резко, безнадёжно

— Пропусти. Яку подталкивает его коленкой и протискивается на место около окошка — Тетсуро сел в начале, так как капитан должен следить за порядком в автобусе, и Кенма сбежал от него в серединку, устраиваясь на одиночное сидение, и вот как пять минут Куроо ноет Каю, сидящему за местами тренеров, что он обречен на одинокую жизнь, как чувствует острую коленку, ловя снисходительную улыбку Нобоюки. Либеро усаживается рядом, поправляя рюкзак на коленках и доставая бутылку с водой из бокового кармана. На нем белая футболка с эмблемой волейбольного клуба старшей школы, на рюкзаке болтается брелок с Армином из «Атаки Титанов», а еще Куроо подмечает милые носки с котятами и чужое недовольное лицо. Складывалось ощущение, что капитан насильно усадил Мориске рядом с собой на первые сидения, и так как народу на тот момент было мало, у Тетсуро остается только Кай в роли свидетеля добровольного нахождения рядышком и под боком. — С чего вдруг? — Прости, Нобоюки, тут у Куроо образовалась компания, на нее нужно перевести все свое внимание. — Будешь бесить, я отсяду. Поднимающийся по ступенькам Ямамото ловит сердечный приступ и привлекает внимание Кенмы, уткнувшегося в новую игрушку, что его бросили, потом шумный доигровщик дергает первогодок, показывая эту семейную картину. Инуока спасает пацана от разъяренного Яку, которого Куроо даже не будет останавливать. И, конечно же, Тетсуро не сдерживает свою прекрасную улыбку. Даже не пытается. Все усаживаются достаточно быстро, распределяются по всему автобусу. Сзади Кенма играет и не реагирует на пытающихся отвлечь его сокомандников, Ямамото просвещает Льва, включая популярные песни девчачьих групп и рассказывая про участниц всю подноготную, не забывая говорить, что их красота не сравнится с ослепительностью менеджера Карасуно. Когда Куроо поворачивается проверить их компашку, то Лев выглядит достаточно увлеченным, чтобы не лезть к Яку (Хайба устроился прямо за ними, и нет, конечно, Куроо не раздражен этим фактом). Каждый раз, когда они выезжают с утра на сборы, то все такие энергичные, громкие и шумные, и необходимо следить, чтобы никто не подскакивал, не прыгал, не бегал, не убился до игр, и им втроем приходится успокаивать младших несколько раз, но в принципе все не так плохо. Тренер Некомата часто посмеивается с их юношеской пылкости. На самом деле, просто одного взгляда Яку хватает, чтобы все сидели и веселились в пределах своих мест. Как только автобус начинает движение, Тетсуро спрашивает: — Правда отсядешь, если что? — Куроо сползает по сидению до момента, когда их глаза оказываются практически на одном уровне — взгляд капитана утыкается в тонкие и светлые брови, расслабленные и не такие хмурые как минутами ранее, когда Яку усаживался рядом. Мориске качает головой. — Да куда я уже денусь. Такое замечание делает улыбку еще шире. Бокуто присылает десятое сообщение за утро — первое пришло в пять утра, потому что Котаро решил встретить Акааши и вместе с ним дойти до автобуса из Академии, и он даже не посчитал глупым, что живет он ближе к школе, чем связующий. Десятое сообщение оказывается тем, где он жалуется, что их автобус плетется слишком медленно, что они не успеют приехать раньше Некомы. Куроо присылает ему фотографию грустной совы с подписью: «Вечно опаздывающие Сычи». В ответ ему кидают: «Вечно наглые котяры» с соответствующей картинкой. Куроо не остается в долгу и бросает «Совы, которых отвергли и оставили с разбитым сердцем», на что Бокуто отвечает гневными смайликами и оправданиями, что никто ему не отказывал, потому что он еще даже не успел признаться — а если не признался, то тебя и не бросали. Поездка идет... хорошо. Куроо делает вид, что он не разочарован. Как только Яку подсел к нему, то он ожидал, что они будут болтать, ведь сидят как и на первом году обучения — на расстоянии жалких пяти-десяти сантиметров, но парень сидит то с телефоном, то с конспектом, на вопросы отвечает кратко, а когда вроде бы освобождается — над его головой сразу же вырастает Лев, переваливается через спинку кресла с вечно улыбающимся лицом и кучей-кучей вопросов. Иногда на Хайбу начинает кричать Ямамото, когда, например, тот снова упоминает, что станет асом их команды, иногда Инуока его хорошо отвлекает разговорами, но у Куроо все равно не получается подгадать момент, чтобы сделать хоть что-то. Он ещё не знает, что конкретно, но что-то точно. В конечном итоге большая часть автобуса болтает, переругивается, шумит и смеется, и он, как капитан, просто вливается в эту атмосферу. В конечном итоге, если он не может что-то сделать с Яку, то у него все еще целая команда, чтобы скрасить его одиночество. Конечно, эта поездка так отличается от той, что была три года назад. Ясное дело. Прошло три года. Но было так славно впервые сесть с Яку на один ряд, на соседнее место, и обсудить с ним их недопонимание и дальнейшее общение. Разработать план о радикальной честности, понять, что они все же могут ужиться вместе в одной команде. Они сидели сзади, никому не интересные, никому не нужные, — первогодки, которые могли за несколько часов обсудить очень многое. Они даже поделили перекус на двоих, — потому что Куроо опоздал и не успел позавтракать, потому что у Яку в рюкзаке всегда спрятаны припасы. Сейчас они стали третьегодками, сейчас они сидят на первых рядах, за тренерами, хотя по идее это необязательно. Сейчас они не перекусывают в автобусе, потому что оба позавтракали, оба не опоздали, и они не обсуждают проблемы, не разговаривают о волнующем. Ведь проблемы изменились, стали другого рода, которые бы Куроо не хотел поднимать здесь — в душном автобусе, залитом солнечным светом, с ощутимым присутствием других людей. Но становится грустно от того, что раньше они были в плохих отношениях и говорили по несколько часов кряду, надеясь, все разрешить, а сейчас — вроде бы стали ближе, а разговаривать о чем-то не могут. Куроо делает вид, что все нормально — что его совершенно не заботит соседнее равнодушие. Как только голос над головой становится слишком громким, Тетсуро поворачивается — мельком скользит по Яку, по его сосредоточенному лицу, нахмуренному взгляду в конспект — и смотрит на Льва, которого игнорирует уже с пятым вопросом о том, хорошо ли у него стал выходить прием. Ностальгическое настроение сразу же исчезает. — Лев, сядь на