песню вдруг оборвав
16 ноября 2020 г., 13:07
Акутагава никогда бы не подумал. Он, конечно, привык, что в жизни чаще случается какое-нибудь дерьмо, чем что-то путёвое, но в данной ситуации никак не ожидал такого исхода. Он ни разу не предполагал, что может быть только хуже; не думал, что такое вообще может быть. Дышать стало невозможно, воздух отказывался поступать в легкие, во рту резко пересохло, а горло предательски зачесалось. Акутагава почти не моргал, отчего глаза начали слезиться. Он инстинктивно немного сильнее сжал чужую ладонь и слишком сосредоточенно всматривался в запястье, обезображенное жуткими шрамами. Вся внутренняя сторона была покрыта рубцами, из-за которых кожа стала ужасно грубой и шершавой. Увечья явно были нанесены давно, так как кожа на этом месте была неестественно беловатого цвета. Создавалось ощущение, что кто-то остервенело располосовал запястье в порыве ярости или безумия. Акутагаву прошиб озноб, а лицо было бледнее снега. От отвратительных ощущений крутило живот, а в голове было пусто. Рюноске хмурился и долго не мог оторвать взгляд, зрелище определенно было не из приятных, но он продолжал сканировать огрубевшую кожу, невесомо проводя большим пальцем по тому месту, где должна была быть надпись. Ацуши заворочался от подобных манипуляций, отчего Акутагава слишком резко выпустил руку из хватки, та бессильно упала поверх одеяла. Ацуши пробормотал что-то невнятное и отвернулся лицом к стене, спрятав руки под подушкой. Акутагава просидел, не дыша, ещё несколько секунд, а после спешно вышел из комнаты, на автомате выключая тусклый свет.
В его голове, мягко говоря, творился хаос. Он никак не ожидал подобного, он даже не брал в расчёт такой исход. Кто в здравом уме будет готов к этому? Откуда эти шрамы? Он сделал это сам, или ему кто-то помог? Шрамы были последствием издевательств, или у него были свои причины так изрезать запястье? И самое главное, какое имя было навсегда стёрто с его кожи? Ацуши же должен знать, что было написано на его запястье, почему он всё не подаёт виду? Он продолжает играть в дурака? Но если Накаджима собственноручно вырезал чужое имя, значит ли это, что он не хочет быть связан с этим человеком? Акутагаву терзали миллионы вопросов, он пытался разобраться, строил цепочки, причинно-следственные связи. И у него получалось, но противный клубок все равно не желал распутываться. Если Накаджима был его родственной душой и так же, как и Акутагава не бредил мечтой встретиться с избранным судьбой, то Рюноске мог спокойно вздохнуть и больше не копаться в этом мусоре, который уже покрылся плесенью. Данный исход, в какой-то степени, снизил взвинченность, Акутагава не нашёл своё имя на запястье, Накаджима молчит – прекрасно, никто никому ничего не должен, о неловкости и недопонимании даже речи быть не может. Акутагаву не покидало чувство тревоги. Странные ощущения сдавливают его грудную клетку так, что становится трудно дышать. Ему больше не давало покоя иссечённое запястье Ацуши, чем таинственное имя. Трудно было признать, но Акутагаву съедало любопытство, желание узнать имя, если бы интереса не было, то он не решился сегодня на такой поступок, как вторжение в личное пространство другого человека. Но Акутагава вовремя вспоминает не самую приятную картину, и всё любопытство куда-то испаряется, а в груди расцветает липкое и довольно мерзкое чувство: становится стыдно и противно, просыпается сожаление и раздражение. Ему не стоило так бессовестно влезать в чужую душу, брать на себя часть груза, который даже не принадлежит ему; это жалкое зрелище. Теперь он не может перестать думать об этом, воспоминания прицепились как паразиты. Накаджима Ацуши — наивный и глупый, но до чёртиков догадливый, слишком добрый и безотказный, порой иррациональный, упрямый и неуклюжий, но довольно прилежный. Акутагава с трудом представил, что именно этот самый Накаджима Ацуши, сжимая в руке что-то острое, стиснув зубы и шипя проклятья, сдирает с кожи имя своей родственной души, сквозь боль и слезы продолжает рвать и рассекать, игнорируя капающую кровь. Это кажется неправильным и нереальным. Образ Накаджимы никак не вязался с такой ситуацией, по крайней мере, по не очень скромному мнению Акутагава. Но в голове молнией промелькнула знакомая мысль. Он не может быть уверен на все сто процентов.
нет. Только вот желание познакомить широкое лицо с жёстким столом возрастает в геометрической прогрессии. Да убери ты уже свою гребаную руку.
— Прости, малыш, я сегодня обещал ещё кое-кому помочь. Давай, в следующий раз закончим? – парень был довольно высокий и жилистый, больше напоминал поджарого коня. Он встал изо стола и заправил карандаш за ухо Накаджимы, отчего тот удивлённо моргнул и неловко улыбнулся.
— Да, конечно. Спасибо, что помог, а то я пропустил первую пару, и, как на зло, новый материал, – Ацуши чуть-чуть пролистал книгу, оценивая масштаб предстоящей работы.
— Проспал, что ли? А я говорил, что не осилишь такую работу, но кто меня слушал, – брюнет легко постучал массивным кулаком по голове Накаджимы, заставляя того виновато понурить голову. — Ты так мне и не ответил, для чего тебе так срочно понадобилась работа? Да, и заруби на носу, ответ "мне нужны деньги" меня не удовлетворит.
— Это немного личное, – Ацуши отвёл взгляд, рассматривая блеклое чернильное пятно на столе.
— Оу, неужели, наша булочка стала жертвой любви? – парень сцепил руки в замок и игриво прижал их к широкой груди, томно вздыхая.
— Котаро – сан! Так нельзя! – Ацуши обиженно посмотрел на собеседника, который вот - вот был готов басисто заржать в голос, только злобный и колючий взгляд библиотекаря совсем чуточку поумерил его пыл. Всё-таки, не случайно Акутагава сравнил его с конём.
— Ой, да ладно тебе, малец. Что такого криминального в том, что ты влюбился? – Котаро слегка хлопнул Ацуши по спине и тут же начал растирать небольшие круги, разглаживая складки плотной рубашки.
— Котаро - сан, хватит. Вы ничего не знаете, – Накаджима устало вздохнул и нервно поправил кривую чёлку. Он слишком резко захлопнул книгу и хотел было встать, но сильные руки не дали ему и с места сдвинуться, надавливая на узкие плечи.
— А ну колись, живым отсюда не уйдёшь, – Котаро хитро прищурился, улыбаясь чуть ли не во весь рот, и сильнее сжал жёсткие плечи побледневшего парнишки.
— Я просто хочу помочь человеку, который важен для меня, – Ацуши сдался под пытливым взглядом и с лёгким придыханием коротко изложил всю суть. К его лицу подступило тепло, а пальцы немного подрагивали. Заметив на тонкой шее испарину, Котаро усмехнулся и снова растрепал пепельные волосы, вызывая у их владельца недовольное мычание.
— Все ясно с тобой, Ромео, – усмехнувшись, брюнет закатал рукав синей рубашки и взглянул на часы. Он тихо чертыхнулся и, подмигнув растерянному мальчишке, пулей выскочил из помещения под осуждающий взгляд библиотекаря.
Ацуши снисходительно проводил взглядом чересчур прямолинейного друга и зарылся рукой в волосы, разгоняя ненужные мысли. После вчерашней ночи его всё ещё съедала совесть. Он практически не спал, до сих пор в памяти всплывает образ злого и обиженного Акутагавы. Он хотел вернуться назад и исправить всё, с чем накосячил, начиная с того дня, когда его в полувменяемом состоянии бедная Кёка приволокла домой. Именно тогда все как-то пошло по наклонной. Самым большим проколом он считал тот день, когда под давлением отчаяния поведал Акутагаве о его не самом приятном прошлом и не менее жестоком последствии. Он не раз с опаской смотрел прямо в серые глаза, но тот взгляд, что был пропитан презрением, беспощадно закапывал живьём. Ему сложно смириться с тем, что у Акутагавы появилась ещё одна причина для неприязни, это било прямо в мягкое неприкрытое брюшко.
