Эпитафия

Гарри сидел на подоконнике пустой спальни. Несмотря на заботу домовиков, ревностно следящих за поддержанием тепла в замке, последние месяцы ему все время было зябко. Гарри оставил очки на тумбочке, и теперь мир за окном был размыт. Низкое темное небо, черное озеро, притаившийся лес. Иногда ветер срывал и подхватывал листья, кружа их в воздухе. Тогда Гарри казалось, что весь мир вертится в безумном хороводе. Он не хотел никого видеть, но за дверью послышались шаги. Гарри поспешно спрыгнул на пол, взял очки. Дверь открылась, и в спальню вошел Невилл. — О, привет, Гарри. Тебя Гермиона потеряла, отправила найти. Гарри обреченно вздохнул, с тоской снова глядя в окно.  — Что она хотела, не знаешь?  — По-моему, она хотела с тобой сходить к Хагриду, — Невилл сел на свою кровать, достал Тревора из кармана. Гарри с тоской подумал о том, что ему снова пытаются помешать остаться в одиночестве, но он устал от этого. Он уже не может найти в себе силы, чтобы улыбаться. Мальчик, который выжил, больше не чувствует себя тем, кто сможет со всем справиться. Прошла минута. Невилл удивленно посмотрел на Гарри.  — Ты еще тут? Разве не пойдешь? Гарри обреченно вздохнул, незаметно доставая мантию-невидимку.  — Пойду. Он вышел из спальни, спрятался под серебристой тканью и сразу же спустился по лестнице в гостиную. Гермиона сосредоточенно что-то объясняла измученному Рону, Дин и Симус играли в шахматы. Открылась дверь, и Гарри незаметно выскользнул в коридор, почти столкнувшись с Колином. Гарри пошел на улицу. Но не к Хагриду, нет — он направился к озеру. Плотнее завернувшись в мантию, сел на берегу, глядя на антрацитовую холодную воду. Всего несколько месяцев назад погиб Сириус. Гарри не помнит деталей — лишь последний удивленный взгляд крестного. Его глаза будто говорили: «Как, уже?..» Затем безумие утраты, боль, ненависть, желание уничтожить Лестрейндж, несдерживаемые слезы… Гарри прижал ледяные ладони к шее, спрятал их под шарф. Ветер пронизывал все тело иглами, но Мальчику, который выжил, нравились игры стихии: беззаботные порывы, разбуженная волнами гладь озера, все новые и новые хороводы листьев… Хотелось, чтобы пришел большой и добрый Некто, накинул на плечи свою мантию и подал руку с улыбкой: «Пойдем, простынешь». Но осознание, что никто никогда не приходит, придавливало мертвым грузом. Тактичная Гермиона и сама не подходит, и Рону не дает: «Ему надо побыть одному», а на самом деле так не хватает тепла, так не хватает понимания и заботы, так не хватает надежды… Надежда не была предусмотрена судьбой в набор эмоций Гарри Поттера. Эта самая судьба, казалось, упивается отчаянием мальчишки, на чьи плечи легла судьба магического мира. Ответственность. Переживания. Страх. Что делать, если нет сил даже принять осторожные, несмелые попытки помочь? Хватать метлу, выбегать из Хогвартса и летать там, куда не ходят люди ради веселых прогулок перед сном. Падать на землю мешком с двух метров, ненавидеть себя за слабость, но продолжать кричать от боли, раздирающей сердце. Затем в нескольких шагах от себя находить метлу с новой царапиной на древке и медленно возвращаться под своды замка. Гарри давно охрип. Его пытались отправить к мадам Помфри, предлагали остаться в лазарете на недельку-другую, «прийти в себя, отдохнуть», но он отказывался, зная, что стоит ему только остаться наедине с собой, как безумие отчаяния возьмет верх. Приходилось терпеть подначки слизеринцев по поводу его голоса: «Малыш Потти простудился?», «Гарри Поттер, что будет делать Темный Лорд, если ты придешь к нему с температурой под сорок? Да он даже не выйдет к тебе, побрезгует таким героем!», «Веселая ночка была, а, Поттер?» Гермиона успокаивала вечно взрывавшегося Рона, умоляла его не усложнять себе жизнь и с тоской и неуловимым оттенком вины поглядывала на Гарри. Он ловил на себе ее взгляды и понимал, что скоро она устроит ему трехчасовой курс реабилитации после гибели близкого человека. Гарри сбегал от нее под самыми разнообразными предлогами всякий раз, как она пыталась с ним заговорить наедине. Жизнь изменилась, и при этом все продолжали чего-то от него требовать, чему-то учить — даже все всегда понимающий Дамблдор. Гарри слабо просил оставить его и уходил. Призывал метлу и летел, чтобы кричать от тоски. Раненый, загнанный в угол зверь бьется из последних сил. Гарри, ты, что же, еще не совсем раскис? Так соберись же, хватит ныть… но все равно возвращаться перед самым отбоем и наутро здороваться кивками — голоса снова нет.  — … неделя отработки, Поттер. Снейп под одобрительные ухмылки слизеринцев отошел в начало аудитории, сел за свой стол.  — Итак, у вас осталось ровно двадцать минут до сдачи ваших работ. Зашуршали пергаменты, послышался легкий скрип перьев. Гермиона тайком показывала Рону свои конспекты, Невилл нервно покусывал кончик пера. Гарри уставился в свой свиток с заданием, не понимая ни слова: отработка у Снейпа… Пять долгих, пропитанных отвращением вечеров за косой взгляд в сторону шкафа с учебниками. Где логика? Где справедливость? Эй, судьба, тебе не надоело еще упиваться его болью? Гарри с трудом, но заставил себя всмотреться в задания. Вяло ответил на половину вопросов, вторую половину списал у Рона: как бы он ни любил ЗОТИ, но с начала шестого курса он никак не мог заставить себя учиться. Профессор либо не заметил очередного его проступка, либо решил отыграться во время отработки, но как бы там ни было, с первым же ударом колокола все пергаменты оказались ровной стопкой на столе у Снейпа. Аудитория наполнилась радостными «А я все написала!» и обреченными «Как думаешь, отработать заставит или баллы снимет?..» Гарри медленно собрал свои вещи, подошел к столу, ожидая дальнейших указаний. Голос, напоминающий чернильное пятно поверх только что написанного сочинения, возвестил: «Сегодня в семь в кабинете зельеварения». Гарри почувствовал какое-то мазохистское удовольствие от своего положения — по крайней мере, все решили за него, не оставляя больше времени на бесцельные полеты в никуда. Без вариантов и советов. И хоть голос восстановится… В коридоре Гермиона яростно доказывала что-то Малфою. Тот ехидно улыбался и молчал. Завидев Гарри, Драко расплылся в слащавой усмешке.  — Ну что, Поттер, долетался в облаках? — тут он театрально закатил глаза. — Попроси свою подружку связать тебе шарфик, чтобы как у домовика — может, тогда хоть сможешь нормально говорить. Гарри кашлянул и тихо поинтересовался:  — А тебе шарфики кто вяжет? Мама? Драко? Развернулся, не обращая внимания на исказившееся лицо Малфоя, и пошел на обед. Гарри едва успел приготовить все уроки к семи. Стоя у дверей в кабинет Снейпа, он отчего-то был уверен, что ему предстоит перебирать содержимое колбочек и пакетиков до самого отбоя. Что ж, зато в тепле. Решительно постучав в дверь, и не дождавшись ответа, он вошел.  — Профессор, это Поттер.  — Садитесь за первый стол, Поттер, там уже лежит ваше задание. У Вас есть с собой перо?  — Нет, сэр… Снейп, пока Гарри шел к одинокому пергаменту на пустом столе, мягко взмахнул палочкой, и перо, из тех что берут для «пусть будет», приземлилось на стол. Компанию дополнила чернильница. Взглянув на пергамент, Гарри с тоской понял, что перед ним сегодняшняя самостоятельная работа с некоторыми усложнениями и поправками. Появилось отнюдь не радовавшее предположение, что даже Гермиона бы не справилась на «отлично». Гарри внимательно просмотрел задания, а затем честно признал:  — Простите, сэр, но я не могу ответить ни на один вопрос.  — Я бы очень удивился, Поттер, если бы Вы сказали мне обратное. Раскрылся шкаф у стены, и из него плавно выплыли два огромных фолианта, отнюдь не грациозно упавшие на стол перед Гарри.  — Ищите, Поттер, там все ответы. Гарри мысленно застонал: оглавления, конечно же, нет…  — До отбоя полчаса. Как Ваши успехи?  — Я ответил ровно на половину, сэр.  — Продолжите завтра. Также в семь. Идите. Гарри медленно встал и на слегка ватных ногах подошел к двери.  — До свидания, сэр. Ответа не последовало. Вздохнув, Гарри направился в башню Гриффиндора. Ныли ноги, уставшие от неудобного положения в течение трех с половиной часов подряд. В голове царствовал сумбур, а перед глазами маячили латинские названия трав, камней, зелий, магических существ и прочего. Гарри устал. Он мечтал лишь о своей кровати в спальне. В гостиной его дожидались Гермиона с Роном. При этом оба уже клевали носами, но продолжали стойко дожидаться своего друга. Завидев уставшее, сонное тело, они встрепенулись, спросили в один голос:  — Ну, как?  — Я узнал столько, сколько не знал никогда… Спокойной ночи.  — Спокойной… Гарри оставил в пустой гостиной своих сочувствующих друзей, поднялся в спальню. Хотел упасть на кровать не раздеваясь, но руки привычно скинули форму и натянули на слегка замерзшее тело пижаму. Очки на тумбочку, палочку под подушку. Задернуть полог от храпа соседей и — спать… Следующий день для Гарри прошел на удивление нейтрально: ни одно оскорбление не задело, но и радость обошла стороной. За обедом Гарри незаметно следил за Снейпом: ЗОТИ по вторникам не было, а знать расположение духа профессора было не лишним. За пять лет он точно изучил, когда декан Слизерина в очень плохом настроении и когда в очень-очень плохом. Казалось, сегодня был первый вариант. Гарри слабо порадовался — по крайней мере, не будет сюрпризов на отработке. Приготовление уроков давалось с трудом: в голове смешалось все, что может смешаться, но в целом существование организма с именем «Гарри Поттер» продолжалось без особых помех. Гарри всю дорогу до подземелий отпускал в свой адрес всякие колкости по поводу слабости и мазохизма, что слегка подняло ему настроение. Но, завидя массивную дубовую дверь, все веселье куда-то разом испарилось. Стукнув для приличия, ожидаемо не услышав ответа, он вошел и невольно порадовался, что покинул мрачные, продуваемые сквозняками коридоры.  — Садитесь и продолжайте свою работу.  — Да, сэр. Снова три часа перелистывания страниц, вдыхания книжной пыли и желания сорваться с места и разнести всю лабораторию в хлам. Гарри с остервенением записал ответ на последний вопрос, с трудом разжал онемевшую от злости руку, осторожно произнес:  — Я все написал, профессор. Фолианты мгновенно оказались на своей полке в шкафу, перо и пергамент — на столе Снейпа.  — Вопрос первый. Зелье, аналогичное по составу оборотному зелью, но имеющее совершенно иной результат. Отвечайте, Поттер. Гарри сжал кулаки: он и представить себе не мог, что Снейп заставит его все повторить, но память услужливо подсказала ему ответ, и он решительно заговорил. Возвращался Гарри в сопровождении Снейпа, так как тот задержал его на пятнадцать минут после отбоя. Во избежание проблем с Филчем, Гарри не противился своему мрачному спутнику. Уже у самой башни Гриффиндора из коридора выпрыгнул вездесущий завхоз со своей миссис Норрис, начиная радостно шипеть при виде Гарри:  — А, Поттер, Вы почему не в своей спальне? Но, переведя взгляд на Снейпа, Филч расплылся в улыбке:  — Мальчишка в чем-то провинился, верно? Вы могли бы отдать его мне на отработку; уж я найду, чем занять этого… Снейп холодно его перебил:  — Я задержал его после занятий. Поттер ни в чем не провинился. До завтра, Филч. Гарри был рад такой грубости по отношению к ненавистному завхозу. Воспаленный мозг рисовал картины сладкой мести и добрый пинок миссис Норрис, но мечтания прервал все тот же Снейп:  — В семь. Сказал и ушел, взметнув полы своей мантии. Гарри проводил его взглядом, пытаясь понять, как человек может настолько любить театральные сцены, пожал плечами и прошел в гостиную.  — Гарри, почему так долго? Гермиона ушла спать, а я решил тебя дождаться. Не попался Филчу? Ты где вообще был?  — Гермиона ушла спать? Она?  — Да, ей нездоровится. Так что, Гарри? Что случилось?  — Снейп заставил меня отвечать по памяти все то, на что я убил шесть часов своей жизни. Поверь — даже Гермиона о таком не слышала… Он проводил меня до Полной Дамы. Видел бы ты лицо Филча, когда Снейп сказал, что я ни в чем не провинился…  — Пошли спать, Гарри. И пусть лицо раздосадованного Филча мне приснится — уверен, что это будет хороший сон. Среда. Еще три дня отработки. Тренировку он, конечно же, пропускает — надо предупредить команду. Даже несмотря на значок капитана, квиддич перестал приносить Гарри ту радость, которую он испытывал раньше: единственное, что его радует — это возможность летать на метле. В одиночестве.  — Поттер, а скажи, твоя мамочка Гермиона куда делась, а? Гарри ничего не ответил, но Рон со всего размаху ударил ухмыляющегося Гойла в нос. Все слизеринцы опешили, Рон сам себе удивился и стушевался, но тут как нельзя некстати появился Снейп. Моментально оценив ситуацию, он отчеканил:  — Пятьдесят очков с Гриффиндора. Малфой, Кребб, отведите Гойла в лазарет. Всем остальным занять места и записать тему урока.  — Я думал, он меня на отработку оставит. Пятьдесят баллов — много, конечно, но вполне терпимо.  — А круто ты его, я тебе скажу.  — Как-то само так вышло… Рон превратился в героя: ему махали ребята из Когтеврана и Пуффендуя, а свои гриффиндорцы чуть ли не носили на руках. Гарри радовался за смущенно улыбающегося друга, но ожидание новой встречи со Снейпом изрядно портило настроение. А может, не пойти?.. Робкое «А может, не пойти?» к семи часам превратилось в навязчивую идею. Будь что будет, но не видеть больше мрачных стен, не ждать колокола, возвещающего отбой, не видеть резкое, нахмуренное лицо… Гермиона услужливо предложила наложить на Гарри какую-нибудь простуду, чтобы тот ушел в лазарет, но, вспомнив про руку без костей после заклинания Локонса, она виновато замолчала. Рон лишь на прощание похлопал по плечу: «Держись, Гарри. Мы мысленно с тобой». И вот снова мрачные переходы подземелья, неверный свет факелов, тяжелая дубовая дверь. Стучать не пришлось — с легким скрипом она сама отворилась, и Гарри вошел в кабинет.  — Добрый вечер, сэр. Гарри увидел на первых столах груду немытых колб и котлов. Его занятие ясно. И не надо ни о чем думать. А если не надо думать, то мысли снова займет Сириус. Сириус… — Сэр, пожалуйста, не заставляйте меня это делать. Снейп поднял свои глаза от пергамента и неопределенно посмотрел на Гарри.  — Садитесь и перемывайте колбы, Поттер.  — Профессор, я… Снейп махнул палочкой и Гарри почувствовал, что не может больше вымолвить ни слова.  — Я думаю, так Вам будет удобней работать. Приступайте. Гарри со злостью сжал кулаки и представил, как он «случайно» разобьет половину ненавистных склянок, изрежет их осколками себе руки и подцепит какую-нибудь смертельную болезнь от капли недоваренного зелья. Приступая к работе, он думал только о своей возможной смерти, но незаметно мысли переметнулись на Орден, затем на Беллатрису, и, наконец, на Сириуса. На его смерть. Гарри, как и великое множество раз до этого, выпал из реальности, продумывая всевозможные варианты действий, которые бы могли предотвратить трагедию, но которые не были сделаны. И Сириус погиб. Ну почему? Почему не… Тут Гарри задумался: «почему не» кто? Кем он может пожертвовать, кроме себя? Но его час не пришел, это понимали все. В глазах начало двоиться. Если бы погибла Гермиона, если бы погиб Рон, остался бы Сириус — истинно родной и близкий человек… Крестный, Блэк, Сириус… Как с этим жить?.. Глаза закрылись, ослабевшие руки выронили скользкую колбу в немытый котел, безвольное тело завалилось со стула в проход между столами. — … Поттер… Поттер, откройте глаза. Поттер, посмотрите на меня… Поттер… Холодный голос с нотками тревоги. Неожиданный контраст. Чьи-то теплые руки на плечах. Тепло. Прикосновение живого человека — согревающее и подбадривающее. Ради того, чтобы узнать, кто его зовет, можно и глаза открыть… Очки съехали набок, так что встревоженное лицо Снейпа стало единственным четким образом, что Гарри смог увидеть.  — Хвала Мерлину. Вставайте, я отведу Вас в лазарет. Гарри непонимающе смотрит на профессора: холодное лицо, обеспокоенные глаза и жар ладоней. Как так? Какой лазарет после коридоров, по которым гуляют сквозняки? Какое «вставайте», если так тепло? Если перед глазами все расплывается и хочется разлететься на осколки? Если хочется сгореть дотла, но согреться и забыться?.. Порывисто приподняться, вцепиться в чужие плечи руками и прижаться своими губами к другим — узким, сжатым, но теплым. Не дать себя оттолкнуть, не дать подняться; хвататься за тепло человеческого тела и страстно желать отклика. Воздух в легких заканчивается, с неохотой отстраниться от чужих губ и с горьким чувством беспомощности вглядеться в темные, непроницаемые глаза. Ждать. С тоской понять, что Северус убрал руки с его плеч, встал и протянул руку. И очень сильно удивиться, когда вместо «Я отведу Вас в лазарет и пятьдесят баллов с Гриффиндора» помогают подняться и ведут в свою жилую комнату. То, что мальчишка до сих пор не может пережить смерть Блэка, ясно с первого взгляда. Ему нужна помощь. Ни Дамблдор, ни Уизли, ни Грейнджер не могут ему помочь, не могут его поддержать. Наоборот — все ищут поддержки в нем самом, а он сдался и не знает, как дальше жить после ошеломляющей потери.  — Северус… Можно я буду звать Вас так?  — Да. Лили, прав ли я? Должен ли я сейчас дать ему то, что ему нужно? По комнате пляшут тени от огня в камине. Мальчишка садится на кровать и нервно вздрагивает, когда я заклинанием запираю за собой дверь. Я снимаю мантию и аккуратно складываю ее на спинку стула. Незачем торопиться. Он сойдет с ума, если водоворот эмоций захлестнет его сознание. Мальчишка прерывисто дышит, дрожащей рукой стягивает с себя рубашку, оставаясь в футболке; скидывает ботинки и забирается на кровать с ногами, садясь по-турецки. Мне странно видеть его таким беспомощным: еще несколько лет назад он выглядел куда сильнее и отважнее. Теперь же ему больно, отчаянно больно после всего пережитого, после всего ужаса и потерь. Лили, прав ли я?.. Сажусь на кровать рядом, стаскиваю обувь и понимаю, что его ледяные пальцы касаются моей шеи, затылка, зарываются в волосы. Мне кажется, что я чувствую, как мальчишка плавится, добравшись до тепла. Давно. Как же давно меня не касались чьи-то руки. Поворачиваюсь к мальчишке и жду, пока он перестанет испуганно бегать глазами по моему лицу и предметам комнаты. Медленно снимаю с него очки, и в тот же миг кажется, что Гарри теряет последнюю свою защиту. Ему страшно, но ему нужно почувствовать кого-то рядом. Лили, ты против?..  — Северус… Не даю мальчишке договорить: порывисто прижимаю к себе, поглаживая его по спине. Буквально через пару секунд он резко отстраняется и с судорожным выдохом стягивает с себя футболку. Облизывает потрескавшиеся губы и прижимает мои ладони к своей груди. В его движениях нет эротизма, но есть отчаянная мольба о помощи.  — Мне холодно, Северус… Начинаю осторожно гладить, доверительно шепчу:  — Знаю, я знаю… Мальчишка очень быстро забывается и перестает себя контролировать. Я чувствую, как дрожит юное тело под моими руками. Он закрывает глаза и прижимается к моей груди, совершенно по-детски утыкается носом в плечо, начиная быстро, взахлеб говорить.  — Ты не представляешь, как мне холодно. Холодно все это время, уже несколько месяцев. Гермиона и Рон, Дамблдор, проблемы, желания… Этого всего для меня больше нет. Остался только холод. Я так хочу раствориться, забыть обо всем. Я хочу не существовать, а жить. Жить, как раньше: радоваться дню и стойко принимать удары. Чем теперь я стал?.. Северус, скажи: кто это, Гарри Поттер? Я чувствую, что мальчишка сорвался. Он плачет, все сильнее сжимая мои плечи, оставляя на коже бело-красные метки от своих пальцев.  — Гарри Поттер. Поттер. Мальчик, который выжил. Надежда мира. А кто это, Северус?.. Провожу ладонями по его спине, вызывая судорожное движение всем телом. Мальчишка на грани безумия, он уже не понимает, где реальность, а где его чувства.  — Гарри Поттер — это имя. Просто имя, которое по чьей-то прихоти принадлежит тебе. Мальчишка замирает, а в его голосе слышится горечь человека, которому нечего терять:  — Значит, я только имя, пустой звук.  — Нет, не так, — продолжаю гладить его по спине, ерошу волосы на затылке, слегка отстраняю от себя. — Не так. Есть ты и есть имя. Имя тебе подвластно. Что ты хочешь, то с ним и делай. Ты есть. Ты… — я приподнимаю его мокрое лицо за подбородок и произношу так твердо, насколько способен, — это ты. Кажется, мальчишка начинает понимать. Или не понимать, но хотя бы приходить в себя. Он долго пристально вглядывается в мое лицо, явно пытаясь найти в нем ответы на свои вопросы. Вздыхает — не находит. Приподнимается на коленях, расстегивает ремень и снимает джинсы. Замирает — ждет от меня ответного жеста. Ситуация абсурдная, но я не могу его оттолкнуть, не смею: встаю на пол, снимаю рубашку и брюки. Мальчишка перестает всхлипывать, но не двигается — боится. Я откидываю с кровати покрывало, приглашающе сдвигаю одеяло на край. Гарри опускается на колени и просит глухим голосом:  — Садись. Тело пронизывает внезапная вспышка желания: мне стыдно, но я бесконечно давно один и задыхаюсь от нежданного преступного чувства. Мальчишка смотрит мне в глаза снизу вверх и тихо шепчет:  — Я хочу сгореть, исчезнуть, умереть… Не успеваю даже подумать, а на его щеке уже алеет пятно от пощечины. Крепко держу его руку, метнувшуюся к лицу, и произношу, пытаясь выжечь в нем свои слова:  — Не смей говорить о своей смерти. Никогда.  — Северус… помоги… Мальчик, на чью помощь так уповает весь магический мир, просит помощи. По его лицу струятся слезы, и я тяну его за руку на кровать. Он садится рядом, колеблется несколько мгновений, но затем изворачивается и вновь утыкается лицом мне в шею, сцепив руки за моей спиной. И тихо плачет, пытаясь сдержать всхлипы.  — Почему именно я? Почему у меня не было нормального детства? Почему у меня нет нормальной жизни?  — Тише, тише… Я крепко обнимаю его вздрагивающую спину, вдыхаю запах его волос и тела. Чужие боль и отчаяние вызывают в моей душе отклик, мне хочется успокоить мальчишку, убаюкать его мягкими прикосновениями. Лили, я не хотел, чтобы твой сын так страдал. Лили, что я могу сделать?.. Проходит не меньше двадцати минут, прежде чем Гарри перестает вздрагивать и, кажется, немного расслабляется. Он еще какое-то время прислушивается к своим ощущениям, а затем шепчет мне в самое ухо, щекоча своим дыханием и вновь вызывая во мне сокрушительную горячую волну:  — Давай… Я сделаю все, только не отпускай меня… Мальчишка. Ты такой изломанный мальчишка. Ты даже подумать боишься о том, что кто-то может держать тебя на границе безумия просто так, ничего не требуя взамен. Ты готов отдать себя, заплатить собой за каплю тепла и заботы. Лили, этого ли ты хотела для своего сына, подставляясь под удар?..  — Северус, пожалуйста… Ты выдыхаешь эти два слова, закрывая глаза, отдаваясь в мою власть.  — Просто засыпай. Я вижу, как ты замираешь, будто от удара. Ты ошибочно решил, что я отталкиваю тебя, и мне кажется, что еще мгновение и ты сорвешься с места, бросишься одеваться и отчаянно сбежишь. Не давая этому произойти, я вновь и вновь глажу тебя по спине, голове, плечам. Тебе шестнадцать, но в моих руках ты просто мальчишка, которому нужна помощь. Ты уже не сбегаешь, но я чувствую, что все еще не веришь, что мне ничего от тебя не нужно. Ты отстраняешься, и мне приходится тебя отпустить. Ты вздрагиваешь от холода, берешь мою правую руку и прижимаешь ее к своей груди. Поднимаешь на меня взгляд, и я тону в зеленых глазах. Твоих глазах, Лили… Мальчишка осторожно кладет руку мне на ногу, и я на несколько долгих мгновений задыхаюсь от нахлынувшего возбуждения. Ты больше ни на что не решаешься, а я схожу с