свое место, пока не вылетел головой вперед, — одергивает его Куроо, когда Хайба слишком сильно перегибается — он, конечно, бы не вывалился со своего места, потому что большая часть его тела все еще находится со стороны своих сидений, да и Инуока рядом пытается его одергивать, но вот только Лев слишком жаждет услышать хоть слово от их прекрасного либеро, у которого запас терпения вполне себе ограничен. Тетсуро замечает дергающуюся от раздражения светлую бровь, когда Лев повторяет свой вопрос. Он решает спасти свою ненаглядную половинку от участи взорваться — прекрасное благородство его души, все для тебя, Яку — и приходит на помощь. — А Карасуно снова будет на этих сборах? — Лев резко поворачивает голову в сторону Куроо, когда чувствует его внимание на себе, вспоминая, что в автобусе есть еще люди. — Да, ты это и так знал. — А Шое будет? — Не вижу причин, по которым этого рыжего не будет. Можешь уточнить у Кенмы, если его не окажется. — А сколько мы сыграем матчей? Куроо хочет дать ему снотворное, чтобы тот проспал оставшийся час пути. Лев задает еще десяток вопросов — в каком они будут кабинете, в каком порядке будут ходить в душ, сколько часов в день будут свободными для тренировок и другие, на которые капитан отвечает достаточно спокойно, стараясь не сорваться на очередные шутки-подколы, потому что они уже на языке кружатся, но большие, детские глаза напоминают ему, что Хайба не со зла и не чтобы вывести его из себя это спрашивает, ему правда интересно и любопытно. После последних двух вопросов, можно ли будет выходить в магазинчик и есть ли вообще магазинчик, Лев все же усаживается на свое место, его огромная голова перестает нависать над Яку, который ни разу не перевернул страницу тетради — Куроо заметил, он все замечает — и начинает делиться с Инуокой разными планами — тот затевает спор на перекус, и Куроо оставляет их в покое. Яку слегка задевает его коленкой, привлекая внимание: — Неплохо справился,— его глаза по-прежнему смотрят в конспект, но в голосе чувствуется благодарность. — Даже на капитана стал похож. — Хэй, я и есть капитан! — Правда, сейчас он чувствует себя довольным, благородным рыцарем. — Я был слишком поражен, что ты не начал его отчитывать, поэтому решил, что время вмешаться. — Куроо придвигается ближе, его грудь практически ложится на чужое предплечье, Яку даже не вздрагивает от неожиданного контакта, что можно считать за успех. Можно ведь? В его тетрадке оказывается история, куча дат, мелких и нарисованных карандашом стрелочек. — Боже, твой конспект сущий ад. Ты здесь хоть что-то понимаешь? — Это не мой, а друга из соседнего класса. Он сказал, что их учитель обращает внимание на причинно-следственные связи, а в тестах четыре таких вопроса и за каждый идет по три-четыре балла. — Яку вздыхает. — Но чем больше смотрю на эти стрелки, тем меньше запоминаю. И почему они все разного цвета? Куроо вглядывается в страницы более пристально — даты выделены в рамочки, дальше идет кратко о событии, затем идет стрелочка на пару рядков ниже, а иногда она огибает пять дат и натыкается на шестое событие, есть какие-то кривые подписи, идущие по диагонали, и Тетсуро различает слова «прочитать подробнее в сборнике 11». Это значит, что до этого было ссылок на целых десять сборников. А это всего лишь история. Мда. В этом мире есть любители странных конспектов, что тут сказать. — Может быть, просто выучишь даты, а там как-нибудь ответишь? — На вопрос Яку сразу же поворачивается и глядит на него своим фирменным взглядом-не-говори-ерунды, и снова отворачивается в сторону тетрадки. Куроо улавливает, что разговор закончен, но он не собирается так просто отдавать внимание, которым завладел, поэтому задает еще один вопрос — надеясь, что он не будет настолько туп, что в качестве ответа сойдет лишь взгляд. — Ладно, эм, сколько ты с собой взял конспектов? На этот вопрос невозможно ответить лишь взглядом, усмехается Куроо. Яку вздыхает. — По истории, литературе. Английский. Эм, еще вроде бы японский, но Сугавара обещал привезти свои записи, поэтому, может быть, я все же выложил свою тетрадку. Еще я взял физику. Все остальное оставил на потом, — Куроо лишь кивает на имя светлого связующего из Карасуно, потому что он был достаточно приятным малым и Яку упоминал, что на прошлых сборах они часто пересекались и разговаривали. Но в его голове сразу же выстраивается мостик связи и с Нишиноей — о котором они так и не поговорили. А надо бы. Но да, ладно, не в автобусе, набитом фанатами игр с Карасуно и их безбашенными идеями. Может быть по приезду? Куроо успеет до этого времени созреть на разговоры о серьезных вещах? — Собираешься ночами учиться? — уточняет он, все еще смотря в адский конспект. — Когда выдастся возможность. Я не буду сильно фанатичен в плане учебы на этих сборах. Куроо мягко усмехается: — Именно поэтому ты взял пять тетрадей с конспектами. Правильно, мог ведь притащить их все пятнадцать, понимаю. Яку закатывает глаза, резко захлопывая несчастную тетрадь и слегка поворачиваясь к Тетсуро — его волосы не меняют длину с первого года учебы, такие же вечно короткие и сползающие на лоб, но не мешающие глазам, Куроо позволяет себе на короткий миг полюбоваться, прежде чем вернуться к беседе и услышать чужой недовольный голос: — Ты помнишь, сколько у нас тестов по возвращению? Тебе напомнить расписание пробников? Ты говорил, что по паре предметов можно попросить помощь у Акааши, но что-то я не заметил фразы: «я договорился позаниматься во вторник, встречаемся в час», — Куроо собирается оправдаться, объяснить, что у Акааши он только спросит вот на днях, но Мориске останавливает его от малейшего звука хмурым взглядом и новым потоком слов. — У нас должно быть разделено время для клубной деятельности и для учебы, и так как я понимаю, что в летнем лагере мы будем прыгать, бегать и веселиться днями на пролет, а еще играть и — о, неужели, представляешь — тренироваться, то время в автобусе может быть потрачено с большей пользой, как думаешь? Чутье практически улавливает: «с большей пользой, чем за беседами с тобой». Но Куроо не понимает. Он серьезно задумывается: у него никогда не получалось учиться в транспорте, просмотренные конспекты просто высасывали силы, мозг не запоминал ничего конкретного, а чувства перескакивали с концентрации и запоминании материала на качку