Ацуши засунул исписанный учебник в сумку, поддевая пальцами заправленный за ухо карандаш, и взглянул на бледный циферблат часов, что висели прямо над выходом. Времени до следующей пары оставалось не так много, поэтому, поправив сбившийся воротник, поспешил встать со скрипучего стула. Но он застыл на середине пути, когда сбоку на стол опустилась знакомая бледная рука с идеально ровными ногтями. Ацуши опустился обратно на стул с глухим шлепком, не сводя взгляд с темной точки на столе, которая как-то неожиданно привлекла его внимание. Он хотел ошибиться, но эта жёсткая рука и этот еле уловимый запах черники мог принадлежать только его устрашающему соседу. Посмотреть прямо в фарфоровое лицо было выше его сил, он действительно ощущал себя трусом.
— Так что ты решил? – наклонив голову вбок, Акутагава слегка согнул руку и попытался аккуратно взглянуть в лицо, которое, по его мнению, искажало только исступление. Рюноске тихо хмыкнул и прихватил указательным и средним пальцами другой руки длинную седую прядь, которая больше всего выделялась из основной картины, слегка приподнимая её. Накаджима тяжело сглотнул, он ощущал не то холод, не то пожар. Он глубоко дышал, все ещё не решаясь поднять голову выше; лютый страх сжал его у самого основания шеи и явно не собирался отпускать. Ацуши подозревал, что выглядел крайне глупо и жалко в глазах Акутагавы; краем глаза он заметил, как озадаченно на них смотрела девушка за соседним столом, смешно поджимая губки.
— Всё ясно с тобой, – Акутагава выпустил из лёгкого захвата шелковую прядку, криво усмехаясь, и сделал пару шагов в напрвлении к выходу. Ацуши не решался даже посмотреть ему вслед, не решался и окликнуть, чтобы остановить. — Я уже сам не знаю, что будет лучше. Останешься ты или уйдёшь. Твоя очередь решать, я уже устал.
Только когда Акутагава покинул это злосчастное помещение, которое обеспечило не самое приятное рандеву, Накаджима вышел из оцепенения и совсем немного приподнял голову. В ушах не затихал стук тяжёлых шагов. Весь день он ходил как в воду опущенный, одногруппник сравнил его с побитой зверушкой, когда Ацуши уже в который раз выпадал из реальности, пялясь в одну и ту же точку. Стыд? Вина? Отчаяние? Ничто из перечисленного не могло описать пелену, что накрыла его с головой, ослепляя и запутывая только сильнее, без шанса на крошечный просвет. Акутагава притягивал страшной силой, и от этого было так боязно и тяжело на сердце. Так опасно, но до дрожи тепло и спокойно. Акутагава похож на синее пламя, оно тёплое, спокойное и бесстрастное, но всё ещё опасное и обжигающее, при желании может костром превратить в блёклый пепел. Ацуши нравилось, как это синее пламя неосознанно грело и частенько покусывало, но никогда не обжигало. Лишаться такой незаслуженной роскоши невыносимо, но почему-то кажется вполне справедливым. Это последствия самонадеянности и эгоизма, это жестокая ответственность.
Ацуши так давно настолько сильно не разочаровывался в себе, что почти отвык от внутренней дрожи и пустоты в голове. Ему не жаль себя, но и не злится на то, что натворил. Подсознательно догадывался о крахе всего, к чему стремился, потому что решать такие задачи нельзя одному, нельзя решать за двоих, нельзя трогать грязными руками нечто такое хрупкое, нельзя привыкать и клеймить родным, называть своим.
Потому что он знал слишком мало.
Он и не обязан был знать, они друг другу — чужие люди. Не то, чтобы чужие, но и не сказать, что близкие. Хотя в последнее время упрямая совесть Акутагавы не позволяет назвать Накаджиму чужим человеком, тем, чья жизнь его ни капельки не заботит. Чужие люди не живут под одной крышей, не готовят друг для друга еду и уж точно не беспокоятся, когда другой где-то задерживается допоздна. Акутагава не знал, каким именем можно назвать их отношения. Может, всё было намного проще, и со стороны казалось, что они довольно неплохие друзья. Немного странные друзья, которые частенько ругаются, проводят время в тишине или в жалких попытках Ацуши разговорить Акутагаву; они разговаривают только по делу, лёгких бесед у них не было, они никуда вместе не выбирались, за пределами квартиры виделись крайне редко. Но, несмотря на вышеперечисленное, они хорошо уживались вместе, как давние друзья, которые не виделись больше десяти лет. Может, слово «друзья» слишком громкое для них, больше подходит ненавязчивое «товарищи». Чуть больше, чем знакомые, и чуть меньше, чем близкие друзья. Для Акутагавы это была лишь формальность, очередной ярлык, который ничего не изменит. Его вполне устраивала нынешняя обстановка, что царила в этой квартире. До того момента, когда пошёл на поводу у своих тараканов. В ту ночь Акутагава с трудом заснул, погружаясь в пустой вакуум, слишком уставший, чтобы видеть сны, даже на кошмары не осталось сил. Засыпая, он надеялся, что на следующий день забудет обо всём, что его сейчас гложет, что ему на голову свалится какая-нибудь проблема, которая заберёт все его мысли.***
К сожалению, он помнил все до мельчайших подробностей. На следующий день после довольно сложной и неприятной ночи у Ацуши адски болела голова и крутил живот, а Акутагава проснулся с отвратительным настроением из-за недостатка сна. Как и планировалось, Акутагава по всем пунктам отчитал мучавшегося от похмелья мальчишку, не забывая припомнить, что все ещё может повесить на дверь замок. Ацуши только виновато хлопал глазами и слабым голосом извинялся, принимая из рук рассерженного соседа стакан воды с аспирином. Ацуши слабо помнил события прошлой ночи, на что Рюноске мысленно с облегчением вздохнул, когда оставил того наедине обниматься с тазом. Если Накаджима хоть что-то вспомнит, не избежать ему позора и неприятного разговора. Акутагава не знал, что говорить, как реагировать и чего ожидать от самого Накаджимы, если отвратная правда всплывёт наружу. Хотя вероятность того, что он вспомнит такие мельчайшие подробности, довольно низкая. Сознание Ацуши было помутнено, он еле волочил ногами и не мог нормально связать и двух слов. Но что-то не давало покоя Акутагаве, словно кто-то может шепнуть на ухо Накаджимы о его гнусном поступке. Хотя отвратительным поступком это нельзя было назвать, но он ощущал, что поступил нагло и бесцеремонно. Акутагаву не сказать, чтобы грызла совесть, но по голове продолжали стучать молотки со словами «это, чёрт возьми, не твоё дело!». Каждый раз, когда Акутагава смотрел на Ацуши, он неосознанно на мгновение перемещал свой взгляд на левое запястье собеседника, после чего, ощутив укол неприятных спазмов, старался не смотреть Накаджиме в глаза. Это стало только больше беспокоить Акутагаву, он уже миллион раз пожалел о своём глупом поступке. Стало намного хуже, чем было, в тысячу раз сложнее. Раньше он вообще не знал, что было на запястье Накаджимы, а теперь из-за этой информации ему стало противно от самого себя, а ведь изначально планировалось, чтобы решительные действия облегчили его беспокойную душу и разбили терзания в пух и прах. Но нет, судьба снова дала смачный пинок в грязь, чтобы Акутагава продолжал захлёбываться пылью и бороться с жалостью к самому себе. Порой ему казалось, что это его запястье очерчивают безобразные шрамы. Один раз он поймал себя на мысли, что ему, вроде как, жаль Накаджиму, отчего чуть не подавился воздухом. Слишком неожиданное осознание и до жути странные ощущения. Был ли это выбор Ацуши, или нет, неважно, он живёт с этим уже, предположительно, два года. Накаджима не казался поникшим и отчаявшимся, не был ничем подавлен; он вёл жизнь обычного среднестатистического студента, со своими проблемами и заморочками; на его лице было все написано, он словно открытая книга, не скрывает своих эмоций, поэтому Акутагава посмел предположить, что Ацуши смог смириться со своей участью. Или же он слишком хорошо играет? Может, он всё прекрасно понимает, а Акутагава просто зря морочит голову? Он просто издевается или, так же, как и