Беды с Башкой

В доме композитора Сальери Башке понравилось. Конечно, парень до конца не был уверен в том, что Антонио поверил его чистосердечному признанию об опыте учёных, двадцать первом веке, превращённого в крыску Ржавого и жизнь гопников. Но раз в обморок не упал и дома у себя пересидеть разрешил — поверил хотя бы в то, что Моцарт чокнулся. Значит, худшее, что могут сделать с Башкой — упрятать его в больницу для душевнобольных, а про это Сальери пока не заикался. И хорошо. — Слышь, Антох, меня ведь не возвращают. Вот чё мне теперь, на пианине лабать придётся? Или на скрипке фигачить? Я же не умею почти, — задумчиво поковырял ногтем какую-то скульптуру Башка. — «Лабать» и «фигачить», — шёпотом продиктовал вслух Сальери, одновременно записывая слова прямо на нотной бумаге. — Нет-нет, в будущем эти слова используются… не по музыкальному назначению. — А по какому? — А по никакому! Считай, то я их сам придумал, как и ваш здешний Моцарт. — Здешний Моцарт — редкостная сволочь. — То-то ты ему в любви признаёшься. — Ох, замолчи, я был пьян, — Антонио вздохнул, отложил бумагу и перо, без сил опустился на расписной диванчик. — Слушай, ты же говоришь, что ты из будущего. Скажи, а у нас с Моцартом отношения вообще сложились? — Ну-у-у, — Башка напрягся. О том, что композиторы были скорее соперниками, нежели друзьями, про достаточно трагичную смерть обоих и про предположения об отравлении или других коварствах, приведших к смерти Моцарта… Об этом рассказывать едва не суициднувшемуся Антонио Башке хотелось с примерно те же энтузиазмом, с которым хотелось получить леща от мамаши Ржавого или быть избитым Кабаном. Не хотелось от слова совсем, короче говоря. — Я не помню. Я не знаю. — Значит, всё очень плохо, — тихо сказал Сальери и отвернулся. Башка мог поклясться, что композитор вот-вот снова даст волю скупым мужским слезам. — Ну ты это, я правда не знаю, — попытался утешить мужчину Башка. — Не выдумывать же мне теперь невесть что. — Тогда знай: я коварная, хитрая, расчётливая мразь. Поэтому у нас с Вольфгангом ничего быть не может: не он виноват, а я. Знаешь, что я сделал? Я сказал Розенбергу сеять раздоры и несогласие в труппе, подкупать людей, распространять о Моцарте гадкие слухи. И знаешь, почему? — Ты ему завидуешь? — Нет блин, я его люблю! — С сарказмом воскликнул Сальери, повертев в воздухе ладонями. — Я ему завидую так же сильно, как люблю. Я уже предпринял всевозможные действия, чтобы «Свадьба Фигаро» была отменена. — Ну и дурак, — лаконично ответил Башка. — Да, дурак, — согласился Сальери. А потом внимательно так посмотрел на тело Моцарта. Изучающе. Башка попятился к двери и грохнулся на пол, запнувшись о ступеньку у входа. — Напомни, как тебя зовут? — спросил он у Башки, подавая руку, которую гопник конечно же проигнорировал. — Михаил по паспорту, Башка по жизни, — буркнул Башка, потирая ушибленную задницу. — Слушай, Михаил Попаспорту… — Просто Михаил. — Извини, Простомихаил. Я вот тут подумал и решил, что Моцарту гораздо лучше будет, если он останется у меня. Желательно, навсегда. Ты ведь все равно ничего не имеешь против, верно? Тебя скоро домой вернут, тебе всё равно, что с Вольфгангом будет, правда? — заискивающе ворковал Сальери, запирая дверь. — Вообще-то имею, Моцарт — братан моего сознания, а братанов я в обиду не даю! — Вот именно! Я спрячу его от общества, которое все равно не может оценить по достоинству его талант. Ему у меня будет хорошо, я добрый… когда не злюсь. Сальери теснил