автобуса, на тошнотворный запах пота (не от него, конечно, нет) или на приятное дуновение из открытого окна. И, когда он с командой, то скорее полностью уходит в волейбол — на игры, совместные комбинации, на общие шутки, на то, чтобы максимально много смеяться со всего подряд, чтобы при закрытии глаз Тетсуро вспоминал этих ребят, как будто бы никогда не расставался с ними. Учеба была важна, была интересна — какая-то ее часть, не включающая в себя вечные тесты и проверки — но играть в волейбол, общаться... было таким же важным. Возможно, дело в том, что у него не получалось смотреть далеко в будущее, строить планы на ближайшие пять лет. [потому что на первом году обучения он не видел себя рядом с Яку] [потому что он считал, что будет в аду, если тот рядом] Поэтому о тестах он вспомнит после сборов — там будет целая неделька, чтобы собраться и подготовиться, заставить себя сидеть над учебниками три часа в день и затем дать телу потребность прикоснуться к мячу. Яку выгибает бровь и уже готовится снова начать поток нотаций о важности подготовки заранее, как Куроо решает прервать его своим новым способом, ведь он уже знает, как заставить того замолчать — наклоняется совсем близко, чтобы их лица практически касались друг друга, и шепчет, совсем тихо, чтобы Инуока и Лев не услышали: — Ну, у меня есть парочку вариантов, чем бы мы могли заняться в автобусе, — правильный акцент, и Яку вспыхивает пониманием, его уши моментально розовеют. — Особенно, если бы сидели позади всех. Они переглядываются — Яку встревоженно, словно Куроо мог не сдержаться и правда его поцеловать, но вообще-то он реально мог это сделать, если бы рациональная часть его мозга не пульсировала, не останавливала его так настойчиво, он бы позволил себе коснуться его губ своими, быстро и легко, он бы сплел их руки и оставил бы на коленях, он бы шептал ему всякие милые вещи всю поездку, или скаламбурил бы с историческими фактами. Но Тетсуро отвечает на его взгляд насмешливо — да, он помнит, что существуют границы, что нельзя всё выставлять на обозрение команды, не сейчас, что нельзя позволять себе слишком много. Поэтому, конечно же, ничего такого бы не было. Ну, возможно, кроме милых вещей — если их прошептать, никто и не услышит, правда? — Надо было тебя поцеловать на первом году обучения, там мы сидели далеко позади и никто на нас не смотрел. Куроо практически видит это — после радикальной честности, после разделенных бутербродов, наклониться и поцеловать его было бы так легко, они были так юны и впереди было столько прекрасного времени вместе. Вместо этого у них лишь год — уже ближе к половине, чертовски мало. Яку краснеет еще больше. Капитан замечает: парень мог бы отодвинуться на пару миллиметров назад, вжаться в спинку, но он не двигается, лишь глядит в ответ своими невозможными глазами и даже не предпринимает попыток ударить его. И это, скорее всего, хороший знак. — Ты сейчас про тот раз, когда мы впервые нормально поговорили? И спустя секунду оба прыскают от смеха — Куроо надеется, что Яку тоже вспоминает их странное и немного напряженное начало, когда они и двух слов без перебранки сказать не могли, а, например, не смеется над тем, что Тетсуро такой дебил. Капитан все же возвращается на свое место, отодвигается от Мориске, переставая соприкасаться с ним плечом и локтем. Он ждет, что Яку снова откроет тетрадку, снова погрузиться в учебу с головой, пока они не доедут до лагеря — где он переключит свое внимание на тренировки, Льва, Карасуно и общению с людьми, с которыми Куроо встречается только на корте. У него самого есть только полчаса, чтобы понять, как сделать неделю сборов лучше, чем первые три дня, как сделать так, чтобы за это время связь между ними крепла, выстраивалась, а не показывала, насколько же они далеки друг от друга. Но Яку не открывает конспект, он наклоняется к рюкзаку — острые лопатки, натягивающие белую футболку, линия позвонков ближе к пояснице выглядывает из под ткани, Куроо цепляется взглядом — и вместо того, чтобы достать оттуда кучу тетрадей с ручками и карандашами, он вытягивает упаковку сэндвичей и два онигири. Когда он выпрямляется, то легким движением отправляет капитану на коленки одно онигири в прозрачной упаковке — с лососем, с рыбкой, как любит Куроо — и затем ставит между ними открытую упаковку с нарезанными сэндвичами. — Время перекусить, — говорит Яку, слегка улыбаясь, и отворачивается к окну. Куроо остаётся смотреть на все еще розоватое ушко, слегка закрытое короткими светлыми прядками и на сэндвичи, которые отдают ностальгией и выглядят, как вырезанные из воспоминаний. Лев сзади рассказывает о своей старшей сестре, Ямамото не верит ни единому его слову про ее красоту и про ее существование тоже, и затем они начинают переругиваться о красоте менеджера Карасуно — темноволосой, с томным взглядом, с родинкой около губ, которую Куроо тоже считает красивой (тут глупо было бы это отрицать, она прекрасна) — и после слов Льва: «да она же не такая уж красивая», Такетору резко вскакивает со своего места с громким криком «ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ!». Куроо коротко кидает: «Сядь», и Ямамото садится, продолжая перечислять, что Шимидзу Киеко-сан само совершенство, а ее голос создан ангелами, чтобы она была спасением для таких пропащих и недостойных ее людей, что она сам свет, сама жизнь, одно ее слово и— Вмешивается Инуока, говоря, что второй менеджер Карасуно более милая и светлая. Она невысокого роста, со светлым каре и ясными глазами, он и Шибаями от нее глаз оторвать не могли на прошлых выездных тренировках. Куроо вздыхает, слушая, как задыхается от возмущения Ямамото, и дожевывая последний кусочек сэндвича, который ему достался — Яку успел слопать на целых три больше, но он, конечно же, не будет указывать на это вслух. Через пару минут оживленной беседы Лев резко оказывается над их головами, пытаясь призвать капитана к тому, чтобы уладить их спор — который начал выходить из под контроля на моменте, когда Такетору услышал, как его ненаглядную называют «ничего необычного» (это был Кенма, которого оторвали от игры, задавая вопрос, и Тетсуро ставил свою любовь к волейболу на то, что он даже не уловил вопроса, а если и уловил, то это всё ещё был Кенма, которого больше волновал рыжеволосый коротышка и его манера игры, нежели разглядывание чужих