Акутагава, избегает этой темы? Или же он просто надевает маску и делает вид, что его ничего не беспокоит, а на самом деле переживает такую же бурю? Но самое главное, Акутагава не может понять, почему ему не все равно, почему его так волнуют эти вопросы. В его голове били в набат мысли, что его не должно подобное заботить, но неприятные ощущения отказывались покидать его, в нём только сильнее росло беспокойство, и былое хладнокровие грозилось треснуть в один решающий момент. Он раздражался только сильнее, его откровенно бесило это пограничное состояние, противное ощущение беспомощности и загнанности в угол. Граница между здравомыслием и безумством постепенно стиралась, становилась прозрачнее и слабее. Ему казалось, что ещё чуть-чуть и он отрубит себе руку и отдаст на съедение кошкам, которых Накаджима неизменно подкармливает каждое утро. Накаджима оказался смышленее, чем Акутагава предполагал, или все из-за того, что Рюноске дал слабину, но, в конечном итоге, спустя недели напряжения, Ацуши заметил плавающее состояние соседа. Акутагава думал, что держался камнем, не давал себе поводов для беспричинной грубости и раздражения, вёл себя так, как раньше. Но, видимо, этого оказалось мало; если в твоей голове творится хаос, взрывы которого сходны с бомбёжкой Хиросимы, сложно сохранять стабильность. Ацуши стал кидать больше обеспокоенных взглядов, вёл себя слишком заботливо, будто пытался угодить Акутагаве, что стало причиной новой порции раздражения, которое могло стать последней каплей в скудной чаше терпения Рюноске. Акутагава никогда не страдал нервозностью, но время от времени он давал волю чувствам и коротко порыкивал на Ацуши, когда сил терпеть было катастрофически мало. Но даже этого хватило, чтобы наблюдательный сосед заподозрил неладное, так как Акутагава обычно нападал в пассивно-агрессивной форме, то есть жалил вполне спокойно, но больно. Ацуши было хотел с первых секунд сомнений поинтересоваться о причине странного поведения, но вовремя захлопнулся, предчувствуя шквал негативных эмоций. Накаджима давно просёк, что Акутагава из тех людей, которые до конца будут нести на себе груз проблем и переживаний, поэтому решил дать ему время, чтобы прийти в себя. Ацуши понимал, что, скорее всего, сует нос не в свою тарелку, но ему трудно было видеть соседа в слишком отчуждённом состоянии. Не так давно им удалось найти что-то вроде точки соприкосновения; они стали меньше ругаться из-за мелочей, Акутагава чуть меньше язвил и говорил в лоб неприятные вещи, он изредка стал спрашивать, как прошёл его день, что стало восьмым чудом света для впечатлительного юноши. Ацуши не понимал, почему так бурно реагирует на любое продвижение во взаимоотношениях с соседом. У него было не так много друзей, с которыми он чувствовал себя свободно, и не сказал бы, что с Акутагавой ощущал себя как птица в полёте, скорее, он был в состоянии кошки, которая, прижавшись к земле, думала – убежать или пойти в атаку. Но и загнанным в угол он себя не чувствовал. С Акутагавой было непросто, а Ацуши какой-то потусторонней силой притягивало ко всему сложному и проблемному. Один знакомый как-то сказал ему, что дружба с людьми, к которым очень трудно подступиться, ценится чуть больше, чем та, что встречает с распростёртыми объятиями. Хотя Ацуши не мог сказать точно, так как уважал и ценил своих друзей одинаково. Накаджима все-таки не решался клеймить Рюноске своим другом без чёткого подтверждения их отношений со стороны второго. Как бы он ни хотел стать ближе к Акутагаве, на это требовалось время, очень много времени и сил, которых, в конечном итоге, могло не хватить. Акутагава притягивал Ацуши как солёное пугающее, но загадочное море. Накаджима никак не мог объяснить самому себе, почему, несмотря на все колкие фразы, ему хотелось проводить с Акутагавой больше времени, узнать его получше. Ацуши хотел списать это на любопытство, но он не чувствовал огня нетерпения или желания удовлетворить своих внутренних демонов. Ему хотелось знать, хотелось посмотреть на этого человека с другой стороны, поискать что-то общее, постараться понять. Он хотел знать его предпочтения в еде, его идеалы и цели, как он пришел к тому, что, не жалея себя, отдаётся работе с компьютером, почему он так пренебрежительно относится к окружающим его людям, почему так часто прожигает своим холодным острым взглядом. Несмотря на низкий градус, Ацуши чувствовал необычную легкость рядом с Акутагавой. Он понял, что может не держать улыбку, так как Рюноске не нуждался в лицезрении довольных и счастливых лиц, чтобы чувствовать себя лучше. Акутагава будто видел его насквозь, особенно когда смотрел прямо в глаза, вскрывая изнутри. Акутагава часто поддерживал зрительный контакт, но в последнее время Ацуши все реже и реже встречался с гипнотизирующими серыми глазами. Ему не потребовалось много времени, чтобы заметить исчезновение этой маленькой детали в их хрупком общении. Ацуши сначала не предавал этому большое значение, но холодная, почти болезненно давящая атмосфера пошатнула его спокойствие и уверенность в естественности происходящего. — Акутагава, в чем дело? — Ацуши стоял к нему спиной, копошась у плиты и буравя взглядом кофеварку, которая время от времени издавала булькающие звуки. Акутагава сидел за кухонным столом и читал какую-то книгу, проводя ногтями по краю пожелтевших страниц. — О чём ты? – услышав знакомый холодный тон, Ацуши на мгновение заликовал, остужая свое беспокойство. — Твое поведение изменилось. Ты ведёшь себя странно в последнее время, что-то не так? – он не решался обернуться и посмотреть соседу в глаза, хотя почуствовал, как его пронзают насквозь, словно клыки чудовшища. — Тебе кажется, занимайся своими делами, – нескольких секунд молчания хватило, чтобы выдать себя с потрохами. Акутагава никогда не делал заминок, всегда отвечал быстро и резко. Накаджиме даже показалось, что Акутагава тихонько сглотнул, может, он просто прочищал горло. Он надеялся, что это так. — Если меня что-то и беспокоит, то это уж точно не имеет никакого отношения к тебе. — Ты лжёшь. Я не требую от тебя правды, просто твой взгляд пугает меня, — Ацуши до скрежета сжал рукоятку кофеварки, из нее последний раз что-то булькнуло, и капелька горячего кофе попала на палец . — Как будто ты что-то скрываешь. — Даже если это так, то причём здесь ты? – раздражённо прохрипел Акутагава. Ему казалось, что его горло превратилось в пустыню. — Может, я и ошибаюсь... Но складывается ощущение, что ты узнал обо мне какую-то гадость и только притворяешься равнодушным, – Ацуши почти растерял всю уверенность, которую копил для этого разговора, он уже пожалел, что поспешил с выводами. Но последующее молчание неприятно давило на плечи, пробуждая шквал мурашек и волнение. Ему не нравилось то, что Акутагава так резко замолк. Акутагава сжал губы в тонкую линию и невольно смял краешек страницы. Накаджима, черт возьми, оказался умнее, чем он подозревал; внимательнее, чем казался. Рюноске еще раз проклял тот день, когда у него зачесалось в одном месте удовлетворить свои эгоистичные желания. Акутагава медленно и глубоко дышал. Накаджима все ещё стоял к нему спиной. Руки Акутагавы, мягко говоря, немного подрагивали. Он всё ещё не хотел лезть не в своё дело, хотя уже давно застрял в этом ненавистном аттракционе. Не хотел смотреть на изящные запястья Накаджимы и чувствовать укол не так давно проснувшейся совести. Не хотел вспоминать белые огрубевшие полосы. Не хотел встречаться с искрящимися глазами. Не хотел знать и сочувствовать чужой боли. Не хотел менять своё отношение к белобрысому парнишке... Не хотел видеть, как сейчас, еле заметно, от волнения подрагивают узкие плечи. Акутагава скрипнул зубами и провёл рукой по лицу, пытаясь стереть гримасу злости и безысходности. В горле все еще было сухо, а глаза щипало от отвратного давления. — Какое имя было на твоём запястье?Я лгал. Мне необходимо знать.
