Личный дневник страйдера

Если тщательно сопоставить все данные (рассуждал Ицке), то рисуется парадоксальная картина, а именно: Юкико Нао прожила неопределенное множество жизней. В романтической литературе известны персонажи, прожившие несколько жизней, — достаточно вспомнить хотя бы Джека-Лондоновского скитальца, который в своей смирительной рубахе носился из эпохи в эпоху, как страдающий поносом из сортира в сортир. Красиво, спору нет. Случай же с Юкико совсем иного рода. Про нее точнее будет сказать, что не множество жизней она прожила, а прожила она одну и ту же жизнь множество раз. И судя по всему, было это достаточно тяжко, тоскливо и утомительно. Да, Юкико Нао действительно была путешественником по времени, только не по своей воле и в весьма ограниченных пределах. И выглядело это следующим образом. Юкико благополучно доживает до вечера 8 июня. В 23 часа 15 минут некая сила останавливает его сердце, а сознание мгновенно переносит на непонятно сколько лет назад, в ночь где оно внедряется в мозг Юкико-подростка, причем внедряется со всем опытом, со всей информацией, накопленными за прожитые сорок лет, напрочь вытесняя, между прочим, все, что знала и помнила Юкико-подросток до этой ночи. Далее, Юкико снова благополучно доживает до вечера 8 июня, и снова та же самая неведомая сила убивает ее тело и переносит ее сознание, обогащенное, кстати, опытом и информацией новых сорока лет… и так далее, и так далее. И так повторялось с ним неопределенное, может быть, и неисчислимое множество раз. Возможно, тысячу и одну жизнь прожиле Юкико Нао Возможно, в последних своих жизнях она уже давно забыла, когда это произошло с ней впервые. А возможно, впервые это никогда и не происходило… (Только не надо недоуменно разводить руки и закатывать глаза: наука как форма человеческого воображения умеет, конечно, много гитик, но натура умеет этих гитик в неисчислимое множество раз больше.) Следует принять во внимание, что в подробностях все эти его жизни совпадать, конечно, не могли. Слишком много случайностей возникает в каждой жизни, слишком много ситуаций выбора и вариантов ситуаций в микросоциумах. Допускается даже, что когда-то ее одолела тоска и оне повесилась, а когда-то ее разорвало на куски, а когда-то она погибла в авиационной катастрофе задолго до своего сорокалетия. Но когда бы и при каких бы обстоятельствах ни прерывалась ее жизнь, она неизменно возвращался в ночь на 7-е января непонятно какого года и заново начинала очередной цикл. Нет смысла задаваться вопросом (продолжал Койдзуми, подняв толстый указательный палец), как и почему все это с Юкико происходило и почему именно с Юкико. Наука эти высоты еще не превзошла и превзойдет, надо думать, не в ближайшие дни. Ибо речь здесь идет о природе времени, а время — это такая материя, в которой любой из нас не менее компетентен, чем самый великий академик. Возможно, гипотеза, предложенная им, Койдзуми Ицке, и не соответствует действительному положению дел в мироздании, но пусть кто-нибудь попробует ее опровергнуть! В частности, совершенно не имеет смысла закатывать пустые глаза, шевелить губами и загибать пальцы. Пустое это дело — пытаться представить себе, как соотносились бесчисленные реальности Юкико с нашей единственной реальностью. Мы имеем здесь дело, вне всякого сомнения, с высшими, нам еще неведомыми проявлениями диалектики природы, человеческий мозг к ним пока не приспособлен, особенно мозг довольно рядового литератора, так что нечего тут напрягаться, а то, не дай бог, пупок развяжется. Надлежит просто принять как данность: Юкико выпало много раз проходить одно и то же. Тут Кен прервал эспера невыдержав. Он осведомился, почему Койдзуми заинтересовался этой историей. Ицке заверил, что это вышло совершенно случайно. Тогда Кен встал и заговорил. Он сказал, что не станет притворяться, будто странные подробности жизни Юкико не произвели на него впечатления. Не собирается он отрицать и того обстоятельства, что гипотеза Койдзуми поражает смелостью и необычностью. Будучи всего лишь довольно рядовым школьником, он, Кен., готов тем не менее дать гарантию, что эта гипотеза вознесет эспера на самую вершину научного Олимпа и усадит его там в аккурат между Эм Ломоносовым и А Эйнштейном. С другой стороны (продолжал Кен, который пришел сюда сегодня, исключительно для того чтобы послушать, как ни странно, Ицке.), тщательное сопоставление всех данных позволяет выработать и гипотезу совершенно иного толка. Койдзуми не станет притворяться, будто странные подробности жизни Юкико Нао нельзя сочинить для поражения приятелей и