менеджеров), и теперь их ас продолжал список самых великолепных сторон Киеко-сан, начиная с удивительного цвета ее волос, с того, как они идеально развивается на ветру... когда Хайба нагло прерывает его восторженные (и изрядно приукрашенные) описания — Ямамото только дошел до глаз, до глубины цвета — и спрашивает мнение Куроо: — А вы, Куроо-сан, кого из них считаете красивыми? Яку-сан, а вы? Такетору резко вмешивается, не давая ни одному из них ответить: — Если ты спровоцируешь между ними ссору своими вопросами, я помогу Яку-сану закопать твой труп, — говорит он со своего места, достаточно громко, чтобы весь автобус услышал, и когда парень осознает этот факт — сразу же прячется за высокую спинку сидения и моментально притихает. Его спасает только то, что во время поездки в автобусе запрещено перемещаться по салону. И, возможно, то, что Яку пришлось бы перелезать через Куроо для дальнейших действий. Но либеро немного привстает со своего места, глазами в две секунды отыскивая место смертника — Инуока и Шибаяма указывают пальцами, сразу же сдавая своего товарища по несчастным шуткам, а Лев резко отодвигается к окну, практически вжимаясь в него, чтобы не попасть под гневный взгляд: — Ямамото. Куроо поворачивает слегка голову, привставая над сиденьем, чтобы увидеть картину целиком — желтый ирокез виновата поднимается, опуская глаза и нос ниже, но, на самом деле, не ощущая, ни капли вины и стыда, потому что Ямамото в этом плане пошел, видимо, в Куроо: как Тетсуро не мог не шутить про рост на первом году, так и этот, даже получая подзатыльники, не устает делать из них родителей команды. Тихим, угрожающим голосом Яку выдает: — По приезду так тебя загоняю, что ты даже имя своей ненаглядной не вспомнишь, а шутки тем более сказать не сможешь, ясно? Вот так воспитывают детей. Куроо покачивает головой в согласии, а потом присоединяется к общему смеху — кроме Кенмы в наушниках, который двигает пальцами с поражающей скоростью — и подтруниванием над Ямамото. Ямамото усаживается и начинает судорожно нашептывать остальным какие-то фразочки-шутейки, и Куроо радуется, что им не дано слышать его — иначе чувствует его душа, продолжились бы наставления Яку о нормальном поведении и общении. Как будто бы он не привык к этим шуткам за два года общения с Куроо. Резко оживает телефон. Вибрирует. И еще раз. И вот снова. С разницей в одну секунду. Куроо автоматически закатывает глаза на новый звук, но уже открывает диалоговое окно. — Бокуто? — Уточняет Яку, когда телефон вибрирует в шестой раз. Куроо кивает. «Мы увидимся через полчаса, брооооо» «ТРЕНИРОВКИ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ, В СИЛЕ???» «конечно В СИЛЕ, че я спрашиваю» «Знаешь что, знаешь что» «Нам нужен тот высокий в очках из Карасуно» «НА БЛОК» «Да нет???» Куроо улавливает движение — Яку на секунду замирает на нем взглядом, а затем начинает отворачиваться к окну, но хотя бы не тянется снова открывать свои занудные исторические конспекты со стрелочками на все страницы — и его мозг реагирует. Или это сердце. Но у него на подкорке желание вернуть внимание себе, продолжить диалог и, прежде чем написать ответ Бокуто, капитан делится смыслом сообщений: — Он хочет на наши вечерние тренировки затащить очкарика из Карасуно, — и Мориске снова возвращается к нему. Сначала взглядом — от ясной зелени за окном на Куроо, затем поворотом головы и лёгким разворотом корпуса. У Яку на лице легкая заинтересованность и никакого желания отворачиваться снова, поэтому мозг — или сердце, или нервы, или чувства, но что-то из этого всего — успокаивается. — Суга говорил, что тот не особо заинтересован в дополнительных тренировках, поэтому его согласие под вопросом. Куроо быстро печатает: «Затащим. Если понадобиться, то СИЛОЙ», и убирает телефон, полностью сосредотачиваясь на Яку, который за эту секунду быстрого тыканья по буквам никуда не собирался и ни от кого не отворачивался. Тетсуро слегка улыбается, продолжая разговор: — Тогда увидим. Но у него есть потенциал в блоке. В отличие от некоторых, чьи руки хуже решето, — Куроо легким кивком указывает на задний ряд, надеясь, что Яку поймет о ком речь, и судя по усталому взгляду в ответ, тот понимает. — Этим тоже займёмся, — Яку начинает погружаться в планы тренировок и в каких промежутках он собирается обучать Льва и Шибаяму приемам. В такие моменты Куроо ощущает себя наравне с тренерами, когда они третьегодками начинают обсуждать игры, матчи, кого лучше поставить, а кого чему учить и как лучше будет поступить в том или ином случае — Некомата улыбается их инициативности, всегда слушает и иногда поправляет, а за дополнительными тренировками наблюдает, давая мелкие советы, но потом с удовольствием идет напаивать молодых тренеров других школ. И до Тетсуро чуть поздновато — когда им ехать остается десять минут, когда они практически приближаются к летнему лагерю и одной неделе, которую нельзя, ни в коем случае, нельзя пропустить так легко, как те три дня сборов — реально чуть поздно, но до него доходит: они снова разделены своими собственными делами. У Куроо с первого года обучения выработалась привычка проводить вечера с Бокуто, закрываться с ним в зале и играть-играть-играть. Пусть потом и появился — его затащили — Акааши, но играть стало только интереснее. Сейчас в планах втянуть на эти вечерние тренировки блондинчика из Карасуно. И даже сейчас его план: заставить Кенму постоять со Львом на пасах, показать пару движений на блоке, а потом отдать Льва другим, и идти играть в свое удовольствие с Бокуто и Акааши, и с теми, кто еще только появится. И это слегка эгоистично по сравнению с планами того же Яку. У Яку планы другие и единственные: Лев. Заставлять его отрабатывать прием до поздней ночи, в перерывах отправлять к Кенме, чтобы они сработались в плане атаки. Его лагерь, как и последние месяцы, будут зациклены на Льве, на том, что им предстоит в нем исправить, чему обучить. Мориске делится, что собирается в свободное время сидеть за конспектами или общаться с другими командами. Куроо боится спрашивать про его отношения со вторым связующим из Карасуно и с их либеро. Боится узнать, что и там тоже есть какие-то планы. Что другие команды — это именно Карасуно. Такими темпами, их день будет разделен следующим образом: завтрак (вместе с командой), утренние тренировки (снова вместе в рамках