Металл на твоих губах

У Мин Юнги перед глазами мелькают моменты прошлого, флешбэки, все хорошие и не только, они сменяются вспышками яркого цвета, он летит в той пропасти, куда его толкнула мама, уже бесконечность, слышит отдаленно чужие голоса…вот…вот сейчас — он цепляется за какой-то знакомый тембр, улавливает приятную песню, что напевают…ощущает знакомые запахи…но все слишком туманно, как-то вакуумно. Он не может разобрать слов, четко понять адресанта, и вынырнуть из пучины ему сложно. По телу проходятся покалывания, вызывая неприятные мурашки и дрожь. Вдруг, ощущается резкий писк в ушах, этот монотонный и противный звук словно мозг протыкает, еще чуть-чуть и кровь из ушей польется, Мин руками обхватить голову пытается, но ему не пошевелиться, он кричит, но звука нет, веки подрагивают… еще немного… и вот… свет… Юн глаза открывает. Взгляд, плывущий, медленно переводит с капельницы на тягомотный аппарат, что показывает пульс и давление. Голову поворачивает, но даже такое несложное движение болью тело прошибает, вызывая стон неприязни, на который отреагировали. Чон Чонгук сидел возле кровати больного, задремав в не самой удачной позе, забывшись в беспокойном сне, он и не заметил пробуждения Шуги. — Юн! — Неверящим шепотом позвал альфа. — Юн…ты..ты очнулся! Ты наконец очнулся. — Гук чужую ладошку в свои руки заключает, отмечая холод. — Я, я сейчас позову врача, ты же меня слышишь? Мин бы и рад ответить, да только не может, единственное на что ему хватает сил — легонько моргнуть. Альфа вылетает из палаты, крича на все отделение. А омега в голове лишь оценивает глубокие синяки, что залегли под чужими глазами, и непривычную бледность: «Интересно, сколько он здесь? Сколько здесь я?» — эти и еще тысячи вопросов крутились в голове Шуги… В палату заходит врач, сразу начиная проверять приборы, затем просвечивая зрачки пациента, задавая попутно кучу вопросов, на что Юнги лишь моргал и пытался что-то прохрипеть, но под конец, омега начал слишком сильно переживать из-за одной проблемки. — Доктор… — Тихо начал Мин. — Почему я ничего не чувствую, мои ноги…что с ними? Врач шумно выдохнул. — Понимаете, вы… — Гук…— Слезно-истерично пролепетал омега. — Почему я их не чувствую… Альфа сочувствующе посмотрел на него и опустил глаза, как провинившийся школьник. Юнги начал часто дышать, пытался поднять руки, сместить маску, иголки, которыми было утыкано его тело. — Успокойтесь пожалуйста, в вашем состоянии нельзя двигаться! — Начал его успокаивать врач, держа за плечи. — Вы только вышли из комы, вам необх… — Комы?! — Ошарашенно просипел на выдохе омега. — Вы были в коме 10 дней, вы пережили клиническую смерть, после чего, организм дал сбой. Вам необходим полный покой и никаких стрессовых ситуаций. Пожалуйста, не делайте резких движений, сейчас все еще действуют обезболивающие препараты, но это не значит, что вы не можете еще больше травмировать свое тело, швы могут разойтись, и ребра… — Расскажите, расскажите, что со мной — Юн… — В диалог вмешался Гук. — Тебе сейчас нужно восстанавливаться, пока не стоит тебе всего знать…врачи знают свое дело, а тебе - никакого стресса. — Альфа потянулся опять к омеге, но тот лишь попытался выпутать свои пальцы из чужих. У Шуги в голове полная куча-мала: «Какая кома? Клиническая смерть? Что вообще происходит? Что произошло? Почему так душно? Я задыхаюсь? Я опять умираю? Стой, нет, я не хочу!» Омегу накрыли воспоминания, принося еще больше сумбура в столь психологически нестабильное сознание. Он начал задыхаться — паническая атака. Омега мажет мутным взглядом по обеспокоенным черным глазам, в которых тонет, слышит, как врач просит медсестру вколоть успокоительное…и чувствует, как обратно проваливается в сон.