Ацуши слишком резко дернулся, услышав то, что, кажется, разбило что-то внутри. Его руки дрожали, а ладони начали мгновенно потеть. Накаджима смотрел на Рюноске потрясенным взглядом, в котором ясно читалось отчаянное «что ты наделал?». Акутагава опустил глаза и прикрыл их, не желая выдавать призрачный стыд и явное волнение. Повисло жестокое молчание. Никто не решался первым нарушить такую привычную тишину, но сейчас эта тишина была крайне омерзительна. Акутагава не настаивал. Ацуши не решался. Они оба больше ничего не понимали. Акутагава очень сильно запутался, так увяз, что не выкарабкаться из зыбучих песков сомнений. Убеждения, цели, принципы, гордость.. даже обиды смешались во что-то странное. То, что было концом, вдруг стало началом, а собственный демон, наевшись, заснул крепким сном. Именно сейчас Акутагава это чувствует. Он слышит, как демон сопит, хитро урча, словно даёт ему шанс, решает пропустить свой ход. И Акутагаве это не нравится. Ацуши разочарованно посмотрел на щуплую фигуру. Он не ждет слов сожалений, он не ждет оправданий. В первые он не хочет знать, о чем думает Акутагава. Крепко сжав свое левое запястье, Ацуши горько усмехнулся. Этот слабый шум заставил Акутагаву наконец поднять взгляд. Отчего - то захотелось задохнуться. Очень уж непривычно было видеть Накаджиму таким сломанным. Таким же сломанным, каким был он когда-то. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что не знаю? – Ацуши криво улыбнулся. Он медленно подошёл к столу и сел напротив Акутагавы, все еще сжимая левое запястье. Он больше не смотрел ему в глаза. Акутагава недоуменно смотрел на юношу, впитывая в себя услышанное. Он ожидал что угодно, любой ответ, но то, что ему ответят «я не знаю», было самым последним пунктом в списке. — Как это? Я не понимаю.. — И не надо. Я просто не знаю, и все, - Ацуши говорил очень тихо, еле слышно. Его голос был холодным, а лицо бледным, с виска стекала едва заметная капелька пота. Акутагава был немного разочарован и удовлетворён одновременно. В конце концов, могло быть и хуже. Но в голове застряли вопросы, которые он не осмелился озвучить. Кажется, демон начинает просыпаться.Получил, что хотел? Больше не лезь.
Акутагава набрал в легкие побольше воздуха, чтобы подавить сухой кашель. Демон пока не до конца проснулся. В голове что-то мягко подталкивало его прикоснуться к напряженной руке Ацуши, что-то до тошноты тёплое. Сейчас он должен был что-то сказать. Немедленно. — Я.. — Я рос в детском доме. Я не знал своих настоящих родителей. Не помнил их лиц, даже не уверен, что они мне дали это имя, — Накаджима снова криво усмехнулся, покусывая щеку. Он не понял, когда начал говорить. Вдруг стало так легко рассказать то, что никому не обнажал до сих пор, то, что он ненавидел в себе больше всего. На дне все еще плескался страх, а в ушах хозяйничал белый шум больниц. Увидев напряжённое лицо и беспощадный взгляд Рюноске, язык сам развязался из Гордеева узла. — Когда мне было десять, я смог найти семью. На первый взгляд, хорошую семью. Они любили меня как родное дитя. Я не замечал ничего необычного. Но, к сожалению, я так и не смог стать им родным. Они не нашли в себе силы полюбить меня, у них не получилось заглушить своих внутренних монстров. Сейчас я это понимаю. Они не справились с ролью родителей. Им нужна была послушная зверушка. Ацуши слегка стиснул руки в кулаки, то сжимая, то разжимая их. — Я стал хорошей игрушкой. Акутагава не мог оторвать глаз от Накаджимы, ловя каждое его слово как пощечины. Ему казалось, что Ацуши отыгрывается за всё. Возьми, Акутагава, получи и распишись, это тебе за все хорошее. — Они много чего делали. Делали то, что невозможно простить. Даже если очень сильно пожелать, такое не в силах простить, — Ацуши склонил голову чуть ниже, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки, чтобы не загнать себя в тупик. — Я был счастлив, что у меня есть дом и семья, но... я никогда не пожелал бы такое никому. Я не знаю, в чем была их проблема, но играть с единственной игрушкой у них хорошо получалось. Акутагава не переставал хмурить куцые брови. Его жутко тошнило, ему хотелось бежать. Он сомневался, кто сейчас жесток - приёмные родители Накаджимы или сам Накаджима, который с такой мученической улыбкой выдавливает из себя каждое слово. — Когда приближалось моё шестнадцатилетие, я был очень взволнован, так как верил, что в этой жизни есть еще кто-то близкий мне, кто-то важный и особенный. Но тогда я забыл, что был всего лишь куклой на ниточках, которая ничего не может. Они сделали всё, чтобы я не смог увидеть, как на моем запястье появляются буквы. Они хотели знать первыми, чтобы быть уверенными в моем будущем. Мои родители, мягко говоря, очень консервативны. Когда они увидели имя на моем запястье, то были разочарованы. Я почувствовал это всем телом. Через тёмную повязку я ощущал их полный презрения взгляд, их отвращение. Ощущал и боль, когда они иссекали мою кожу, желая истребить каждую букву. Ацуши сдвинул манжет рубашки и посмотрел на исполосованную кожу. По телу Акутагавы прошла дрожь. Его точно стошнит. — Я только знаю, что это было имя мальчика..и всё. Я потерял его навсегда, – Ацуши мягко провел кончиками пальцев по огрубевшей коже, представляя, как в этот момент тепло разливается по телу неизвестной родственной души. Он не прекращал печально улыбаться. От вида такого Накаджимы хотелось лезть на стенку. Эта ноша слишком тяжела, даже разделив её с Акутагавой, она все еще была невыносимой. Акутагава проглотил все слова. Казалось, что всё, что было дальше этой квартиры, ничтожно и потеряло смысл. Внимание Рюноске было сосредоточено на собственном тяжелом дыхании, вымученной улыбке и подрагивании тонких рук. Многочисленные шипы пронзили его легкие, к горлу подбирался мерзкий ком, еще чуть-чуть, и он будет харкать кровью. Собственно, так и произошло. Акутагаву атаковал кровавый кашель, который точно прибавил ему еще парочку седых волос. Он смутно помнит, что происходило, в памяти остался лишь яркий знакомый силуэт, который метался из стороны в сторону, больше ничего. Нет, ещё он помнит, как в агонии схватился за шершавое, но тёплое запястье.***
Последний раз, когда Акутагава чуть не умер от очередного приступа кашля, был в старшей школе. Тогда он посреди занятия физической и оздоровительной культурой свалился от недостатка кислорода. Перспектива захлебнуться собственной кровью была не самой лучшей. Он тогда месяц пролежал в больнице, чтобы прийти в более менее приличное состояние. Его мать выплакала все глаза, пока слушала, как врач повторяет уже не первый год те же самые рекомендации по уходу за собой. Акутагава после третьей такой сессии перестал вслушиваться в умные речи врача. Сейчас ему никто не читает лекции, кроме лектора, который будет крайне недоволен отсутствием Акутагавы на его занятиях по дискретной математике. В этот раз он был не прочь умереть в луже из своей крови, но его планы были разрушены. Он даже задушить себя не может в подушке, потому что сил нет ни на что. Уже пятый день Акутагава отлеживается в своей комнате, приходя в себя, но каждое движение до сих пор отзывается болью во всем теле и пробуждает новую волну приступа. Поэтому Акутагава старается двигаться, как можно меньше. Возможно, в больнице дела пошли бы намного быстрее, но он категорически отказывался посещать подобные места больше двух раз в год. Довольно халатное отношение к собственному здоровью, но Акутагава уже притерпелся к своему вечно измученному и больному телу, даже перестал обращать внимание на нескончаемый кашель. Накаджима с первых секунд хотел было вызвать скорую помощь, потому что харкать кровью - определённо не само собой разумеющееся явление. Но Акутагава не дал Ацуши и двинуться с места, вцепившись мёртвой хваткой в тонкое запястье. Накаджима жутко паниковал, но помог бледному юноше дойти до ванной, поддерживая, пока тот пытался выблевать всю кровь, что мешала ему нормально дышать. Уже пятый день Ацуши неизменно ухаживает за больным соседом, несмотря на показное ворчание последнего. Как бы неудобно и непривычно ему не было, Акутагава понимал, что в таком состоянии он не самостоятельнее шестилетнего ребёнка. Ему пошевелиться невмоготу, а тут нужно принимать лекарства, пищу, выполнять хоть какие-то задания, чтобы совсем не отстать от программы. Благо все задания ему пересылал тот самый знакомый, что привёл его в эту квартиру. Вот он – корень всего зла, чтоб его. Иногда он передаёт через Ацуши некоторые письменные материалы и флешки с масштабным содержанием. Совсем недавно он узнал от одного из одногруппников, что этот лодырь понемногу эксплуатирует Накаджиму просьбами принести кофе или сгонять в отдел кадров, чтобы распечатать файлы. Акутагаве эти махинации, мягко говоря, не понравились. Не прошло и недели, а хитрый крысеныш уже успел найти себе рабсилу в