команды), обед (вместе в рамках команды), вечерние тренировочные матчи (аналогично), и затем вечерние дополнительные и еще более дополнительные тренировки (раздельно, каждый в своей компании) и потом ночь. Итого, подсчитывает чутье: ноль раз наедине. Тетсуро думает, каковы шансы урвать между делами в этом распорядке несколько секунд. Он понимает, что, может быть, Яку это не нужно. Какая-то его часть никогда об этом не забывает, ноет на глубине чувств, посылает легкими волнами импульсы едва ощутимой боли. Это логично: они на сборах, мысли сконцентрированы на играх и на учебе, и только потом на Куроо. У Куроо тоже не то, чтобы приоритеты расставлены иначе: тренировки и потом Яку. Или тренировки-Яку. Возможно, они наравне. Возможно, если у него будет тренировка с Бокуто, но на пороге зала появится Яку и позовет его прогуляться, Куроо вылетит из зала с такой скоростью, что Акааши даже не успеет отдать пас своему асу. Но, возможно, Яку хочется тренировать Льва, может быть, ему хочется разговаривать с Сугаварой и Нишиноей, может быть, ему с ними комфортнее, чем с Куроо — который становится мрачнее с каждой мыслей, которая рождается в его голове с разницей в секунду, который так погружается в эти думы, что перестает замечать, как Яку рассказывает об успехах Шибаямы и предлагает вывести его на паре игр в основной состав, его слова утекают вместе с потоком разных «может быть» и «а если». Мысли скачут с «Он бы сказал, если бы хотел больше внимания и больше разговоров» и «Он бы сказал, если бы не хотел больше никаких отношений, кроме командных» до «Он никогда не начинает говорить первым». — Куроо, мы приехали, выходи, — острая коленка, врезавшаяся в его бедро, возвращает его в реальность — за окном Шинзен, школьные пустые классы с отодвинутыми к окнам партам, лестницы на подъем и пару склонов около спортивных залов, зеленая листва деревьев и голубизна чистого неба, а перед глазами Яку с нахмуренными бровями, сжатыми в тонкую полоску губами, с вопросами в светло-шоколадных глазах и готовностью выйти. Интересно, когда он понял, что Тетсуро не слушает. За спиной возникает копошение, начинают выходить ребята, чья-то сумка практически задевает затылок Куроо, и он полностью возвращается. Отмирает, берет сумку из под сидения, встает со своего места, в последний раз улыбается Яку — он надеется, что улыбка получилась нормальной, собственной, уверенной и сногсшибательной, но почему-то в едва различимом отражении окна находит свое лицо вымученным и жалким — а затем проходит перед Кенмой, который убирает приставку в карман шорт, и поднимает красные глаза на лучшего друга. — Как успехи? — Я практически убил последнего босса, но у меня села зарядка, — грустно вздыхает Козуме и устало тянется следом. На улице жарко, самый полдень, солнце ударяет по плечам и голове, стоит только выйти из автобуса, но желание сбежать в тенек не мешает Куроо криво сфоткать здание школы и затем себя на фоне этой школы, отправляя Бокуто — потому что он приехал первым и это удел победителей отправлять фотографии своей победы. Их встречают Огано, Нагури и Гора из Убугавы, сразу же вручают листок с распределением по корпусам и кабинетам, маршрут до спортзала и расписание матчей. Начало через два часа, когда приедет и Фукуродани, и Карасуно. — Ну всё как обычно, короче, — наконец выдает капитан Шинзен, и Куроо пожимает ему руку. Как никак, а три года вместе тусуются каждое лето и осень, разберутся. Кенма за время фотосессии и общения с капитанами успевает облюбовать себе тень неподалеку и остается ждать его в маленьком мирке, куда не вмешиваются прямые солнечные лучи, — он снова погружен в игрушку, только теперь на телефоне, опустив голову и прячась от мира. Куроо подходит к нему в два шага, закидывает руку на плечо, тем самым прерывая чужой ритм в игре — «GAME OVER» высвечивается на экране, и Козуме слегка вздыхает. — Сделал свои капитанские дела? — спрашивает Кенма, когда они начинают двигаться в сторону входа в школу, куда уже убежали Ямамото и Инуока, а за ними спокойным шагом пошел Кай. — Я делаю их каждую секунду каждого дня. Я не перестаю быть капитаном ни на миг. — Слишком пафосно, Тетсу. Куроо отвечает «ну а как иначе», и, пока они идут дальше, пересказывает спор, возникший в автобусе по пути, о менеджерах Карасуно, который Кенма все же слушал вполуха, и как Ямамото сцепились с Инуокой, который был за второго менеджера, и со Львом, который не видел в обеих ничего такого. Друг слушает его рассказ, не показывая, как обычно, сильной заинтересованности, но при этом вслушиваясь в каждое слово сосредоточенно, словно они обсуждают важнейшие мировые вопросы и Тетсуро после своей речи обязан спросить у него мнение касательно выбранного решения, и Козуме должен был дать такой же высокий и мудрый ответ. Кенма все же уточняет, что когда ему задали вопрос, то он не смог вспомнить внешность ни одной из менеджеров Карасуно детальнее, потому что никогда не смотрел на их лица. — Это из-за того, что ты вечно в телефоне сидишь, а в матчах смотришь на соперников, — тон выходит таким, словно Куроо этим недоволен и бурчит, как старый дед, но на деле ему просто смешно, потому что Кенма и девушки — в его представлении параллельные линии, и если эти линии пересекутся, то все математические теоремы придется передоказывать. А это приведет мир в хаос. Кенма кивает, соглашаясь, и потом повисает пару секунду тишины, которую первым нарушает связующий: — А ты кого выбрал, Куроо? — Никого, меня не успели спросить, — хотя вернее было бы заметить, что спросить-то его успели, а вот ответить помешал Ямамото со своими шуточками и то, как вмешался Яку. Интересно, хотел ли Яку услышать, выбрал ли Куроо кого-нибудь из них. — Ясно, — друг отводит взгляд в сторону, его глаза бегают по коридору, по новой обстановке и резко прыгают к потолку. Куроо с вопросом и ожиданием смотрит на него, но ответа не следует и они возвращаются к новой игре, новость о которой вышла день назад и которая будет запущена в продажу через неделю после конца их сборов — а следовательно будет нужно выйти и купить ее. Кенма снова удивляет его, когда они практически доходят до кабинета, где будут жить эту неделю — слышен шум и разговоры, чьи-то сумки падают на пол с глухим хлопком, остается один поворот, пройти пустующий класс и лестничную площадку, и они окажутся в