Металл на твоих губах

Янь Цзи мягко и даже с напускной заботой проводит рукой по выжженным мятным волосам полусознательного мальчишки. Водит ладонью по скуле и спускается вниз, подхватывая пальцами подбородок, заставляя поднять голову. — Ну как тебе концерт? — Мерзко и тошнотворно улыбается китаец. — Не слишком ли тихо? В глазах Мина океан скорби и боли. Он не хотел…никогда не хотел чувствовать боли…но сильнее этого, он никогда не хотел, чтобы эту боль чувствовал кто-то другой из-за него… Юн сам хочет оказаться на месте Чимина, лишь бы прекратить этот нескончаемый поток криков.

***

— Чимин, мы можем увидеться? Я..я так больше не могу, не могу видеть его лицо в каждом темном углу, не могу перестать думать о нем, не могу перестать ощущать его касания на коже, мне повсюду его запах мерещится, не могу… я хочу вынырнуть отсюда… Чимин понял по голосу из трубки, что Шуга хоть и подавлен — но все же он сам позвонил, а значит, омегу срочно надо вытянуть из этого состояния. Поэтому доктор, доболтав с коллегами, направился домой за Юном. Тот потащил Мина в кафе, где часто любили бывать Тэхен и Чимин. Поскольку отказов пепельноволосый не принимал, Юнги пришлось вытащить свою тушку из коморки и вяло побрести к пункту назначения. Мягкая одобрительная улыбка, искрящиеся глаза и легкая незамысловатая беседа — это именно то, что было так необходимо художнику сейчас. Поток слов перерос в задушевный диалог. По прошествии 3 часов, омеги все-таки решили возвращаться…но…что-то пошло не так, и у жизни на их светлые души другой расчет. Как только парочка завернула в парк, послышалось неприятное шипение шин, а дальше…грубая хватка…недолгая борьба…влажная тряпка…темнота. Темнота. Темнота. Первое что слышит Юнги — это незнакомую для себя речь, другой язык и противный свиной смех. Руки саднят, пошевелить ими нет никакой возможности. Приоткрыв глаза, реальность оплеухой больно бьет по сознанию, он лежит на холодном бетонном полу в каком-то помещении, возможно это подвал, его конечности связаны, как кстати и у Чимина, что сидит поодаль на стуле…вот только…он еще не пришел в сознание. На небольшое копошение грузные альфы среагировали моментально, сразу замолчав и устремив свои взгляды на несчастного, брошенного омегу на полу. — Кто вы черт возьми такие? — Охрипшим и тяжелым голосом спросил Мин. Но в ответ лишь тишина. Как только он хотел уже громче задать свой вопрос, в помещение с противным скрипом открылась железная дверь и внутрь прошел рослый альфа. «Змея» — первое, что пронеслось в голове Юнги. Тяжелые шаги эхом разлетались по комнатке, чужие глаза мутным огнем заходились в противном танце. Альфа подошел к Шуге, запустил пятерню в его волосы и вздернул с пола. Омега зашипел от боли не только в затылке, но и в онемевшем теле. — Мне говорили, что Чон нашел себе новую игрушку, но вот что она такая миленькая, умолчали. Как поживал этот месяц, Сахарок? — На чистом корейском пропел Янь Цзи. — Мне говорили, что есть один китайский урод, что жизнь всем отравляет, но что он такой ублюдок - не сказали. Альфа немного ухмыльнулся и со всей силы замахнулся ногой, попадая Мину в живот. Омега скрутился весь, рвотные позывы подавляя. Но Цзи было мало, он еще пару раз приложил того затылком об пол. Нагнулся и вновь за волосы поднял хлипкого пацана, в глаза его всмотрелся, всё слабину найти хотел, но кроме огня и ненависти, что его обожгли, ничего найти не смог. — Не думай о себе много, то, что ты дорог стал главе клану «Драконов» тебе лишь в убыток играет. Посмотрим, на что Гук пойти готов ради твоей задницы, но клянусь, в тебе идеальна не только она. — Янь провел пальцами по губам, кровь, стекающую с виска, растирая по нежной коже. Всматривается в чужие глаза, где взгляд, немного потухший, за остатки сознания ухватиться пытается, (видимо слишком сильно китайский глава его об пол ударил), где отчаяние радужку глаза затапливает. — Не…трогай.его. Он тебе не по зубам! Сам ведь знаешь, что с тобой дракон сделает… —Просипел, приходящий в сознание Чимин. — И не только он. — Тигр мне твой не страшен, как и дракон. Его пламя давно исчерпалось, а сейчас я забрал его последний источник этого жара. 30 секунд альфа смотрел на Пака, затем хитро улыбнулся и обратился к побитому Юнги.  — Ты боли не боишься, но я знаю, что тебя страшит больше, знаю, что переломит тебя пополам, хребет наружу вытащит и кровью кашлять заставит. — На последних словах голос перешел на шепот, что пульсацией в мозгу двух омег отдавался. — Ребята, поиграйте с нашим Чим-Чимом~, устройте представление для наших дорогих гостей! Глаза мятноволосого распахнулись, а мозг отказывался воспринимать услышанное. «Нет, только не Пак, пусть страдать будет он сам, он во всем виноват, всегда во всем виноват…даже его рождение было уже с самого начала ошибкой… Стойте! Куда его тащат?» Юнги схватили за шиворот и словно мешок с костями швырнули в другую комнату. Она была полностью черная, без единого источника света, в ней также было холодно, единственное, чем она отличалась — динамики. По всему периметру находились колонки, что передавали звук из того места, где остался Чимин. Дверь захлопнулась, а Мин так и продолжал лежать на полу, не обращая внимания на оставшуюся после побоев боль, все его еще здравое сознание кричало лишь об одном, чтобы с Паком ничего не случилось… . . . . В комнате осталось трое альф. Чимин не понял, как же так произошло, что он уже лежал на полу в то время, как один из мужчин остервенело рвал на его теле одежду. Омегу словно ушаком воды облили, он начал вырываться, ногтями в чужую кожу впиваться, Пак уже готов зубами артерию выгрызть, к себе лишь бы не подпустить. Все же умудрившись попасть пяткой в бок насильнику, руки омеги перехватили, завели за спину и туго связали.  — А тварь-то у нас живехонькая еще, хе-хе, но это ненадолго. — Взвизгнул один из «карателей». — Брось, малыш, тебе понравится. Он было хотел провести своими толстыми пальцами по пухлым губам, но Чим их прикусил. — Ах, какая жалость, но видимо, ты любишь по-жёстче… После этих слов, омегу перевернули на спину. Альфа, чей противный запах отдаленно напоминал вонь мазута, поставил ногу на грудную клетку Пака и надавил. Тело начало содрогаться, внутри разливалась высококлассная боль, из глаз начали искры сыпаться и, кажется, можно было услышать, как в ребрах микротрещины появляются. Чимин захрипел, так как в легких воздуха почти не было, во взгляде муть читалась, все черными пятнами поплыло. — Э нет, так не пойдет, отключаться ты от другого будешь! Ногу убрали, вот только чувство тяжести никуда не делось. Омега зашелся в кашле, сжался, нагое тело прикрыть пытался, но ничего не выходило. Его, безвольной куклой развернули к себе, ноги в стороны развели…и…сколько бы Пак не пытался противиться и извиваться, от мерзотных чувств это не избавляло. Чужой палец внутри нутро грубыми движениями «разрабатывал». Чимину больно, противно, мерзко… на ухо ему что-то шептали похотливые и голодные до секса оставшиеся альфы, но он их не слышал. Словно в нем что-то сломалось, рассыпалось. Его уничтожили, гордость в грязь втоптали, личность в порошок стерли своими действиями, собственными руками ангела грязным сделали. Слезы текли сами по себе, обрамляя влажными дорожками холодную кожу, глаза воспалились, а руки уже ныли от веревок, но…омеге уже все равно…он не чувствует себя живым…он не чувствует саднящих ощущений…не слушает слов…не чувствует жжения где-то внизу… Но «прекрасная идиллия» бесчувствия рушится, когда одним резким, грубым, отнюдь не аккуратным толчком весь воздух из организма выбивают. Чимин дугой выгибается, в собственном крике тонет, слезами задушить себя пытается. — Какой же ты блять узкий, просто крышесносно! Пак в конвульсиях бьется, спину в кровь о бетон сдирает, молит прекратить, остановиться, сжалиться…боль внутри невыносимая, она огненным смерчем проносится, все собой выжигая. Омега сдается, белым флагом машет, но альфам, что гогочут в стороне, плевать. Противные шлепки перерастают в хлюпанье, ведь собственная кровь стала смазкой. — Ну что ж, мы можем найти другое применение твоему очаровательному ротику помимо криков. Ну же, малыш, поприветствуй папочек. . . . . . . . . . На холодном полу лежит Пак Чимин — некогда солнечный мальчик, с переливающейся радостью и живостью в глазах…лежит полностью нагой, но на теле том, нет и живого места. Вот таким он предстанет на Великом Суде. Белоснежные волосы испачканы в грязи, правый глаз заплыл гематомой, сухие потрескавшиеся губы порваны в уголках, на коже синяки лиловым цветом наливаются, а бедра в крови и сперме измазаны. Горло ужасно саднит, голосовые связки и вовсе разорваны, собственно, это не единственное, что у него разодрано. Запястья развязали только под конец, поэтому на месте веревок кожи не осталось. Труп, если бы изредка туша не подрагивала от внутренних пульсаций. Небрежно брошенный на омегу кусок ткани пропитался потом и смрадом от смешения запахов альф и похоти. На глазах прозрачная пелена из слез, а сознание далеко…очень далеко…оно уже не в этом мире…не в этой вселенной. Веки закрываются и, наконец, Чимин падает в столь долгожданное небытие, о котором он молил все эти два часа.