особенно студенточек. Не будет эспер отрицать и того обстоятельства, что современным криминалистам ничего не стоит изготовить заплесневелую тетрадочку и исписать в ней несколько страничек выцветшими чернилами. И как довольно рядовой, но все же ученик старшей школы, он, Кен, готов дать гарантию, что эта затея вознесет эспера Ицке Койдзуми на какой-нибудь отрог литературного Олимпа и усадит его там в аккурат между Бэ Мюнхгаузеном и Кэ Прутковым. Сказав это, Кен сел, закинув ногу на ногу, и посмотрел на Ицке с наивозможнейшей снисходительностью. Койдзуми несколько раз задумчиво кивнул. Затем он сморщился. И затем он заговорил. — Изложено хорошо и убедительно, — произнес он. — Наличествует здоровая ирония. Неплох и слог. Особенно мне понравилось местечко между Мюнхгаузеном и Прутковым. А? — Ну, это я, конечно, преувеличил, — поспешно сказал Кен. — В пылу полемики, так сказать. Они, конечно, до такой зауми не опускались. — Зауми? — удивился Ицке. — Видно, не знаешь ты, что такое настоящая заумь. Но вам бы все попроще бы Приятели помолчали. Потом Кен сердито буркнул: — Дай сюда дневник. Он перебросил две-три страницы и углубился в чтение. — Чайник поставить? — спросил он. Кен не ответил. — Чайник, говорю, поставить? — Как-то слишком сладко протянул Койдзуми. Тогда Кен захлопнул дневник, бросил его на стол и крепко потер ладонями лицо. — Сядь и послушай, — сказал он коротко, но с необычной для него силой в голосе. Койдзуми Ицке вернулся к столу, и Кен, глядя поверх его головы припухшими от бессонной ночи глазами, начал: «ИНТЕРВЬЮ, ДАННОЕ СКИТАЛЬЦЕМ ПО ВРЕМЕНИ ЮКИКО ПИСАТЕЛЮ И ЖУРНАЛИСТУ КЕНУ. — Скажите, что вы испытываете при воскрешении? — Боль. А потом несколько дней тоску и ужас. — Почему же тоску и ужас? — Потому что всякий раз впереди война, вселенское злодейство, вселенские глупости, и через все это мне неминуемо предстоит пройти. — Неминуемо? Всякий раз? — Да. Это обстоятельства капитальные, они составляют непременный фон каждой жизни. — А вы никогда не пытались их предотвращать? Кого-либо предупреждать, писать письма, выступать где-нибудь? — Было когда-то. Очень давно, тысячу лет назад, должно быть. Помню уже довольно смутно. Нет, ничего не получалось. Приходилось даже кончать самоубийством. Один раз сгнила в концлагере. Три раза меня расстреляли, а однажды убили прямо на улице железными прутьями, минут десять убивали, было очень мучительно. «Ведь ясновидцев — впрочем, как и очевидцев, — во все века сжигали люди на кострах…» А я была в одном лице и ясновидец, и очевидец. Нет, что один человек ничего не может, это я всегда знала, но иногда просто не выдерживала. — Понятно. Это об обстоятельствах, как вы выражаетесь, капитальных. Но в обычных, житейских… Я бы, например, если бы знал заранее, своего отца спас. Просто в тот день не выпустил бы его из дому, запер бы в квартире. — И это бесполезно. Житейские обстоятельства обычно в каждой жизни складываются по-разному. У вас с отцом что случилось? — Попал под грузовик. — Ну, а в другой жизни этот грузовик с вашим отцом не встретился бы. Либо минутой раньше проехал, либо позже, а то и вообще еще за месяц до того разбился бы и пошел в металлолом. — Простите, мы отвлеклись. Значит, в личном плане никого ни о чем нельзя предупредить, удержать от гибельного, предотвратить несчастье? — Бесполезно. — Это, наверное, тяжкое бремя — бессильное знание. — Правда. Порой я ощущаю его как невыносимое. Бывает, очень хочется умереть по-настоящему, как другие… — Но ведь есть и радости в вашем положении! — Да, конечно, и могу заверить, что никто из вас не радуется своим радостям так, как я своим. — Если можно, расскажите подробно. — Не буду я подробно. Все равно вы не поймете. — Вино, любовь, путешествия? — Это наслаждения, а не радости. Наслаждения у нас с вами одни и те же. Радости разные. — Скажите, это не случайно, что вы перед смертью не уничтожили свой дневник? — Нет. И не случайно, как я обставила свою смерть. — Вы хотите сказать… — Мой дневник должен был попасть в руки не к… В прочем неважно. — Благодарю вас. До встречи в нашей следующей жизни».

***

— Как это тебе? — произнес Кен самодовольно. — Чрезвычайно неровный слог, — отозвался Ицке отворачиваясь — Тотчас видно, что не журналист писал. Кен сладко зевнул и вдруг захлопнул рот, стукнув зубами.Так сколько же ей было лет? Почему даты так разнились? Тут до него и дошло, он весь сотрясся. — Знаешь, — произнес он хриплым шепотом, — по мне так лучше к чертям в ад, чем обратно, она ведь… За дверью раздался подозрительный шорох… Ицке промолчал. Может быть, он не расслышал.