очередном хаосе их сокомандников — и парень начинает свой вопрос: — А если, — легкая пауза, и по тому, как он снова отводит взгляд, прежде чем сконцентрировать светло-желтые глаза, с черными зрачками, которые сейчас так цепляли, словно пытались поймать какую-то едва различимую деталь, Кенма походил на кота, готовящегося к атаке, когда словит резкое движением в свою сторону, и Куроо понимает на внутренней интуиции, что вопрос уже не про игру и не про то, чего бы хотелось поесть, и это настораживает. Кенма никогда его не настораживал. — А если бы тебя заставили выбирать между менеджерами из Карасуно, кого бы ты выбрал? Чутьё, вернувшееся из отпуска, распаковавшее вещички, основательно включается: что-то не так. Нет, не может быть, чтобы было что-то не так. Это ведь Козуме. Козуме Кенма, который интересуется играми на приставке, играми на компьютере, всякими новыми стратегиями на корте, интересными противниками, новыми миссиями, а не девушками, отношениями и всякой романтикой. Кенма только что сказал, что он даже лиц менеджеров не помнит, этих менеджеров Карасуно — да и других тоже, ведь у Фукуродани тоже девчонки и тоже красивые и классные. Что Куроо должен ему ответить? Что ему обе кажутся милыми, но его сердце отдано агрессивному и мелкому либеро, который сейчас отчитывает Льва так громко, что по пустым коридорам доносятся до них отголоски фраз? Или Кенма хочет знать— что он может хотеть знать? Куроо сдается. Его расшевелившиеся мозги подкидывают ему лучший — в данный момент безопасный и надежный — ответ. Он пожимает плечами, быстрым, слегка резковатым движением. — Ты знаешь, что мне нравятся девушки с темными и длинными волосами, поэтому выбор очевиден. Пусть у их менеджера они и не такие уж длинные. При этом в его голове всплывает Яку. Яку, у которого волосы короче любого девичьего каре. Яку, у которого волосы светлые, нежно-русые, на ярком солнце практически белые. Яку, у которого совсем не женские мышцы на ногах, икрах и руках. Выбор не самый очевидный, но словно вообще не выбор. — Ясно. Кенма продолжает смотреть своим кошачьим, цепляющим взглядом, выискивая и пытаясь заглянуть в темную глубину чужих чувств. Чутьё еще раз настойчиво повторяет: что-то не так. Куроо готов биться головой об стену. Итак: ему нужно за один день — потому что иначе пройдет второй и третий день, а за ним и неделя, и времени не будет ни на что конкретное, времени вообще словно как будто нет — придумать, как бы проводить больше времени с Яку, и подумать, нужно ли всё-таки это делать. Найти способ затащить очкарика на дополнительные тренировки и показать ему всю прелесть блока. И теперь добавился Кенма с его изучающим и всезнающим взглядом — если он не знает, то узнает, но что именно в его голове и что он хочет так знать, было бы неплохо понять прежде, чем Куроо во что-то влипнет. Но Кенма — это же Кенма. С ним легче всего. Просто завести разговор, просто спросить... Но Тетсуро Куроо, как мудрый капитан команды, решает разбираться с проблема поочередно. То есть, никак. То есть, нет, конечно нет. Куроо начнет с ними разбираться немедленно. ........ Но проходит четыре часа. И за это время его проблемы становятся серьезнее первых накиданных мыслей. Четыре часа. Время тренировок и появление новых проблем, какая прелесть. Если бы всё было просто, то это явно не про Куроо. Изначально проблем было так мало – всего три: Лев, Нишиноя и помощь своему влюбленному бро. Четыре – добавился Кенма. Но почему-то Куроо словно подсознательно считает такое количество минимальным. И идет добирать до красивого числа. Конечно, не все начинает происходить прям сразу же — они располагаются в комнатах, кидают свои сумки, обедают и ждут остальных. Потом приезжает Бокуто, за ним тенью следует Акааши, который беседует с Конохой, — и Куроо идет на встречу со своим братаном, они шумно здороваются и обнимаются. На Бокуто ярко-желтая футболка, ухмылка во все лицо и «о-хо-хо» выходит таким энергичным, что даже Куроо чувствует дурацкий прилив сил. Идут готовить спортзал к играм и тренировкам — обычные и рутинные вещи: натянуть сетки, достать мячи, покидать их по корзинам, достать доски и все то, что Куроо делает все года игр в волейбол. Бокуто обливает его водой из шланга, за что получает водную карму в виде вылитого на его топорщащуюся голову ведра с ледяной водичкой. В конечном итоге недовольный Акааши отправляет их переодеваться в сухое — «тренировки еще не начались, а вы ведете себя, как малые дети, Бокуто-сан, и да, Куроо-сан, к вам это тоже относится». Когда приезжает Карасуно — Куроо и Бокуто уже успели переодеться, пробежать по футбольному полю, вспотеть и принять душ, а потом снова сменить футболки, и Куроо даже успел два раза увидеть спокойное и мирное лицо Яку — их выходит встречать большая часть Некомы, словно своих дальних родственников, по которым скучаешь за время их отсутствия. Даже Кенма соглашается выползти из тенька поприветствовать своего друга — рыжий прыгает к нему и сразу же утягивает в разговор, Кенма кивает и отвечает, а Куроо гордится его прогрессом в плане социализации — и не нужно уточнять, что если бы не этот коротышка и его желание говорить с Кенмой, то у них и не было бы общения. Главное, что общение есть. Контакт налажен, интерес есть — и на том спасибо. У Кенмы новый друг. И всё хорошо, всё в порядке: тренер расписывает им правила матчей, штрафных кругов и какие-то мелочи, после чего они наконец-то начинают играть. Выход на корт, расстановка, воздух, жар от стен — всё так знакомо, что Куроо наслаждается этим мгновением, забывая обо всех проблемах, обо всех мыслях, концентрируясь только на том, как колеблется сетка от ветерка, как все замирают перед свистком, как подающий крутит мяч в руках, как скрипят кроссовки на паркете, как за его спиной хорошая, сыгранная команда [ну и Лев], как много предстоит сегодня сыграть. Появляется приятное чувство знакомого предвкушения от любых игр, которое наполняет Куроо при каждой игре. Это знакомое чувство ощущается, как зона комфорта — изведанное вдоль и поперек место, фиксированное во времени и пространстве, где требуется только играть, дышать, двигаться, думать и следить за мячом. Никаких проблем, отношений, влюбленностей, лишних чувств. Только команда, игра, мяч, либеро-Яку. Но проблемы медленно формируются даже в такой комфортной и знакомой