошибка — отвратная ошибка чёртовой судьбы.

Ведь так?

***

      Пусть Акутагава никогда не был везунчиком, но и полным неудачником он себя не считал. Ему в жизни очень редко улыбалась фортуна; он не был фаталистом, поэтому не придавал особого значения таким словам, как «удача» или «случайность». Акутагава считал, что его будущее находится только в его собственных руках. Пару раз он, конечно, выигрывал в лотерее, где главным призом была скидка на тот или иной совершенно бесполезный товар в магазине, который, собственно, и раздавал эти несчастные лотереи в качестве бонуса за крупную покупку. Акутагава лишь лениво шкрябал затонированные серебристой плёнкой карточки ржавой монеткой и безразлично швырял их на пол, даже не рассматривая толком, что было скрыто за тонким слоем. Когда он заканчивал свою антистрессовую терапию, то принимался собирать раскиданные по полу карточки и только тогда смотрел краем глаза на то, что он криво расковырял. Один раз ему попалась скидка на маникюрный набор, а в другой на клюквенный сок. Акутагава терпеть не мог клюквенный сок. Не трудно догадаться, что вся эта «очень нужная» макулатура летела прямиком в мусорный бак.        Прямо сейчас ему хочется оказаться в том самом мусорном баке и не вылезать оттуда до конца своих дней.       Акутагава сидит за кухонным столом, слишком крепко сжимая кружку, и тяжёлым взглядом сверлит своего соседа, который сидит напротив и нервно листает какой-то еле живой учебник. Парнишка всем своим нутром ощущает свирепую ауру Акутагавы, но старается не подавать виду, выдавливая кривую улыбку. Ацуши уже в пятый раз перечитывает один и тот же абзац, но не может уловить его суть. У него уже начал дёргаться глаз из-за напряжения, которое царило на кухне.       После их не самой удачной встречи прошло около двух месяцев. Ацуши уже успел попасть в список потенциальных раздражителей Акутагавы одними лишь вопросами о самочувствии Рюноске. Накаджима то и дело не унимался и каждое утро после пробуждения и встречи в коридоре спрашивал, как Акутагава себя чувствует и не нужно ли ему что-нибудь. Первые два дня Акутагава старался понять волнение соседа и был терпелив к излишней заботе парнишки, но спустя ещё пару дней его лимит был исчерпан. Рюноске на очередной вопрос о самочувствии ответил, что-то наподобие — «Твоя навязчивость только приближает меня к смерти. Ты раздражаешь». Акутагава ещё мягко выразился, потому что в его голове было заготовлены слова пожёстче. После этого случая Накаджима стал более осторожным с Рюноске, осознав, что он тот ещё фрукт.       Ацуши, в самом деле, был тихим и спокойным юношей, но до жути неуклюжим и слишком правильным. Мало того, что он успел за неделю ещё два раза забыть запереть входную дверь так ещё и благополучно оставить ключи в замочной скважине. Бери — не хочу. Как известно, Акутагава не из терпеливых, если его что-то не устраивает, он говорит об этом прямо в лоб без каких-либо прелюдий. Рюноске лишь грозно предупредил безответственного растяпу: «Ещё раз оставишь дверь открытой, поставлю кодовый замок на дверь и не скажу пароль, и ты больше никогда сюда не войдёшь». Одного лишь острого взгляда и убийственного тона хватило, чтобы Ацуши стал более внимательным. Стоит ли говорить, что после этого Накаджима стал по сто раз проверять дверь? Накаджима был добродушным и до безобразия наивным и глупым. Акутагава уже успел не раз высмеять его порывы помочь всем и вся, как он бежал на помощь, стоило какому-нибудь лодырю позвонить Ацуши с новой просьбой. Акутагава каждый раз с долей отвращения смотрел на подобные картины, про себя отмечая, что его сосед настолько глуп, что не замечает, как им нагло пользуются. Хотя Рюноске было до лампочки, как и чем живёт Накаджима, просто его бесило практически всё, что было с ним связано. Они были слишком разные: то, что делал Ацуши — его поступки, привычки— воспринималось Акутагавой как что-то инородное и непонятное. Он не понимал ход его мыслей, потому что сам никогда не делал нечто подобное. Акутагава почти никогда не интересовался, чем живут его знакомые, даже во время приветствия не спрашивал клишированое «как дела?» ; он не разговаривал и не смеялся в трубку, когда общался со своими знакомыми, не назначал