лице безотказного Накаджимы, который лобызается с каждой дворняжкой. Он не заставлял никого нянчиться с ним, но доставлять неудобства никогда не любил. Ацуши помогал Акутагаве принимать лекарства, когда сил подняться было катастрофически мало; приносил еду прямо в комнату, но предлагать покормить с ложечки не решался, потому что жизнь была дорога, а режущий взгляд не сулил ничего хорошего. Ходил Акутагава более менее нормально, самостоятельно передвигался на небольшие дистанции, так как свободного дыхания хватало только на поход в ванную и к компьютеру, но Рюноске решил, всё-таки, на время переключиться на ноутбук. Спустя ещё неделю Акутагава смог хоть немного нормально дышать, что несказанно обрадовало Накаджиму. У мальчишки даже глаза заблестели от лицезрения привычного хмурого взгляда. Акутагава недовольно фыркал, но поблагодарил Ацуши за заботу, стараясь в тот момент вложить в слова и взгляд чуть больше мягкости. Странно, но после незапланированного мучительного больничного он впервые почувствовал облегчение. Неужели, ему было необходимо балансировать на границе между жизнью и смертью, чтобы сбросить с себя весь груз. На самом деле, черта с два, его до сих пор напрягает то, что они больше не поднимали ту тему, из-за которой все пошло кувырком, будто ничего и не было. Может, так оно и должно быть, им легче избегать таких разговоров, чтобы нормально сосуществовать, иначе все пойдёт коту под хвост. Ацуши снова донимает его вопросами о самочувствии, Акутагава все также раздражённо зыркает на него, а одногруппники не отстают с расспросами о симпатичном мальчике на побегушках, благодаря определённому, хорошо знакомому лоботрясу. Ацуши довольно хорошо играет роль добродетеля, делая вид, что ничего не происходило. Акутагава одновременно и благодарен, и рассержен. С первым чувством он кое-как с горем пополам разобрался, а вот со вторым все никак не совладает. Ему и хочется, и колется упрекнуть Накаджиму, но не может найти достойной причины. Все его мысленные попытки приводят к тому, что только его волнует происходящее. Признаться самому себе, что тебе не наплевать на кого-то, кроме себя, довольно сложно. Молчание Накаджимы – намёк на то, что он не желает больше говорить об этом. Акутагава тоже молчит – он разделяет это желание, но чувствует, что скоро утонет в луже из черни. Страшный монстр продолжает хозяйничать и подливать масло в огонь, заставляет смотреть и чувствовать. Акутагава противится, но делает только хуже, срываясь на всех, кто попадается под руку; чувствуя вину перед собой за такую слабость, за отсутствие сил противостоять. Каждый раз повторяя, что ему нужно стать ещё сильнее, стать лучше и жёстче ради себя. И, совсем немного, ради Накаджимы и их.. судеб? Судьба. Как давно он не вспоминал об этом слове, все так закрутилось, что ни на что не оставалось сил. Акутагава давно всё понял, и, чтобы положить конец этой злой шутке, ему нужно стать еще немного ответственнее. Он совершил много ошибок, в этом нет ничего криминального, но учиться на них бывает крайне сложно. Особенно, когда необходимо найти в себе титанические силы признаться, что потерпел небольшой крах перед кем-то знакомым; кому ты вроде ничего не должен, но и оставить все так, как есть, невозможно. Он может дёрнуть за спусковой крючок и положить всему конец, может уничтожить все, что его беспокоит, может сделать больно.Но уже как-то не хочется
За все в этой жизни нужно платить. Акутагава продолжает платить за то, что до сих пор не может стать таким сильным, каким ему хочется. Ацуши, в свою очередь, расплачивается за то, что, жертвуя всем, чем только можно, отрывая от себя по кусочку, не жалея сил для других, не может быть сильным для себя. Он ждет, пока от него ничего не останется, пока он не рассыпется, пока не сгорит, согревая других своим бескорыстным теплом. Акутагава может положить всему конец. Но когда в заливных глазах пляшет огонёк, а на тонких губах играет мягкая улыбка, у него рука не поднимается разрушить этот образ, который кажется ему до мурашек знакомым. Он не испытывает жалости; трудно объяснить, но это точно не жалость, что-то более глубокое и хрупкое. Так глупо, но сам Накаджима казался хрупким, дотронься – рассыпется как побитое стекло. Демон нашептывает до одури противоречивые мысли, то призывая изничтожить все помехи, то вызывая желание хотя бы кончиками пальцев ощутить знакомую шершавость кожи. Этот шёпот разливает по венам солнечный яд, который выпускает Ацуши, скорее всего, неосознанно. Эта прилежность, юношеская упрямость, слащавые улыбочки, неуверенный голос – всё это проходит насквозь, очищая разум и душу. Он не знает, что сказать, когда видит надежду в солнечных глазах, которые так и просят не разрушать, не делать хуже. И, кажется, впервые Акутагава отступает потому, что не хочет сделать больнее. Накаджима все понимает, но молчаливо просит не заходить ещё дальше. От этого только растёт напряжение, демон откровенно смеётся над ним, царапая изнутри. Акутагаве все равно. Акутагаве уже надоедает питать надежды на то, что ему всё ещё плевать. Рюноске успокаивали осторожные прикосновения тонких пальцев ко лбу, когда Накаджима менял холодный компресс. Его горло странно покалывало, когда, засидевшись за работой, Ацуши накрывал его одеялом, не подозревая, что его слышат и видят. Он находил довольно своенравным то, что этот миротворец начал подкидывать в его сумку что-то из еды и ненароком забытые таблетки; подобное немного напрягало, но в Акутагаву полетели бы горы камней, если бы он сказал, что ему это категорически не нравится. Эта ненавязчивая забота напоминала ему далёкое детство, когда мать была рядом, и этого было вполне достаточно. Накаджима не изменился, только стал ещё аккуратнее с суровым соседом, уже не решаясь подойти ближе дозволенного и безопасного расстояния. Демонюга снова посылает маячок, вынуждая признать, что такие незаметные перемены не сулили ничего хорошего. Он не мог отделаться от мыслей, что упускает крайне важный шанс.Нам достаточно сгорать в пламени и молчать до самого конца.
Несмотря на запутанное негодование Акутагавы и едва заметные нежные взгляды Накаджимы, они так и не решились сломать стальные тросы, что приковали их к прошлому.***
– Для чего тебе так много газет? — Акутагава скептически наблюдал за тем, как Ацуши пытается удержать кривую стопку из черно-белой мукулатуры, которая вот-вот с глухим шелестом разлетится по всей прихожей. Кое-как закрыв дверь, парнишка, немного хлюпая носом, в последнюю секунду успел шлёпнуть немного мятую кипу на ближайшую тумбочку. Накаджима немного потоптался у двери, стряхивая с себя мокрый снег, и принялся слишком уж резво раздеваться. Начало зимы наградило всех слякотью и кусающимся ветром вперемешку со снегопадом из мокрых снежинок. Его пальцы немного подрагивали то ли от холода, то ли от волнения. Акутагава не ожидал, что он так быстро вернётся, обычно любой поход за пределы дома длился не меньше получаса. По пути на кухню его буквально застал врасплох слишком быстрый звук открывающего замка. – Ох, да так, хотел поискать работу, да и для проекта нужно черпнуть немного статей, — приводя в более-менее приличный вид свою копну, Ацуши снова криво сгрёб газеты и, не пророня ни слова, шмыгнул к себе в комнату, одарив напоследок знакомой улыбкой. Акутагава только пожал плечами, крепче сжимая учебник по дискретной математике, и лениво потопал на кухню, на автомате включая чайник. Он давно не видел газет, всё необходимое он находил с помощью интернета и электронных носителей информации. Даже не помнит, когда в последний раз брал газету в руки. Ему никогда не нравилась эта странная шершавая бумага, которая оставляла неприятные ощущения на коже. Накаджима так засуетился, когда столкнулся с Акутагавой, видимо, не ожидал, что он так скоро выберется из своей пещеры. Он показался Рюноске немного подозрительным, он готов поспорить на миллион йен, что в глазах мальчишки промелькнул испуг. Работа? Накаджима рассказывал, что подрабатывал у одной пожилой леди в книжном магазине. Получал немного, но, по словам Ацуши, это было лучше, чем ничего. Акутагава задавался вопросом, содержат ли его до сих пор приёмные родители, или есть кто-то другой, кто помогает ему? Скорее всего, ему помогает, кто угодно, но только не эти жалкие люди, что возомнили себя повелителями судьбы. Если Ацуши сейчас здесь, а не на привязи где-то в грязном подвале, то это, определённо, не они. Помнится, Накаджима не раз разговаривал по телефону с неким «Куникида-сан». Он всегда общался с ним тепло, но сдержанно, словно это был его наставник или учитель с начальных классов. Возможно, он и был тем, кто решился в определённый период поучаствовать в жизни несчастного нерадивого студента, обеспечив его хоть какой-то поддержкой. Не исключено, что Акутагава ошибается, но он не припомнит, чтобы