среде. Они ненавязчиво подходят всё ближе и ближе, пока не оказываются прямо за идеально-белой полосой площадки, пока ты не ощущаешь их взгляд затылком. И тогда приходится обращать на это внимание чуть пристальнее. Первая проблема, которую Куроо не ожидал, но она сразу же бросается в глаза, при первом же матче, — в Карасуно максимально напряженные отношения. Еще хуже, чем когда в прошлый раз на одном из матчей десятый номер врезался в диагонального. Они разобщены и двигаются не то что в разных ритмах, а просто непонятно как. Связующий — их гениальный связующий, которого тренер называл дьяволом во плоти, а Кенма говорил, что ему никогда не достичь такой точности пасов, как у этого девятого номера, кохай Ойкавы Тоору, Король Площадки — делает пасы так, что они не доходят до атакующих или перелетают далеко за пределы сетки — хуже, чем делает их сам Куроо. И если бы на этом все. Их атака становится такой хаотичной, стоит мячу оказаться на их стороне сетки. Множество движений, путающих всех и вся — и соперников, и видимо, саму Карасуно — и в итоге никто не ударяет по мячу и тот падает под удивленные взгляды игроков. Они проигрывают сет за сетом, против всех команд — удивительно, не правда ли — и после каждого проигрыша отправляются на штрафные забеги по склону с такими лицами, словно этого и ожидали, словно только так и хотели и никак иначе. Куроо хочет посмеяться над ними, или оплакать их, или приободрить их. Но тренер Некомата с улыбкой отвечает на недоумение команды, что всё не так просто: да, может быть, ничего не выйдет, ничего не получится, но то, что они видели, — это не проигрыш, это часть развития. Развития, которое дает им возможность пробовать новое, толкает их вперед, на вершину возможностей, чтобы узнать, где же их предел. И Куроо начинает ждать, когда же Карасуно выкинет что-то такое, что заставит его задохнуться от удивления, — ох уж эти крылатые, вечно выдумывающие что-нибудь вороны. И, да, вроде бы Карасуно и ее внутренние терки — не его проблема. Это ведь не его команда. Но Куроо не может не наблюдать за ними. Их длинноволосый ас пытается пробивать подачи в прыжке, что раньше за ним не наблюдалось. Их рыжая и яркая приманка бегает по корту, редко бьет, но как-то незаметно наблюдает за игрой. Их связующий сосредоточено отправляет пасы один за другим — странные, резкие пасы, разрезающие пространство, которые падают идеально вниз при достижении верхней, только ему понятной точки, словно теряя импульс, — Куроо даже присвистывает, когда наблюдает за этим со стороны. Акааши дает свою оценку связующего: «Это ненормальные пасы». Второй связующий Карасуно — Сугавара со светлыми волосами, с приятной улыбкой, с которым Яку здоровается и разговаривает между матчами и наказаниями (за четыре часа это происходит около шести раз, что по меркам Куроо, с которым они переругивались только во время матча, достаточно много) — тренируется в атаке, на одном матче связующий посылает ему мяч и тот пробивает, не так легко и уверенно, но пробивает. Дайчи и еще несколько человек стараются повторить синхронную атаку. Веснушчатый паренек тренирует планерную подачу в прыжке. И все они такие молодцы, все напоминают, что можно развиваться, пробовать новое, — когда, как не во время старшей школы. Карасуно этим восхищает — им предстоит тяжелый труд над тем, чтобы объединить новые навыки вместе, скомбинировать их, но то, как они прут вперед, как не сдаются, поражает. А потом Куроо понимает, в чем его главная проблема, касательно Карасуно. Или просто сам себе ее находит. Очкарик — которого Бокуто очень хочет видеть на вечерних тренировках, и Куроо говорил ему, пусть тогда подходит сам, на что Котаро посвятил его в то, что этот блондин ни на одну его фразу не реагирует, просто проходит мимо, а иногда был в наушниках, и вообще, кто мастер в общении и уговаривании людей, ну, Куроо-о-о-о — не рвется к дополнительным тренировкам, новым навыкам и явно не желает тратить время, чтобы развиваться. Он пробивает атаки, ставит блоки, пропускает мячи, и его лицо не меняется — вечно холодно-раздраженное, словно его заставили здесь находиться. Куроо вздыхает. Он ожидал, что ему нужно просто как-то затащить блондина к ним на тренировку — надавить, приманить, пообещать дать бесценные советы, просто взять за руки с Бокуто по обе стороны и утащить его. А тут получается, что ему практически придется втянуть его в процесс игры, подтолкнуть к развитию и желанию играть — разве тем самым, капитан Некомы не окажет несомненную услугу Карасуно, то есть, команде вечных противников? Нда. В конечном итоге, Тсукишима игнорирует и его тоже. Он кивает в приветствии, но потом перестает замечать. Куроо пытался уже два раза — «Не хочешь начать играть более серьезно, могу даже показать, что нужно делать» и «Ты и я в блоке на вечерней тренировки, чтобы заткнуть ухмыляющегося Сыча» — и блондин вот просто брал и проходил мимо, словно даже не слышал их, а Куроо был бесподобен, — в общем, с ним придется разбираться ближе к дополнительным тренировкам. Может быть, такого гордого легко взять на слабо — все же Куроо замечал, что в нем иногда проскакивает быстрой искрой раздражение от неудачи. Слабая и сразу же гасимая, но есть. Возможно, будь они с Бокуто с двух сторон и нашептывать, как бесы, то затянуть его фразочками наподобие «Неужели, ты такой неудачник» будет делом одной минуты. Но и вторая проблема оказывается также связанной с Карасуно. [какое совпадение, кто же мог подумать] Точнее, с Карасуно и Яку. Еще точнее: Нишиноя и Яку. Одна команда, а сколько проблем. Еще на прошлых трехдневных сборах Куроо не мог не заметить, что у либеро черно-оранжевой команды проблемы с верхним приемом и он почему-то отчаянно хочет ему научиться — ладно, причину, может быть, нельзя обозвать «почему-то», Куроо прекрасно понимает его желание закрыть слабое место в приеме, но от этого знания сам факт развития событий не становится приятнее. Он ходит между Сугаварой — связующим, который отлично знает и выполняет верхний прием, потому что он связующий, это его основной способ касания мяча — и Яку, который знает всё, что касается приемов и делает их идеально. И ладно. Да. Ладно, нормально. Как и тогда, Тетсуро считает, что нет ничего такого в помощи вечным противникам, — не ему отчитывать Яку, когда он хочет затащить на свои тренировки