Башку-Моцарта куда-то вглубь комнаты, и Башке это совсем не нравилось. И за Моцарта как-то обидно было. — Слушай, ты же говоришь, что любишь его! А сам будто щемануть хочешь. — Щемануть, — мечтательно произнёс Антонио. — Щемануть. Надо запомнить. — Надо с Моцартом по душам поговорить, дебилоид ты мрачномордый! — Я поговорю. Слушай, Простомихаил, а давай мы над Вольфгангом пошутим. Я сейчас запру тебя у себя в спальне и… — КАРАУЛ! — завопил Башка и, оттолкнув Антонио, бросился к балкону. Он захлопнул небольшую дверцу и упёрся в неё ногами. Оценил, высоко ли прыгать. Высота была примерно два этажа, Башка бы прыгнул, а вот тело Моцарта было жаль. В балконную дверь ломился Антонио и что-то кричал. Решив, что защитить честь Моцарта можно более гуманными способами, Башка резко отворил дверь и отскочил в сторону. — Я просто пошутил! — выдохнул красный от смущения Антонио, едва не свалившись на улицу. — Ну просто представь, смешно же, он возвращается в своё тело, и видит, что находится у меня дома. Я ему там что-нибудь наплету, что спас его, а он будет мне благодарен. — Не будет он тебе благодарен, дебил, — буркнул Башка, заходя обратно в комнату. — Простомихаил, ну что мне сделать, чтобы с ним быть в хороших отношениях? — Ой. Дай-ка подумать… может засунуть в жопу свою зависть и гордость и вытащить любовь? — Любовь у меня не в жопе. — Любовь не в жопе, в жопе ты. И останешься там до тех пор, пока не признаешь, что бывают в жизни ситуации, когда человек в чём-то лучше тебя. Это нормально, дурья твоя башка! — Нет, ненормально! — хлопнул дверью балкона Антонио. — В моей ситуации ненормально! Почему он способен сочинять музыку, а я нет? Я гораздо больше него стараюсь, ночи не сплю — сочиняю, ограничиваю себя, сдерживаю, а он пропадает на балах, званых вечерах, торчит в дешёвых забегаловках и все равно способен на большее, чем я! Где тут справедливость? Я его предупреждал, чтобы он оставался на своём месте, а он не послушался. Сам виноват! — Да с чего ты решил, что не можешь сочинять музыку, а?! — взвизгнул Башка, поражаясь твердолобости композитора. — Это кто тут придворный композитор — он или ты? Это кто тут принцессин репетитор — он или ты? Да ты сам понимаешь, что ты дурак, что все твои проблемы от бед с башкой. Ты не менее талантливый, чем Моцарт, но ты менее разумный, чем он. Парадоксально прозвучит, но у него хватает ума не скрывать свою долбанутость и не держать свои чувства на замке. Ты же всё держишь в себе, разумеется, мать твою гамму, что однажды тебя прорвёт на неадекватные действия! Запирая в себе эмоции, ты либо навсегда утратишь способность что-то чувствовать и станешь эмоциональным дебилом, либо сойдёшь с ума, когда они выплеснутся. И в следующий раз, когда ты снова будешь ныть и бегать с лезвием у запястья, никого не окажется рядом. Башка перевёл дыхание, а затем перевёл взгляд на композитора. Антонио стоял у рояля, плотно сжав губы, так что они казались совсем тонкой чёрточкой на его лице. — Я знаю, что проблема во мне, — наконец выдавил из себя он. — Но я настолько отчаялся с ней бороться, что ищу причины своим несчастьям во внешнем мире, пытаюсь убедить себя в этом. — Знаешь, считай, что это последнее предупреждение от человека из будущего, — твёрдо сказал Башка. — Если ты не изменишь своё отношение к ситуации, вам обоим будет не слишком-то хорошо. — Я не изменю, раз ты это знаешь, — прошептал Антонио едва слышно. — У меня сил не хватит… Не хватило. — Не хватило сил перестать