встреч, чтобы просто провести время в чьей-то компании; он не вставал в несусветную рань, чтобы просто покормить бродячих котят или доделать домашнее задание, которое не успел сделать вечером, потому что он всегда успевал. Всё выше перечисленное безоговорочно описывало Накаджиму. Он не привык сравнивать свою жизнь с другими, но в данной ситуации он просто не может отметить, насколько они разные и ничего общего у них не может быть. Со временем Акутагаве стало противно даже сравнивать себя с соседом. Подсознательно Рюноске понимал, почему изначально так враждебно был настроен по отношению к Накаджиме, тут даже думать не надо. Но спустя какое-то время он понял, что даже если бы на его запястье было другое имя, он все равно не поладил с этим раздражающим мальчишкой.       Чай Акутагавы уже порядком остыл и перестал согревать ладонь, но на данный момент его заботит далеко не это. Как бы трудно не было это признать, но за прошедшие две недели его крайне беспокоит одна маленькая деталь, такая нелепая несостыковочка. Если Ацуши, который сидит прямо сейчас напротив него и нервно загибает углы жёлтых страниц, является его...родственной душой — от подобных мыслей у Акутагавы даже живот скрутило — то почему сам Накаджима никак не отреагировал, когда услышал его имя? Неужели, на его запястье было упрятано другое? Или он просто слишком хорошо скрывает тот факт, что, возможно, встретился с долгожданным «Рюноске» и просто издевается. Или он сомневается, в том, что перед ним именно тот Рюноске, который, как бы тошнотворно это ни звучало, предначертан ему этой самой старушкой судьбой? Имя Акутагавы довольно популярное, и частенько можно встретить людей с этим же именем; ему самому уже встретились двое. Может, это и правда просто совпадение? Акутагава на днях чисто случайно узнал, как пишется имя Накаджимы: как-то раз Рюноске зашёл на кухню и заметил на кухонном столе одинокую тетрадь, которую белобрысый забыл взять, спешно собираясь на раннюю пару. Он только лишний раз убедился, что его имя точно совпадает. Чёрт, а ведь в сердце на секунду поселилась крошечная надежда. Акутагава пару раз пытался рассмотреть запястье Накаджимы, когда они сидели за столом на кухне или заводили небольшие диалоги, которые время от времени заканчивались не очень приятными спорами. Но Ацуши преимущественно носил одежду с длинным рукавом, только пару раз Акутагава замечал на мальчишке свободные футболки и рубашки с рукавом три четверти. Но как бы Рюноске ни старался, разглядеть, что написано на бледном запястье, не мог. Не придав этому большого значения, Акутагава бросил игры в детектива и продолжил тешить себя мыслями о том, что его навязчивая паранойя со временем утихнет.       Даже если так, Акутагава все равно не мог до конца понять, почему Накаджима вёл себя так непринуждённо рядом с ним. Акутагава уже в который раз напоминает себе, что ему нет дела до этих махинаций, если мальчишка сам не подаёт виду, то так даже и лучше. Или всё-таки его сосед и впрямь был досадной случайностью? Просто дурацким совпадением?       — Неплохо, – одними губами выдохнул Акутагава, гипнотизируя старое тёмное пятно на столе, которое беспощадно впиталось в древесину.       Ацуши приподнял голову и мельком глянул на мрачного юношу, взволнованно прикусив нижнюю губу. Он привык периодически слышать от Акутагавы непроизвольные короткие фразы, вырванные из контекста. Первое время Ацуши думал, что Рюноске обращается к нему, но, спустя пару раздражительных взглядов, старался игнорировать подобные «мысли вслух». Правда порой не мог пропускать мимо ушей, потому что услышать голос соседа больше трёх раз в день, было чуть ли не новой очивкой.       — Слушай, я сегодня буду поздно, поэтому не готовь на мою долю, – Накаджима довольно резко закрыл свой несчастный учебник, не выдержав угнетающей атмосферы. Ацуши слегка откинулся на спинку стула и слишком крепко сжал руки в замок, перебирая большими пальцами.       