Ацуши вкладывал столько уважения и благодарности в свой голос при болтовне со своими друзьями; в одно слово «Куникида-сан» было вложено больше чувств, чем во всю его серую жизнь. Внутри даже как-то неприятно покалывало, когда он слышал этот тёплый тон, обращенный к тому, кто, вроде как, важен Накаджиме. Отмахнуться от таких мыслей было сложно, если они промелькнули хоть раз, трудно игнорировать такие навязчивые ощущения. Труднее стало и добавлять кирпичи, чтобы подкрепить стену между ними. А молот лежит недалеко, не настолько близко, чтобы дотянуться рукой, но назойливо маячит в поле зрения. Так что же с работой? Ему наскучило возиться с книгами или нужны деньги на что-то более масштабное? Или он хочет найти вторую подработку? Если да, то он ещё тот дурачина-простофиля. Ведь не сможет же совмещать учёбу с двумя подработки, как ни крути, силы когда-нибудь закончатся, и свалится из-за истощения. Потом будет мелькать нездоровым блеском в глазах и вымученно улыбаться, приговаривая, что с ним всё в порядке. В последнее время он не раз находил Ацуши спящим за кухонным столом, тот слабо удерживал пальцами надкусанное печенье и по-детски хмурил бровки. Акутагаве в такие моменты было сложно разбудить его и отправить досыпать в комнату, потому что не очень хотел тревожить чужой сон, но кухня – явно не место для ночлега. Один раз он позволил себе такую наглость, что до сих пор передёргивает от воспоминаний — Акутагва, задумавшись, не заметил, как невесомо, одними пальцами, поглаживает Накаджиму по голове, выпрямляя неровные пряди. В секунду осознания он отдёрнул руку как от раскалённой кастрюли; Ацуши не двинулся ни на дюйм. Прикосновение к волосам — вроде ничего такого страшного, но внутри все кувырком. Он не думал в тот момент, когда его рука потянулась к пепельным волосам, в голове только промелькнула мысль, что это было довольно приятное ощущение. К левому запястью прилило тепло, а пульс отбивал тяжёлый ритм, который врезался прямо в уши. Ками-сама, только не снова. Ацуши стал чаще задерживаться допоздна, где-то три-четыре раза в неделю. Он приходит ближе к полуночи, пробираясь к себе в комнату тише воды – ниже травы. Накаджима и не подозревал, что Акутагава частенько засиживается за компьютером и прекрасно слышит, как тот неуклюже пытается избегать скрипучие мины в полу, проходя мимо тёмной комнаты. В первые дни Акутагава не придавал таким ночным похождениях большого значения, подозревая, что Накаджима снова развлекается со своими друзьями. Странно, но обычно он предлагал присоединиться к ним, все еще надеясь на положительный исход, а теперь он перестал вообще предупреждать о том, что может задержаться. Может, он нашёл подработку? Наверно, так и есть, но непривычно гадать, потому что Накаджима сам всегда рассказывал о подобных событиях. Акутагава почувствовал себя совсем немного опустошенным. Это нормально, Ацуши не обязан просвещать его в аспекты своей жизни, куда он ходит, с кем гуляет. Но у Акутагавы нервно подрагивают пальцы, когда этот полуночный гуляка в очередной раз задерживается, где бы он там ни был. Что он сейчас делает? С кем он развлекается, как проводит время, смеётся ли он в данный момент, пока Акутагава уже в пятый раз перечитывает один и тот же абзац документа, а на аналоговых часах непрерывно мигает 2:03; на звонки никто не отвечает. Он может перестать разговаривать с Акутагавой, он может игнорировать его и избегать каждый раз, когда они пересекаются взглядами. Но так бессовестно заставлять его напридумывать невесть что, когда за окном кромешная тьма – пусть даже не думает так легко отвертеться от ответственности. Накаджима, мать его, Ацуши – недотёпа, который считает, что может так мило и дружелюбно улыбаться, нервно отводить взгляд, ласково прикасаться к его лбу, заставляет его проходить через чёртовы эмоциональные качели. Он чувствует себя псом, который дожидается, когда придёт его хозяин. Его руки начали дрожать от злости, он ощущает себя прирученной зверушкой, которую приласкали, а потом дали пинка. Что, твою мать, со мной происходит?! — Я, черт возьми, привык к твоим выходками, а ты идёшь на попятную, – прошипел Акутагава, до хруста сжимая компьютерную мышь. — Ты сам это начал, но теперь хочешь, чтобы я справлялся с этим дерьмом один?! Ярость. Он так давно не был в бешенстве, что почти позабыл об этом чувстве. Он встал так резко, что стул беспомощно качнулся и упал с глухим стуком. Вцепившись в край стола, Акутагава впервые так глубоко и свирепо дышал, будто он вовсе не человек, а какое-то чудовище. Оскалив зубы, он издал что-то похожее на животный рык. Отшвырнув ногой деревянный стул, Акутагава выбил дверь, отчего та чуть не затрещала по швам, и широким шагом направился в скромные хоромы Накаджимы. Он хотел найти маленькую записную книжку Ацуши, которую он носил с собой чуть ли не везде, и попытать удачу в поисках хоть каких-нибудь контактов, которые могут вывести его на бестолковую белобрысую голову, по которой он будет стучать поганой шваброй. Распахнув дверь в комнату Накаджимы, Акутагава ударился ногой о что-то тяжёлое и твёрдое и его понесло в бок. В темноте он схватился за первую попавшуюся опору, которая попалась под руку. Небольшим спасением послужила многоярусная полка, зацепившись за которую он опрокинул что-то, по звуку напоминающее стопку бумаг; эти гибриды деревьев шлепнулись ему на голову, после рассыпаясь на пол. Он по-прежнему ничего не видел, но предвкушал, как красиво все разлетелось по комнате. Чертыхнувшись, Акутагава нащупал выключатель и сквозь пелену увидел небольшое море из принтерной бумаги и противных газет. Привыкнув к яркому свету, Акутагава начал раздражённо собирать этот мусор, пнув ногой коробку, наполненную CD-дисками и видео играми, об которую он споткнулся. Собирая беспорядок, он невольно заметил, что все газеты исчерчены красным маркером, чуть ли не на каждом листе мелькают яркие кружки и овалы. До Акутагавы дошло, что это те самые газеты, которые Накаджима приволок около двух недель назад. Он присел на одно колено и начал перебирать каждый газетный лист, вчитываясь в обведенный текст. .... Это были не вакансии на подработку. Сдаётся недорого.... Однокомнатная квартира только для студентов... Коммунальные услуги включены... — Какого чёрта? – глаза бегали от одного объявления к другому. Как в следующем, так и в предыдущем была напечатана информация про аренду квартиры. Ацуши солгал ему? Все эти газеты нужны были ему, чтобы по-тихому слинять отсюда в поисках лучшей жизни, подальше от страшного и проблемного Акутагавы. Просто феерично, что тут сказать. Так вот, куда он шлялся по утрам каждые выходные, подыскивал новое пристанище; вот так он ходил помогать своей ненаглядой «Кёке-чан». Он чувствовал себя опустошенно. Акутагава сжал газетный лист в шар и остервенело швырнул в сторону. С какого момента начался обман? — Лжец... Твои слащавые улыбки не стоят ни гроша! – он жёстко шлёпнул на пол листы бумаги, которые успел собрать. В нем перемешались колючие чувства: и разочарование, и злость, и презрение, и обида. Все то время, что Акутагава старался разобраться в себе, покорно играл в молчанку, боролся со своими странными эмоциями и демонами, этот щенок захотел сбежать под шумок, оставить Акутагаву разгребать весь мусор. Он устало простонал, зарывшись руками в редкие волосы. «Какой же я идиот!» – только и вертелось в его голове. Он хотел стать сильнее вместе с Ацуши, а тот поступил как слабак и трус. Акутагава взял ещё один газетный лист, исчерченный кривыми красными кругами. — Ненавижу..