***

10 дней назад. Юнги доставляют в больницу и сразу же везут в операционную. Омега был в самом настоящем критическом состоянии. Гуку же сказали остаться ждать в отделении. Альфа 3 часа находился в смятении. Его душу шмаляло из одного угла в другой. Волк внутри о каждом воспоминании, где его омежку ранят, кровавые слезы лил. 3 часа Чонгук умирал, находясь в ожидании. Его руки тряслись как у припадочного наркомана на последней стадии ломки…именно эти руки обнимали родное тело…эти руки оттолкнули его, выгнали, в чужие лапы вложили…эти же руки бездыханное тело четыре часа назад держали. Наконец, лампочка: «Не входить! Идет операция!» — потухла, а из распахнувшихся дверей вывезли кушетку с пациентом. Чон хотел было уже ринуться к своему сокровищу, но его опередил хирург. — Мистер Чон, я служу вам и вашей семье не первый год, так что вопросов задавать лишних не буду. У омеги серьезные повреждения: два сломанных ребра, раздробленная коленная чашечка, которую мы буквально по крупицам собирали, порвано Ахиллово сухожилие на обеих ногах, многочисленные ушибы, порезы и гематомы. Шанс того, что пациент снова начнет ходить 50/50, и то, для этого придется приложить максимум усилий. Но самое худшее… Состояние до сих пор не стабильно… — Что, что же еще может быть хуже? — Мне очень жаль, но он в коме. Было нанесено определенное количество травм головы, из-за чего произошло кровоизлияние в мозг. Кома развивается в результате глубокого торможения в коре головного мозга, с распространением его на подкорку и нижележащие отделы центральной нервной системы вследствие острого нарушения кровообращения в головном мозге. Мы не можем давать никаких прогнозов, сейчас он подключен к аппарату искусственного дыхания, а там уже… Но Гук больше не слышал, никого не видел, он упал…упал на колени, в глазах лишь пустота одна читалась, вихрем по выжженной душе проносясь. Сколько, ну сколько его малыш еще должен выстрадать, сколько боли должно выпасть на его долю, сколько слез он должен выплакать и сколько крестов на своей спине вынести, с терновым венцом вокруг лба? «Сколько, сколько, СКОЛЬКО?!» — Чон руками глаза прикрывает и сам же их одергивает. Сейчас он нужен ему, может он хоть чем-то сможет ему помочь. Поздно? Он знает, но все еще верит в силу своего истинного. Его мальчик — дитя небес, его дома, там на верху, с распростертыми объятиями встречать будут…но он принадлежит по природе самому Дьяволу из Преисподнии, и Чонгук будет его удерживать рядом с собой, чего бы ему это не стоило. Дни сменяются ночами, а у постели бледного парниши, утыканного медицинскими примочками, словно статуей замершей, сидит хранитель, двигаться не смеет, чужой глубокий сон боясь спугнуть или потревожить. Альфа наблюдает за размеренным дыханием, алебастровой кожей, подрагивающими ресницами, но коснуться себе произведения искусства не позволяет…не заслужил…не завоевал…не покорил. Мин Юнги — свободной птицей остался, голову ни перед кем не склонил, слабину нигде не дал и, даже с обугленными крыльями и нимбом потухшим, вольным быть не перестал. Наоборот только, он приручил того, кого в Аду боятся, того, чье имя в самых жутких кошмарах произносят, того, кому старуха с косой сестрой значится… Мин Юнги — этого монстра к себе невидимой красной нитью привязал, а тот и рад. Мин Юнги укротил того, кто сам укротителем являлся. Чон Чонгук темной тучей над кроватью нависает, лбом к чужому лбу прикладывается и шепчет в самые губы. — Вернись ко мне, на зов мой откликнись… я тебе другую жизнь подарю, от всего мира укрою, теплом окутаю, но ты только вернись…покричи на меня, побей меня, прокляни меня - только вернись…прости, что так поздно понял и так и не смог тебе лично сказать, но ты смог во мне человека разбудить, одним взглядом сердце будоража, прикосновения твои, столь скромные и неуверенные, мурашки у демона вызывают, вернись ко мне, чтобы я сказал тебе, как сильно я тебя люблю… — Гук глаза сильнее зажимает, с большим напором на чужой лоб давит, достучаться до сознания пытаясь. — Как сильно я тебя люблю…

***

Измотанный и уставший Чон сидел цербером подле больничной кровати, единственное, пожалуй, на что он отреагировал, так это на новость о том, что Чимина уложили в отделение психиатрии. Больно? Разумеется. Но он хотя бы жив и в сознании, затуманенном, но сознании, в отличие от Мина, чья жизнь находится на периферии, на самой грани падения в пропасть.