***

Юнги все слышит… Все через себя пропускает… Каждый всхлип ловит… Не за себя, за друга молится, чтобы весь этот кошмар прекратился, чтобы боль чужую облегчить, чтобы Пак хотя бы так сильно не страдал. Омега в агонии, словно сам все это переживает, сам руки в кровь сволакивает, лбом о стены бьется, кричит. Для него, Чимин был солнцем, что зимой согревало, луной, что ночью путь верный подсказывала, он тот, кто научил Мина ценить каждое мгновение, тот, кто улыбкой все переживания разгонял, на чье плечо тот всегда мог опереться…хоть они и не были так долго знакомы, эта булочка стала той самой отдушиной для него. «Все из-за меня… так не должно быть… не с ним, со мной — да, но не с ним» — на этом, пожалуй, рассудок покидает омегу и отправляется вслед за сознанием Пака. А аудиозапись криков, нечеловеческого воя, хрипа, что душу на клочки разрывает, продолжают крутить на повторе в злосчастной «черной» комнате, доводя Юнги до внутренней истерии и точки невозврата. (Спустя 4 часа) Янь Цзи мягко и даже с напускной заботой проводит рукой по выжженным мятным волосам полусознательного мальчишки, у которого стерты запястья, а лоб превратился в кровавое месиво. Водит ладонью по скуле и спускается вниз, подхватывая пальцами подбородок, заставляя поднять голову. — Ну как тебе концерт? — Мерзко и тошнотворно улыбается китаец. — Не слишком ли тихо? В глазах Мина океан скорби и боли. Он не хотел…никогда не хотел чувствовать боли…но сильнее этого, он никогда не хотел, чтобы эту боль чувствовал кто-то другой из-за него… Юн сам хочет оказаться на месте Чимина, лишь бы прекратить этот нескончаемый поток криков.