ненавижу. Но почему ты.., – Акутагава прикусил себе язык. Холодок пробежал по всему телу, глаза почти слезились от злости. Что он только что хотел сказать? Почему ты выглядишь так счастливо? Почему ты продолжаешь так тепло улыбаться мне? Почему не перестаёшь спрашивать о самочувствии? Почему ты начал избегать меня? Почему ты так странно на меня смотришь? Почему ты позволил мне узнать о тебе больше, если ты собирался уйти? Звук замочной скважины. Из убивающих мыслей его вывел щелчок открывающейся входной двери. Акутагава прикрыл глаза, запрокинул голову и глубоко задышал, сжимая в руке несчастную бумагу. Поднимаясь на ноги, он не ожидал, что его походка будет такой твёрдой и отчаянной. Акутагава вышел из комнаты и пустым взглядом посмотрел на Накаджиму, который встревоженно разглядывал Акутагаву с ног до головы. Ацуши сжимал в руках свою куртку, которую собирался повесить на крючок, но, увидев, что дверь в его комнату раскрыта нараспашку, замер от плохого предчувствия. Когда из комнаты вышел Акутагава, сердце ушло в пятки – ничего хорошего он не ждал от предстоящего разговора. Одного острого взгляда хватило, чтобы загнать его в угол как беспомощное животное. Ацуши всё-таки повесил куртку на крючок, впервые за долгое время не прерывая зрительного контакта с Акутагавой. Рюноске медленно приближался к нему, не чувствуя ничего, ни грамма тех ощущений, что душили его до этого момента. Акутагава ткнул в грудь растерянного парнишки листком газеты, задержав руку на пару секунд, прежде чем Накаджима сжал пальцами смятую и еле читаемую бумагу. Только одного взгляда на этот клочок хватило, чтобы понять, как сильно он облажался. Как будто прочитав мрачный ход мыслей Акутагавы, он медленно замотал головой в отрицательном ключе. Он хотел хоть что-нибудь сказать, но он не смог проронить ни слова, подавляя жалобные вздохи. — Ты – трус и лжец, – выдохнул Акутагава, щуря серые глаза. В его голосе не было злости, не было презрения, он от и до пропитан обидой. На что он, собственно, надеялся? Ведь с самой первой встречи знал, что они обречены. — Нет, я-.. Стой, ты не так понял! — Накаджима выронил из рук листок и хотел было схватить Акутагаву за рукав, но на полпути отпрянул, ожидая, что этим только получит негативную реакцию. — Это не... не совсем то, что ты думаешь. — Не совсем? – Акутагава лишь фыркнул на такое заявление. Сцена из дешёвой мелодрамы, как он до такого докатился. Ещё немного, и он, наверно, смог бы убить своих демонов, взять молот и разбить стену к чертям собачьим. Наверно, он опять наступил на те же грабли, которые зарекался обходить стороной. Наверно, он никогда не станет сильным, потому что даже сейчас его запястье щекотно покалывает. — Я.. Я правда искал работу.. Мне нужны были деньги, потому что не хватало, – Ацуши полез в карман своей куртки и вытянул оттуда две белые коробки и слишком бурно протянул их Акутагаве. Он нахмурился и узнал в этих запечатанных прямоугольниках знакомые сердечно-сосудистые анальгетики – таблетки, которые он сможет позволить себе принимать на постоянной основе, если только продаст почку. Он часто заморгал, не до конца понимая, что к чему, причём здесь работа, эти таблетки, ночные похождения и желание Ацуши свалить отсюда. Одно он понял, что эти две коробочки до ужаса дорогие и что Накаджима их купил отнюдь не себе. — Я хотел помочь, но я не богат, поэтому решил поискать подработку повыгоднее. Но... мой друг помог мне пристроиться в ресторан официантом и по совместительству посудомойкой, – Ацуши, так и не дождавшись, когда из его рук заберут таблетки, прижал их обратно к груди. — Но мне все равно не хватало денег. Пускай мне помогают материально, но я не могу постоянно тягать у кого-то деньги. Поэтому решил, что будет лучше, если я перееду в квартиру подешевле, так я смог бы помогать тебе без особых проблем. Я очень много задолжал хозяйке этой квартиры. Если продолжу жить здесь, то полечу в дыру. — Я не просил те- — Я знаю! – выкрикнул Накаджима, не ожидая, что собственный голос может быть громче даже в такой ситуации. — Ты бы никогда и не попросил о помощи. Я хотел помочь тебе, потому что это тебе действительно нужно. Ты можешь говорить, сколько угодно, что тебе ничего не надо от меня, но не тогда, когда это касается твоего здоровья. Да! Меня заботит это, и не тебе решать, что должно меня волновать. Накаджима говорил так быстро, что в горле пересохло, и закружилась голова. Акутагава заметил, как нервно сжимают пальцы дорогущие таблетки, коробки от давления слегка погнулись и стали немного влажными от пота. Ацуши шмыгнул носом и вытер его рукавом, немного запачканным розовыми пятнами. — И ты называешь это помощью? Не строй из себя героя-мученика. Ты же скрываешь истинные причины за желанием всех спасти и угодить каждому. Это намного хуже, – Акутагва недобро усмехнулся и скрестил перед собой руки. — Пока я изводил себя, ты посчитал хорошей идеей сбежать втихушу и оставить меня разбираться с этим дерьмом в одиночку. Ты поступил как последний трус. — Что? Это не так! Я серьёзно хотел помочь, и мне правда нужны были деньги для выплаты долгов, – Ацуши чуть не подавился воздухом от таких хлёстких слов, которые били наотмашь. — Но это не те причины, которые заставили тебя лгать! – настала очередь Акутагавы повышать тон. Бедные соседи, сегодня им никак не получится выспаться. — Ты начал играть роль «я – не я, моя хата с краю», выставляя себя таким несчастным и самоотверженным, а сам строишь планы, как подальше убежать от проблем? Ты это считаешь помощью? – Я не думал сбегать! Я надеялся, что мы сможем видеться за пределами квартиры.. Чтобы мы продолжили наше общение, – Ацущи было сложно не отводить взгляд, но он старался не растерять решимости доказать, что не преследовал цели кого-либо бросить. — Ты сейчас серьёзно? Считаешь, что можешь так легко диктовать правила? – прошипел Акутагава, вскинув редкие брови. — Ты не имеешь права решать за двоих! Только ты здесь считаешь, что так будет лучше. Накаджима не знал, что и ответить. Его губы сжались в тонкую линию, а глаза умоляюще смотрели прямо в душу, выпрашивая снисхождения. Но Акутагава уже не мог остановить фонтан из слов, плотина была пробита. Он слишком долго молчал. Ацуши растерял все слова, не находя ни одного весомого аргумента в свое оправдание. Осознание того, что Акутагава почти во всём прав, ударило обухом по голове. — Не смеши меня, смею напомнить, что ты начал эту игру, когда я был готов на что угодно. Но ты пожелал делать вид, что тебя всё устраивает и ничего не беспокоит! – Акутагава выплевывал каждое слово с особой силой, чтобы побольше ужалить. — Твоя помощь ничего не стоит, раз ты так наплевательски ко мне относишься. — Нет..это не так. Я просто.. Ты мне.. Я... Ацуши ещё раз безнадёжно взглянул в серые глаза Акутагавы и, встретив только холодные оковы, которые приморозили его к месту, утратил все возможные силы. Он же поступает правильно, это ведь не эгоизм, не так ли? Ацуши случайно прикусил язык в попытке выдавить из себя хоть что-то весомое и важное. Что-то медленно душило его, словно на шее пригрелся удав и не даёт ни малейшего шанса. Его голос дрожал, он уже не пытался оправдаться, не хотел что-либо говорить; все попытки вдруг показались ему такими тщетными и бесполезными. Он проглотил все надежды на возможность быть услышанным хотя бы сейчас. Обречённо вздохнув, Ацуши прикрыл глаза и понурил голову, вдавливая её в плечи, прятался как совсем юный страусёнок. С щёк скатились две еле заметные слезинки. Акутагава впервые видел, как Ацуши плачет; это казалось таким неправильным. — Я.. Прости, я лучше пойду, – Накаджима стёр рукавом непрошеные слёзы, ещё раз шмыгнув носом. Он аккуратно положил погнутые коробочки на тумбочку и схватил свою куртку, прижимая к груди. Ацуши больше ни разу не посмотрел на Акутагаву, лишь отвернулся и, пробормотав жалостное «прости», юркнул за дверь, одеваясь уже по пути. Саднящее чувство вины не позволило ему сейчас остаться под одной крышей с тем, кого неоправданно обманывал. Акутагава еще минуту стоял на месте и сверлил взглядом чёрную дверь, за которой скрылся трусливый белый заяц. Он взглянул боковым зрением на коробки, что одиноко лежали на тумбочке, но так и не взял ни одной. Акутагава тяжёлым шагом направился в свою обитель. Он выключил свет и камнем упал на кровать, не смыкая глаз. Оказалось, что разрушить всё так смехотворно просто, но до чёртиков больно и очень неприятно. Как оторвать крылья у бабочки, настолько всё было хрупко. Он больше не чувствовал злости, по всему телу разлилось разочарование. Он так и не стал сильнее, никогда не станет. Куда подевались его былая жёсткость и непреклонность, Акутагава уже перестал задаваться этим вопросом, потому что никогда не терял ни первого, ни второго. Они всегда были рядом, но потерпели такой метаморфоз, что страшно подумать. На самом деле, это были мелочи, которые мог заметить только Акутагава, наблюдая за собой со стороны. Каждый вздох, движение и улыбка оставили яркое клеймо в его сознании. Из головы не уходил образ плачущего Ацуши, он не мог забыть, как только вчера он непринуждённо улыбался, как смотрел на него лучистыми глазами. Акутагава не может выплавить эти воспоминания, у него не получается. Он не усвоил урок, влез в то же самое болото. Левое запястье ужасно жжётся, но Рюноске не обращает внимание. Он не знает, смеяться ему или плакать, но сил не хватает даже на жалкую ухмылку. Он однажды так сильно обжёгся, что был готов спрыгнуть с крыши собственного дома. Сейчас ему кажется, что та боль была ничтожна по сравнению с тем, что он чувствует на данный момент. Всё потому, что он не ожидал такого от Накаджимы. Он излучал только тепло, его кожа была мягче пуха, которым были набиты подушки, движения – такие несуразные, но привычные; глаза – одни из самых живых, которые он только встречал; в этих глазах он надеялся найти причины двигаться дальше, найти долгожданное спасение от собственных демонов. Акутагава был близок к финалу, он был готов стать ещё ближе к победе над собой и к небольшому поражению перед тем, кого он желает возненавидеть всем нутром.Но больше не в силах.