ума от чувств — от молодого тела рядом, от нежной кожи под рукой, от горячей ладони на моем бедре, от этих пронзительных, молящих зеленых глаз. Еще немного, еще мгновение… Я резко перехватываю твои руки, тяну за собой на подушки и прижимаю к себе. Чувствую, как наши сердца заходятся в бешеном ритме, как пульсирует кровь в паху, как горячая — даже ткань белья не может этого скрыть — возбужденная плоть мальчишки прижимается к моему животу: кажется, его это нисколько не удивляет. Мне отчаянно хочется прикоснуться к тебе там, осторожно погладить, а затем сжать; мне хочется видеть, как ты забываешь, как дышать, ошеломленный незнакомыми, я в этом уверен, прикосновениями; я хочу податься бедрами тебе навстречу, вжаться в тебя своей болезненно твердой плотью, но еще больше я хочу, чтобы ты мне доверял, и я заставляю себя сдержаться. Накрываю нас одеялом и хрипло произношу: «Спи». Мгновение спустя раздается твой тихий, но настойчивый шепот:  — Я хочу забыться… Из моей груди вырывается стон, а бедра дергаются в непроизвольном движении, когда я это слышу. Лили, я не сдержусь, я не смогу… Сквозь ткань чувствую несмелое прикосновение к моей налившейся плоти, и в это мгновение рушатся все барьеры, запреты, предрассудки. Я подаюсь навстречу подаренной мне ласке, а сам делаю то, чего так хочу, но от чего успел отказаться: рукой пробираюсь под резинку трусов, нахожу член мальчишки и медленно провожу по нему ладонью, слегка оттягивая крайнюю плоть. В ответ слышу стон и чувствую, как рядом ослабевает юное тело, теряя над собой контроль. Я хочу видеть его лицо, но он прячет его от меня, вновь и вновь зарывается головой в подушки, пока я, обхватив его член, двигаю рукой. Мальчишка напрочь теряет связь с реальностью, отдается захватившим его чувствам и очень скоро его сотрясает волна оргазма. Он тяжело и сипло дышит мне в шею, его бедра непроизвольно дергаются в мою сторону, и вдруг понимаю, что уже только от этого я сам на грани. Я отпускаю его мокрый член и хочу себе помочь, как он, встрепенувшись, отодвигает мою руку и вновь дарит несмелое прикосновение — на этот раз кожа к коже. Меня захватывает возбуждение, я в мгновение ока забываю обо всем, чувствуя лишь все нарастающий жар в паху. Мальчишка двигает рукой, отплачивая мне удовольствием за удовольствие, и я принимаю это, а на душе становится невообразимо тепло от осознания, что кто-то, хоть кто-то может быть мне благодарен. Это чувство странным образом отзывается возбуждением, и меня накрывает жгучая волна оргазма. Когда я открываю глаза, вижу, что мальчишка, приподнявшись на локте, тепло смотрит мне в лицо. Неужели он смотрел на меня и в тот момент, как…? Мерлин. Кажется, он хочет что-то сказать, но никак не может подобрать подходящие слова. Я смотрю в его зеленые глаза, и чистая ладонь невольно сперва дотрагивается его щеки, а затем зарывается в растрепанные волосы на затылке. От моих движений мальчишка блаженно закрывает глаза и доверчиво придвигается навстречу ласке: так ластятся кошки. Лили, я помню, как однажды летом мы лежали на лугу, рассматривая облака и мечтая о будущем, непременно светлом будущем. В порыве эмоций ты внезапно схватила меня за руку, а я был настолько этим ошеломлен, что не сразу смог сжать свои мгновенно задеревеневшие пальцы в ответ. Мы лежали на изумрудной траве, окруженные дурманящими запахами нагретого луга. Тогда в твоей жизни еще не было Джеймса, и я был уверен, что ты знаешь о моих к тебе чувствах. Меня сводила с ума твоя близость, твоя рука жгла огнем, и я поддался порыву — едва-едва, стыдясь своей наглости, провел большим пальцем по твоему по-девичьи тоненькому пальчику. Провел и замер, испугавшись. Но ты не отстранилась, и я осмелел: я легонько гладил твои пальчики своими, обводил плавные линии, чувствовал шелковую кожу подушечками. Меня захватило щемящее, трогательное чувство нежности, и оно было намного важнее, чем проснувшееся подростковое возбуждение. В те