Несмотря на относительно сложные взаимоотношения, Акутагава и Накаджима научились неплохо уживаться вместе. Договориться с Акутагавой оказалось намного проще, чем Ацуши предполагал. Договорённость заключалась в некоторых общих обязанностях и правилах: никто без разрешения в чужую комнату не входит, за мойку полов коридора и кухни и стирку отвечал Ацуши, а за пыль и чистоту посуды, если они трапезничали вместе, был ответственен Акутагава. С готовкой дела обстояли сложнее, так как Ацуши, не унимая порывы добродеятеля, всегда готовил на двоих, если приходил раньше, и оставлял Акутагаве готовую еду в микроволновке. Хоть Рюноске было немного неуютно, но ему пришлось признаться самому себе, что подобные выходки, в какой-то степени, заставляли его вспоминать, как, в своё время, мать готовила ему вкусный ужин после нелегкого дня в школе. Но Акутагава чувствовал себя крайне неловко, словно он пользуется тем, что «мистер добрая душа» просто не может найти в себе выключатель, который отвечает за безусловный рефлекс заботы о других. Рюноске как-то спросил у него, с какой целью он это делает, потому что не припоминает, чтобы сам хоть раз готовил для Ацуши или что-нибудь подобное. Накаджима лишь непринуждённо ответил: «Если ты возвращаешься поздно, значит ты устал и хочешь есть. Зачем лишний раз перетруждать себя, если я могу это сделать?».       Акутагава, почему-то, не удивился, когда услышал это, мысленно подмечая, что вполне ожидал подобный ответ. После нескольких таких случаев Акутагава заявил, что тоже может готовить на долю Накаждимы, если тот будет опаздывать и сам Рюноске надумает заморить червячка. Ацуши тогда в недоумении хлопал своими большими глазами, еле сдерживая глупую улыбку. Он постарался сдержанно улыбнуться и решил принять такое очаровательное предложение, которое Ацуши никак не ожидал услышать от своего сурового соседа. Порой за такими будничными проблемами Акутагава на мгновение забывал, об имени, что обдавало холодом его внутреннюю сторону запястья.       — Ладно. Опять к нахлебникам? — Акутагава старался звучать как можно безразличнее, скрывая долю интереса, так как Накаджима обычно очень редко задерживался допоздна, предпочитая решать все проблемы как можно быстрее.       — Ну.. Не совсем, — Ацуши замялся и отвёл взгляд, поправляя сбившиеся рукава белой рубашки. Акутагава вопросительно вздёрнул бледную бровь, не прекращая буравить взглядом взвинченного мальчишку. — У моей подруги сегодня день рождения, и она пригласила меня в кафе с друзьями.       — Вот как, – Акутагава коротко хмыкнул. Он иногда забывал, что Ацуши – обычный студент, которому не чуждо провести свободное время в компании друзей. Несмотря на то, что Акутагава тоже, на минуту, являлся обыкновенным студентом, он считал себя, мягко говоря, немного не таким как все. По его мнению, такие люди, как, например, Накаджима встречаются намного чаще, чем такие индивиды, как он.       — Не хочешь пойти с нами? Я уверен, никто не будет против, – Накаджима с некоторой надеждой в голосе ожидал, что Акутагава поканючится немного, но согласится пойти с ним, наконец выбравшись из заточения.       — Определенно, нет, - своим резким тоном Акутагава дал понять, что даже не стоит пытаться его уговаривать, все равно останется непреклонным. Ему было неинтересно подобное времяпрепровождение, и Накаджима это знал, но продолжал лелеять надежды на то, что лёд когда-нибудь треснет. Но Ацуши понимал, что Акутагава навряд ли так быстро пойдёт на контакт, поэтому слегка расстроенно вздохнул и вышел изо стола, прихватив с собой книгу и задвинув скрипучий стул. Акутагава провожал его взглядом до тех пор, пока он не вышел из кухни. Он услышал, как через некоторое время в коридоре захлопнулась входная дверь.       После того, как Ацуши ушёл, в квартире стало совсем тихо. Когда Накаджима был дома, ощущалось хоть какое-то присутствие, несмотря на то, что тот был довольно тихим; изредка слышалось шуршание бумаги и, по-кошачьи, плавные шаги в соседней комнате. Акутагава отметил, что белобрысый растяпа постепенно становился, как бы необычно это ни звучало, привычным раздражителем. Что-то вроде шрама, который поначалу сильно ноет, а потом затихает и изредка отдаёт тупой болью, простым напоминанием о былых трудностях. Рюноске подумал, что вполне мог бы привыкнуть к Накаджиме, если всё будет идти своим чередом, без лишних вопросов и сожалений. Словно они изначально были чужими друг для друга людьми, без всяких глупых сомнений и неприятных предположений.