завидовать человеку, которым ты восхищаешься, которого, как ты говоришь, любишь? Прости, но тогда тебе лучше сразу выйти в окно. Ты безнадёжен. — Ну почему же безнадёжен, — заволновался к радости Башки Антонио. — Не могу я быть совсем безнадёжен. Я же признаю, что все мои беды из-за моей головы. — А все его беды будут из-за тебя. Очень круто, поздравляю, смог защемить божьего одуванчика, — саркастично поаплодировал Башка. — Таких как он защищать надо, а не губить. — Но я даже не уверен, как он относится ко мне! — Знаешь, как братан его сознания, я могу дать тебе простой и исчерпывающий ответ: он относится к тебе так, как ты этого заслуживаешь. Золотое правило этики, я думаю, ты знаешь, а если нет, выведи сам, это просто. — Если я буду относиться к нему так, как хотел бы, чтобы он относился ко мне, это будет странно. — Более странно, чем мучиться от неопределённости, ревности и зависти? — Более странно. — Значит, это точно правильно. Странность — это то, что не даёт этому миру умереть. Когда всё станет предсказуемым, стандартным, одинаковым, сначала мир потеряет творческих людей, а затем, без искусства, без пищи для души, исчезнет и само человечество. Живи теперь с этим. Сальери вздохнул, прошёлся по комнате, сцепив руки в замок за спиной. Башка уселся на диван, досадуя, что тот слишком уж неудобный. И почему учёные так тормозят? Решили оставить Моцарта в теле Башки? Нехилая такая рокировочка. — Мне кажется, я не смогу его защитить, по крайней мере, от самого себя, — вздохнул Антонио, резко останавливаясь. — Я не думаю, что умею любить. Что если меня влечёт только его тело, только его талант? — Неправда, ты любишь его за душу. Потому что если бы это было не так, ты бы не распознал меня в теле Моцарта по одним только глазам. Пусть не сразу, но ты почувствовал. Что это, если не знак свыше? Тебе ведь в голову не могло прийти, что некто может принять облик Моцарта или поселиться в его тело. Но любящий ближе всего к истине, он понимает больше, чувствует ярче и вернее. Сечёшь? Сальери помолчал, ожидая, что ещё ему скажет человек из будущего, но Башка молчал. — Человек из будущего, но как мне тогда признаться ему? — смущённо спросил Антонио, отходя к окну. — Как сказать, что я завидовал даже не потому, что пишу музыку не так совершенно, а потому, что не могу быть и творить вместе с этим совершенством, вместе с Вольфгангом Амадеем Моцартом, а кто-то может? Клянусь, я искореню в себе зависть и сделаю так, что «Свадьба Фигаро» состоялась. Конечно, я люблю его и его музыку тоже. И если я не признаюсь ему в чувствах, то хотя бы не буду мешать его счастью, буду способствовать успеху в его карьере… — …Так мне не стоит теперь оставаться на своём месте? Между нами и так всё будет хорошо? — донеслось с диванчика. Сальери резко обернулся. Вольфганг тёр виски и задорно улыбался. И это совершенно точно был самый настоящий Моцарт. Как любящий человек Антонио это чувствовал. — Боже… — композитор покраснел так, как никогда ещё не краснел. — Я… и ты… Прости меня! — он бросился к двери, совершенно забыв, что сам же её и запер. Это и сыграло любвеобильному Моцарту на руку. — Антонио, ты б знал, как я по тебе дураку соскучился! — взвизгнул Моцарт, вскакивая с дивана. — Ты б знал, какая дичь там творилась! — Он подобрался совсем близко к пламенеющему Сальери. — Ты б знал, как я рад, что вернулся вовремя и услышал то, что услышал. Говорить лишний раз они не стали. Точнее стали, но немного позже. Сейчас были дела поважнее.