На столе завибрировал телефон, привлекая внимание вспыхнувшим экраном. Акутагава, не отрывая взор от потолка, рукой нащупал телефон, который лежал близко к краю и чуть не упал из-за чересчур апатичных движений. Пришло уведомление о сообщении от Накаджимы. Акутагава был не уверен, стоит ли ему вообще читать его, но обессиленно выдохнул и нажал на мигающую полоску.3:08 От: Накаджима Ацуши Я переночую у друга. Ты тоже ложись спать. Прости, я вовсе не хотел сбежать от тебя, я думал, что смогу сбежать от себя.
Акутагава сильнее сжал телефон, опуская его рядом с собой на кровать экраном вниз. «Сбежать от себя?», как наивно и по-детски. Акутагава, вроде как, тоже пытался сбежать от себя, но, как ни крути, это останется несбыточной мечтой каждого потерявшегося глупца. — Не убегай от меня. Не ищи другого выхода. Я, кажется, влюбился в тебя. Судьба либо смеётся над ним, либо наказывает за все грехи. В прошлой жизни он точно вспорол кому-то брюхо и не раз. Акутагава не заметил, как стал ближе к тому, что отвращало его до дрожи. Но теперь этот поворот событий не кажется ему таким уж ужасным.***
Он не смог нормально заснуть, всю ночь пролежал, таращась в потолок. Кто бы, что не говорил, но утро понедельника точно никогда не бывает добрым. Ацуши так и не вернулся. Он решил устроить себе выходной и прогулять? Наш мальчик-ромашка оказался не таким уж и прилежным. Акутагава был мрачнее дождливой погоды, усталость дала о себе знать. Как бы ему не было трудно это признать, но он все время думал об Ацуши. Последней весточкой было только ночное сообщение. Он не очень хотел прямо сейчас разговаривать с Накаджимой, но его гудящую голову терзало беспокойство. Было непривычно просыпаться в пустой квартире, не слышать сонное "доброе утро", завтракать одному. По словам Ацуши, он остался переночевать у очередного друга. Немного тревожно от того, что он так и не вернулся. Может, он специально выжидал, пока Акутагава уйдёт в университет, чтобы не пересекаться с ним, и сейчас он преспокойно бьёт баклуши дома. Навряд ли он сейчас развлекается, с вероятностью в 101% он беспокойно ожидает скорую встречу, репетируя в голове каждое слово. Акутагава уверен, что он вернётся уже сегодня, но надолго ли. Рюноске не хочет, чтобы он уходил; с ним порой невыносимо находиться рядом, но без него демоны начинают во всю хозяйничать, пожирая изнутри. Как он может объяснить это ему, если сам с трудом справляется со своими чувствами. Это странное желание вновь увидеть его улыбку и, наконец, дотронуться до бархатной и немного потной ладони. Он все ещё злится на Ацуши, но готов попробовать снова поверить. Чёрт, Акутагава не может сосредоточиться и спокойно учиться, когда думает о нём. Рюноске умыл лицо проточной водой, чувствуя себя ещё более уставшим после очередной лекции. Он чуть не заснул в середине, слегка ударившись бледным лбом об жёсткий стол. Да, моделирование в теории оказалось скучнее, чем он предполагал. Акутагава пригладил немного всклоченные волосы и успешно вышел из туалета, пнув дверцу ногой, не желая прикасаться к ручке. Месяц назад он стал случайным свидетелем довольно громкого перепихона в одной из кабинок, отчего снова заходить в этот туалет долго не решался. Почти все, кто проходил мимо одаривали его заинтересованными взглядами — значит, однокурсник не ошибся, когда назвал его восставшим из мертвых. На свой внешний вид и окружающих было откровенно плевать, не нравится — не смотрите. Акутагава дышал спокойно, но слишком глубоко, он почувствовал себя призраком. Ленивым шагом Рюноске дополз до библиотеки – ему нужно зайти на электронную платформу и скачать пару книг, ведь профессору сложно отправить одному из студентов материал, чтобы тот быстренько распространил его. В библиотеке было не так тихо, как показывают в фильмах. Кто-то разговаривал, кто-то сидел в ноутбуке и слишком энергично нажимал на клавиши, а кто-то даже не побоялся напевать песни. Библиотекарь рассерженно расставлял книги по полкам и бормотал что-то себе под нос, игнорируя — или пытаясь игнорировать — любой шум. Стеллажи были довольно пыльными, но корочки книг, как ни странно, выглядели как новые, но стоило открыть их, как оттуда мог выбежать таракан, мерзко. Акутагаве потребовалось три минуты, чтобы скачать на флешку всё, что ему нужно, даже успел поменять обои на рабочем столе с пошлой картинки на обычный синий экран. Любят же некоторые поиздеваться над вспыльчивым библиотекарем. Огибая очередной стеллаж, Акутагва пытался найти выход, сколько не ходи сюда – всё одно и то же, проклятый лабиринт. Обойдя круг, он, наконец, был близок к выходу, но резко остановился в нескольких сантиметрах от просвета между стеллажи, когда увидел знакомую пепельную макушку. Накаджима сидел за столом спиной к Акутагаве и оживлённо тыкал пальцев в какую-то книгу, а рядом с ним сидел широкоплечий парень, который то и дело зачесывал тёмные пряди назад. Они что-то активно обсуждали, Накаджима еле слышно угукал, а незнакомый брюнет делал пометки в книге. Акутагава застыл на месте и прожигал взглядом сутулые спины. Он хотел то ли оборать Ацуши, то ли кинуть в него книгу, чтобы тот обратил внимание, то ли демонстративно пройти мимо них. Ни одно из этих действий не было аналогично его мыслям; всё, чего он хотел – это просто услышать его мягкий, слегка подрагивающий голос. Тупо и ванильно, но Рюноске недостаточно вчерашней дискуссии, ничего не изменилось, он всё ещё в подвешенном состоянии. Из метаний вывел глухой смех брюнета, который ласково погладил Ацуши по голове, на несколько секунд зарывшись пальцами в копну мягких волос. Накаджима только вжал голову в плечи и тихонько усмехнулся. Акутагава сощурился и с нетерпением ждал, когда тяжелая рука соизволит оставить бестолковую голову Ацуши в покое. Горло неприятно сжалось, а зубы сомкнулись чуть плотнее, он едва сдержался, чтобы не скрипнуть ими. Этой парочке весело. Как Акутагава рад, что у них всё прекрасноНельзя испытывать такие тёплые чувства.
Накаджиме понадобился целый час, чтобы зайти в их общую квартиру; еще полчаса, чтобы разуться и ступить босыми ногами на прохладный неровный пол; около пятнадцати минут, чтобы тихо пробраться на кухню в полной темноте и убедиться в том, что Акутагава давно спит - время уже давно перевалило за полночь, работа как никогда сыграла на руку, отсрочив неловкие разговоры; десять минут, чтобы наткнуться на холодную рисовую лапшу в аккуратной миске внутри микроволновки и всего лишь пять минут, чтобы спустить хлипкий крючок и тихо разрыдаться.