***

      Когда ближе к полуночи раздался дверной звонок, Акутагава чуть было не подпрыгнул на месте от неожиданности. Он сидел за компьютером и сосредоточенно водил мышкой в поисках одного из затерявшихся документов, но его выбил из колеи неожиданных звон, который вывел из своеобразного транса. Акутагава снял очки и сжал переносицу большим и указательным пальцами, прислушиваясь, так как посчитал, что от усталости ему стали мерещеться посторонние звуки. Но звонок раздался вновь, более длинный, чем в прошлый раз. Акутагава устало поднялся со стула, разминая затекшую спину и руки. Приблизившись к двери, он, первым делом, посмотрел в глазок и, увидев пепельную макушку, включил свет, попутно отпирая дверь. Ему показалось странным, что Накаджима названивает в дверь, хотя отчётливо помнил, что тот, уходя, закрылся собственными ключами. Неужели, он опять их потерял? Акутагава, почему-то, не был удивлён. Раскрыв дверь, Рюноске уже было приготовился начать отчитывать Накаджиму за его рассеянность, но вовремя остановился, когда увидел перед собой далеко не одного Ацуши. Перед ним стояла миниатюрная девушка с большими голубыми глазами и довольно серьёзным выражением лица; её иссиня чёрные волосы слегка выбивались из низких хвостов из-за того, что на неё боком опирался пребывающий в прострации Накаджима. Девушка старалась как можно крепче держать его, буквально вцепившись в перекинутую через плечо руку. Сам Ацуши еле держал глаза открытыми, ноги то и дело грозились подвести хозяина и отправить того в недолгий полёт до земли; на лице играла буря эмоций, присущая человеку, который хотел спать, а его настойчиво пытались разбудить. Стоило Акутагаве чуть шире открыть дверь, как мерзкий запах алкоголя ударил прямо в нос. Он поморщился и раздражённо осмотрел Накаджиму с головы до ног.       — Прошу прощения за беспокойство в такой час, но Ацуши-кун выпил немного больше нужного, поэтому не смог самостоятельно добраться домой, – у девушки был кукольный голос, такой холодной и гладкий, казалось, что говорил вовсе не человек. Акутагава заметил, как ей малость тяжеловато удерживать опьяневшего друга, поэтому слишком резко схватил того за шкирку и прислонил к дверному косяку, удерживая за плечи, чтобы тот не повалился на пол.       — Ты одна? – поинтересовался Акутагава, наблюдая, как девушка поправляет немного растрёпанные волосы и замявшуюся юбку. Ему было сложно поверить, что в их компании не было ни одного представителя мужского пола, который был бы явно покрупнее, чем этот ребёнок. Да и время было позднее, шататься в одиночку девушке с в стельку пьяным другом – сомнительное занятие. Акутагава было подумал вызвать ей такси и со спокойной душой пойти спать.       – Не совсем, за мной приедут, – словно предугадывая его мысли, все также холодно ответила девчушка.       Акутагава кивнул ей, сухо поблагодарив за доставку невменяемого соседа, и затащил еле переставляющего ноги Накаджиму. Ацуши находился где угодно, но только не в квартире с Акутагавой. Как бы Рюноске ни трепал и ни звал его, всё было бесполезно. Алкоголь настолько сильно подействовал на Ацуши, что тот не мог и слова из себя выдавить, выплевывая лишь нечленораздельные звуки и какие-то непонятные жалобы. Акутагава сначала попробовал напоить его простой водой, но тот лишь шатался из стороны в сторону и не понимал, что от него хотят. Порядком разозлившись, уставший Акутагава потащил Накаджиму в ванну и принялся хорошенько умывать его ледяной водой; тот кочевряжился и недовольно мычал, упираясь руками в раковину, а Акутагава продолжал держать его за воротник как беспомощного котёнка, остервенело втирая холодную воду в лицо проблемного пьянчужки.       — В какое это кафе нужно было пойти, чтобы так нажраться? – закончив водные процедуры, Акутагава раздражённо сдёрнул полотенце с трубы и начал небрежно вытирать лицо Ацуши, которое постепенно становилось розовым от сильного трения.       — Но я.. я не хотел, – сонно пробурчал Ацуши, хватаясь за стену, чтобы не упасть, так как Акутагава перестал держать его.       — Ага, не хотел он, как же. Своей подружке лапшу на уши вешай. Пошли, – Акутагава резко дёрнул на себя шатающегося паренька, перекинув его руку через плечо, и поволок в комнату Накаджимы. Акутагава никогда не был в его комнате, лишь проходя мимо видел, какой беспорядок царил в его каморке. Он только смутно помнил, что в комнате Накаджимы всегда были раздвинуты шторы, поэтому в ней было намного светлее, чем у Акутагавы. Толкнув дверь ногой, та распахнулась и глухо ударилась о стену. Кое-как нащупав выключатель, Рюноске включил свет, отмечая, что в этот раз комната намного чище. На столе аккуратно сложены книги в небольшую стопку, на полках ровным рядом стоят разные фигурки, похожие на детские игрушки; рядом со столом была кровать, немного уже, чем у Акутагавы, но вполне пригодная для сна. Рюноске одним движением откинул одеяло и уложил Накаджиму на кровать. Ацуши пытался снова встать, но настойчивая рука толкнула его обратно; ну, как толкнула, Ацуши был настолько вялым, что лёгкого нажатия на грудь хватило, чтобы тот повалился обратно на подушку. Недовольно фыркнув, Акутагава накрыл его одеялом и хотел было уйти, но его схватили за левое запястье, слабо сжимая и дергая в разные стороны.       – Стой.. Поч..Почему у всех есть, а у ме..меня нет? – Ацуши еле-еле лепетал что-то несвязное, но на третий раз Акутагава смог различить кое-какие обрывки из слов. Рюноске слышал, что многие люди, когда выпивают, любят поболтать о насущном, но слышать и сталкиваться с подобным – это две разные вещи. Акутагава не мог понять, что имел ввиду Накаджима, его слова звучали как обыкновенный пьяный бред. Рюноске осторожно высвободил свою руку из слабой хватки, разжимая холодные пальцы, от прикосновения которых кожа на левом запястье, почему-то, начала неприятно покалывать. Рука Ацуши навзничь упала на одеяло ладонью вверх. Акутагава только сейчас понял, что все это время трогал левую руку Накаждимы, когда выбирался из слабых тисков.       – Это..это нес..несправедливо, – пробурчав эти слова, Ацуши, наконец, затих, и тихо засопел, слегка морща нос как ребёнок.       В груди Акутагавы образовался неприятный ком волнения, который неистово распространялся по всему телу. Его одолевали противоречивые чувства: с одной стороны он хочет поскорее выйти из этой комнаты и лечь спать, чтобы прогнать нежеланные мысли, а с другой – его одолевает соблазн наконец убедиться в своей навязчивой идее, снять с себя оковы, которые только тянули вниз. Каким бы ни был исход. Если прямо сейчас его страшные предположения подтвердятся, он найдёт себе другое жилье, не важно, какое; ноги его больше не будет в этом месте. Если же всё окажется глупой случайностью, он сможет спокойно выдохнуть и завтра утром отчитать Накаджиму за сегодняшний инцидент.       Акутагава стоял, не двигаясь и нервно сжимая руки в кулак, он долго не решался совершить задуманное. Это было так просто и так сложно одновременно. Чего ему стоит просто посмотреть на запястье Накаджимы и прочитать имя, которое там теплится. Акутагава больше всего не хотел, чтобы там было его имя. Но почему? Если там все-таки окажется его имя, то он может просто закончить все раз и навсегда, оборвав все связи с Ацуши и больше никогда не видеться с ним.

Но он всё ещё не хочет, чтобы на запястье Ацуши было его гребаное имя.

«Потому что я не хочу заканчивать всё таким образом»

      Акутагава осторожно присел на край кровати, у ног спящего, и положил свою ладонь рядом с левой рукой Накаджимы. Маленькие пуговички на рукаве так и просили расстегнуть их, но Рюноске просто гипнотизировал взглядом чужое запястье. Просидев так еще пять минут, он начал осторожно расстегивать пуговицы на манжете, почти не касаясь пальцами нежной кожи. Акутагава аккуратно закатал рукав чуть выше середины предплечья, намеренно не опуская взгляд ниже, оттягивая болезненный момент истины. Ацуши всё это время лежал спокойно и никак не реагировал на подобные действия, что было на руку Акутагаве, в прямом и переносном смысле. Глубоко вздохнув, Рюноске осторожно обхватил мягкую ладонь, неосознанно крепче прижимаясь к тыльной стороне, и приподнял её, чтобы лучше рассмотреть. Акутагава ещё раз глубоко вздохнул и медленно опустил голову, устремляя взгляд на запястье, чувствуя как волнение и стыд сильнее разливаются по всему телу.       То, что он увидел, было намного ужаснее, чем ожидал.