минуты я даже и не думал о чем-то большем — я был счастлив, бесконечно счастлив рядом с тобой. Кто знает, если бы я не был так безнадежно влюблен, если бы ты не казалась мне в моих глазах настолько хрупким созданием, к которому даже прикоснуться боязно; если бы я позволил себе поцеловать тебя в тот вечер… сложилось бы все иначе? Лежал бы в моей постели твой сын от другого мужчины?.. Сколько нам тогда было?.. Пятнадцать — это было последнее проведенное вместе лето. Осенью мы поступили на пятый курс, в конце которого произошел тот случай, и ты навсегда от меня отвернулась. Случай-недоразумение… если бы я тогда только знал… Лили, я не хотел, отчаянно не хотел, чтобы все было… вот так. Воспоминания жгут сердце и душу, я смотрю на мальчишку, что лежит рядом с закрытыми глазами, и понимаю, что он спит. Убираю руку, нащупываю на тумбочке палочку и шепчу заклинание очищения. Глядя на разгладившееся во сне лицо Гарри, я больше всего на свете хочу откинуться в кресле с бокалом вина, но не могу себе этого позволить — не могу оставить его одного. Лили, я не решился тогда с тобой, я бы ни за что не сделал этого и сейчас, но твой сын отчаянно нуждается в помощи, и я помогу ему, как сумею. Ты ненавидишь меня?.. Я должен был отвести его в лазарет или в башню факультета? Лили, милая — что я должен был сделать?! Что делать теперь?! Ты молчишь. Ты всегда молчишь. А я вот говорю с тобой каждый день. Я так привык. Лили, как мне ему помочь?.. Лили, помоги… Мальчишка всю ночь что-то бормочет во сне. Несвязные фразы, какие-то выкрики, просьбы, мольбы. Я не могу спать рядом с ним: от одного взгляда на Гарри, сжавшегося в комок, меня начинает потряхивать от бессильной ярости. Я бы хотел обнять его, прижать к себе, но я боюсь к нему прикасаться, боюсь его разбудить. Уже собираюсь встать, чтобы приготовить для него зелье сна без сновидений, но невольно прислушиваюсь к бормотанию за спиной, и мне становится страшно так, как не было уже бесконечно давно.  — Ты лишил меня… лишил меня всего! Ради чего… А, ты хотел нормальной жизни? И поэтому отнял ее у меня?! Ты забрал Сириуса! Ты забрал моих родителей! Ты… Я подлетаю к Гарри и резко приподнимаю его за плечи, заставляя проснуться.  — Не позволяй себе с ним разговаривать. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Иначе… Голос хриплый спросонья, но абсолютно осмысленный.  — Да, иначе погибнут те, кого я люблю, кто ещё жив… Северус… Гарри хочет продолжить, но зрачки его расширяются — он задыхается. Неужели Темный Лорд добрался до тебя, Гарри?! Ты судорожно пытаешься вдохнуть, хватаешься рукой за шею и с ужасом и мольбой смотришь мне в глаза. Я лихорадочно пытаюсь понять, что можно сделать, и вдруг меня пронзает обнадеживающее предположение: а что, если это всего лишь нервное? Что, если Темный Лорд тут ни при чем? Быстро достаю из тумбочки успокаивающее зелье, протягиваю откупоренную склянку. Ты пьешь не раздумывая, и приступ тут же заканчивается. Слабая улыбка:  — Спасибо.  — Спи.  — Только не уходи… Ты как маленький ребёнок, который не хочет, чтобы его родитель уходил из детской. Что ж, родитель всегда уходит, а ты взрослый, и я тебе не родственник. Я останусь. Я бужу тебя за час до подъема. Ты просыпаешься мгновенно и смущаешься, в утреннем свете осознав, где ты и что произошло вчера вечером. Я замечаю, что ты вновь хочешь что-то сказать, но не можешь. Я молчу — мне сказать нечего. Ты быстро одеваешься и уходишь, замерев на мгновение на пороге моей личной комнаты лишь для того, чтобы затем сорваться с места, не поднимая взгляда. Я остаюсь один. Я чувствую, что ты придешь снова, я знаю это так же ясно, как и то, что мне осталось недолго. Я исчезну. И что тогда ты будешь делать? Если я брошу тебя сейчас, пусть и стерев память, ты снова впадешь в свое безумие… Лили, твой сын так много потерял в своей жизни… Неделя. Да, у нас будет ровно неделя, а потом я снова стану безучастным наблюдателем за его жизнью…