***

Юнги проспал еще около трех часов после того, как ему вкололи снотворный коктейль. Когда омега вновь открыл глаза, то увидел все такого же недвижимого Гука, который его за руку держал, да в омуты чужие вглядывался. Шуга задергался, хотел встать, закричать, убежать хоть куда-то, но сейчас он прикован к кровати и может лишь пальчиками рук пошевелить и то, с большим усилием. Он шумно выдыхает, прикрывает веки, пытается наваждение и вновь подступающую к горлу истерику унять. — Будет нелегко… — Выдает альфа. Его голосу Мин удивляется, столько в этих звуках печали, скорби и раскаяния. Минутное молчание, шторы развевает легкий ветерок, на невидимых потоках паруса раскачивая, омега к окну голову отворачивает. — Я знаю… — Юнни, — Гук чужую ладонь сильнее сжимает. — Я знаю, я понимаю, что мои слова сейчас, это последнее, что ты хотел бы слышать в сложившейся ситуации, но прошу - не отворачивайся от меня. Я был глуп, всю жизнь глуп. Стремился к чужим навязанным идеалам, не замечая по дороге тех драгоценностей, что мне судьба преподносила, терял дорогих мне людей и еще пуще прежнего в дебрях лжи и темноты путался. Но появилось то, что помогло из этого леса выйти. Свет, что в сердце моем поселился, дорожку золотую в сад цветущий проложил. Вот только…цветы я те растоптал, а сердце выдернул, в крови искупав тот луч тепла. И думал, и уверен же был, что все сделал правильно, только зверь внутри выть и скулить начал, а из раны, так и не зажившей, реки крови полились и солнце, и луну обагряя. Я ж только тогда понял, что не за тем всю жизнь угнаться я пытался, я жизнь с тобой обрел, ты мне счастье показал, принять готов был, а я… — По щеке альфы побежала слеза (откуда они еще берутся). — Пока тебя рядом не было, я дышать перестал, спать себе запрещал, пока страданиями обидчиков не упьюсь. В тот момент, когда тебя реанимировали, меня самого пополам ломало от осознания, что моя вина во всем: не уберег, не защитил, не поверил, не проверил. Всю жизнь винить себя буду, прощенье у тебя вымаливая. Я прошу тебя дать мне шанс, прошу тебя поверить мне еще раз…но даже если ты откажешь и прикажешь исчезнуть из твоей жизни - я уйду с твоих глаз, но всегда буду рядом, я тебя не оставлю, но жить дальше не помешаю. А жить ты будешь, я тебя на ноги поставлю, наплевав на все прогнозы врачей. Я тебя встретил - это чудо! Так что и чудеса случаются. Моя любовь к тебе, которую я только недавно осознал и принял, умрет только тогда, когда я в гробу лежать буду, а затем, она просто переродиться в другом мире. Я не буду на тебя давить, но очень прошу - впусти меня опять в свое огромное сердце… Омега лежал, а из-за спавшей на глаза челки, лица Гуку было не рассмотреть. Мин словно отключился от этого мира, вот только это не так. С каждым словом истинного, с каждым его срывом в интонации, Юнги тушил в себе порывы — забить на все и кинуться в объятия альфы. Шуга был похож на огромный комочек нервов и боли, на дворового котенка, что был выброшен на улицу, над которым издевались все, кому не лень, а однажды доверившись — опять обжегся, но уже намного больнее, ведь жар тот в самую душу проникал, оставляя пустошь. И вот опять, к нему руки тянут, открыться просят. И котенку бы ощетиниться, да только руки те родными совсем уже стали, они его не раз от бурь душевных спасали, из забвения вытаскивали. «К черту!» — думает Мин. — «Плевать! Будь что будет. Если опять ранят, то уже смертельно, а то так, терять уже нечего!» — Никогда больше не называй меня Юнни… — С бархатной хрипотцой выдает Юн. — Не заслужил. Ты знаешь меня, как художника Шугу, грубого и социофобиального юношу, но готов ли ты узнать меня, как капризного омегу с темным и далеко не легким прошлым - Мин Юнги. Чонгук глаза красные, воспаленные, в шоке устремляет на предмет своего обожания. И, замешкавшись, кивает, потом еще и еще, только увереннее. — Я ведь теперь инвалид — Плевать! Я сказал, что на ноги тебя поставлю, а если нет, то тогда ты летать у меня будешь, так как я тебя из рук своих не выпущу. — Я в больнице минимум на 3 месяца — Зато я смогу узнать больше о медицине, сидя здесь, да и времени на изучения моего омеги будет предостаточно — Я буду капризным и своенравным — Я это в тебе и люблю — Но в то же время, буду ждать ласки и всяких ванильностей — Я люблю все твои огранки, ведь ты мой алмаз — …у…у меня нет запаха — Это глупости. Он у тебя есть, просто он очень слабый и только я могу его ощутить. Зато я тебя не буду столь сильно ревновать. — Альфа состроил ехидную моську, но заметив горечь на лице Юна, быстро исправился. — Врачи говорят, это пройдет, нужно время и наличие истинной пары рядом. Хеееей~ — Чон присел на кровать рядом с Мином, посильнее того кутая в одеяло и легко обнимая. — Мы справимся, слышишь… Мы через все пройдем, мой хороший, мой родной. Я тебя не подведу. Теперь ты можешь расслабиться, ты можешь быть слабым, ведь отныне я всегда буду с тобой. А омега верит, сильнее к Гуковой груди жмется, теплом насыщается, аромат ликера забытый втягивает. Чон чувствует, как его одежда немного намокает под напором слез, давно невыплаканных, и лишь по спине своего волчонка гладит. 30 минут истерика Юнги преследовала, но она была не удушающей, а наоборот, живительной, она помогла боль частично притупить, обиды прошлые забыть, она смыла всю кровь, что перед глазами до сих пор стояла, она вдохнула новый воздух в легкие… А Чон все омегу к себе прижимал, благодаря всех жителей небесных, что они мальчика его вернули…он о нем позаботится…от себя теперь точно никуда не отпустит. Когда слезы сошли на нет, Шуга в сон начал проваливаться, но ему не было страшно, ведь засыпал он в кольце надежных крепких и теплых рук своего альфы. Лишь одно ему покоя не давало — «Как там Чимин?»…

***

И не надышаться тобою мне И не убежать, мы на одной волне Нас не удержать, мы станем нежней Я всё смогу Я тебя найду среди сломанных стен С нас небо рисует странные тени И мы с тобою танцуем в этой пустоте Я тебя сберегу