скучающего и безынициативного блокирующего. Но Нишиноя… делает так, что Яку улыбается и смеется. Он подскакивает к нему, зовет с собой, легко утягивает в уголок или на разминку, или попить воды, или просто поговорить при свежем воздухе, так еще и активно касается — то обнимет, то на плечо руку закинет, то практически приблизится близко-близко и что-то рассказывает-говорит-шепчет. Куроо в такие моменты ощущает, как пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются. Часто рядом с двумя либеро даже не оказывается Сугавары — подсчеты Куроо таковы, что если со вторым номером Карасуно, Яку за четыре часа говорил раз шесть, то с Нишиноей Куроо видел их чаще пятнадцати и дальше он не стал считать. Тетсуро понимает, что возможно, надо было поднять тему Нишинои чуть раньше — когда они были на свидании, когда ехали на сборы, просто в какой-то момент из разряда: «Яку, я все понимаю, но, пожалуйста, объясни мне, что мне сделать, чтобы ты улыбался так только мне, и что такого особенного в Нишинои, что с ним все легко и просто, а у нас запутанно было с самого начала?». Но он этого не сделал. Потому что забывал о либеро в оранжевом, потому что не хотел портить моменты, — причин куча, и всё это в прошлом. Да и он особо не имел прав так говорить. Он же не ревнует. Не злится. Ему не на что злиться. И ревновать не на что. И некого. Но сейчас он пьет воду после штрафного забега по склонам — чертов Бокуто сегодня в очень хорошей форме, а Акааши поддерживает его настроение и не дает ему ни миг засомневаться в себе, и даже улыбнулся Бокуто, от чего тот словил сердечный приступ прямо после атаки — и наблюдает за тем, как Яку разговаривает с Нобоюки, как рядом с ними Шибояма, который слушает свои косяки в прошедшем матче, и как Мориске даже не смотрит в сторону своего капитана. А Куроо вообще-то уже минуту на него любуется. Или злится. Или все вместе. Потому что Яку все еще не смотрит, а только поворачивает и двигается в противоположную сторону — там в углу Рюноске Танака и Нишиноя, также сидят после штрафных забегов, и к ним потом подходят Сугавара и Асахи, подтягивается Акааши, и они о чем-то болтают. Мирный и прекрасный уголок, в котором закончились места и туда не войти так просто. — Нас с тобой променяли на новую компанию, — Бокуто наваливается сверху, потный и горячий, обнимая с такой силой, что Куроо приходится спихивать его локтями. Тот не отлипает, и после нескольких секунд битвы Тетсуро позволяет другу повиснуть на нем, принимая поражение. — Неужели иногда Акааши от тебя устает? — Никогда. Куроо хочется сказать, что от Бокуто можно устать за пару минут — именно поэтому они общаются три года, да — и у Акааши такие шансы даже возрастают, потому что он с асом Фукуродани находится с утра и до ночи и терпит все скачки настроения, и шумные оры, и тихие упадки, и рыдания, и смех. Но в это «никогда» хочется верить — иначе они оба будут с разбитыми сердцами, а Куроо нужен здоровый бро, который будет таскать ему мороженое и вытягивать его на улицу, а не второе депрессивное чмо, которое съест его собственное мороженое. Но они продолжают в привычной им манере: — Именно поэтому он сейчас болтает не с тобой? — Именно поэтому Яку на тебя вообще не смотрит? — парирует Бокуто, шепча ему куда-то в плечо. — Вы успели поругаться? Куроо драматично хватается за сердце. Бокуто всё же отлипает от него, забирает бутылку воды и после пары глотков посылает долгий взгляд, направленный на Акааши, полный тоски и невысказанных признаний. — Они к нам вернутся, мы же классные, — выдает Куроо. Именно в этот момент Яку начинает заливисто смеяться — он откидывает голову назад, короткие прядки опадают на лоб и скатываются чуть на бок, а глаза закрываются, и Куроо очень давно такого не видел и не слышал этого смеха — а Нишиноя в ответ посылает только широкую и довольную улыбку, продолжая что-то увлеченно рассказывать. Сугавара рядом посмеивается, а Акааши улыбается, кидает короткую фразу или вопрос, на который принимается увлеченно отвечать Танака. Куроо с Бокуто слегка печально переглядываются. После созерцания их прекрасной и веселой компании, в которой ему нет места, Тетсуро основательно решает, что после супер-пупер-вечерней тренировки, после попытки взаимодействия с Тсукишимой, после того, как составит у себя в голове речь, обязательно пойдет и поговорит с Яку. По первоначальному плану он сделает акцент на том, что нужно будет им вдвоем решить и как-то выделить время на только них двоих, на обсуждение дня, потому что Куроо слишком интересно, над чем они смеются, слишком интересно, как и что замечает Яку в прошедшем дне. Возможно, он узнает, как пару встреч после Золотой недели переросли в дружбу, когда у него самого ушло на это полгода. Им не нужно будет много времени, не нужно ничего особенного — только пустой кабинет, далекий от комнат команды, только они вдвоем, только беседы ни о чем, которые важнее, чем что бы то ни было. Вторая проблема — наличие Нишинои Юу, либеро и волшебника, способного свести к минимуму агрессию Яку Мориске — откладывается также до вечера, до супер-позднего вечера. Портит идиллию того образовавшегося кружка, куда с грустными и разбитыми лицами смотрят два капитана, Лев — третья проблема Куроо, первая из собственной команды. Он окликает Яку, подходя к нему сзади и что-то начинает говорить, спрашивать. Либеро, только что улыбающийся и светящийся нежным весенним солнцем, возвращается в свое привычное состояние, стоит только моргнуть. Он снова хмурится, снова сводит брови, снова пробегает тень под глазами, от улыбки не остается ни намека. Яку извиняется перед компанией — Нишиноя и Сугавара машут ему, Акааши кивает — и идет следом за Львом, на чьем фоне уменьшается в размерах в раза два. Выстрелите Куроо в голову — прямо сейчас, сразу же. Если за четыре часа парень шесть раз разговаривал с Сугаварой, больше пятнадцати раз оказывался рядом с Нишиноей, то Лев привлекал его внимание сто сорок четыре раза и сам Яку цеплялся ко Льву больше шестидесяти раз. Куроо понимает, что в какой-то момент сам виноват. У Льва проблемы со всем его большим и длинным телом, руками и ногами, которые он не умеет контролировать, и обучать его они начали с основ — с приема, который важнее всего в их команде, на котором держится основная часть успешных атак и который тренер вбивал в них с первого года. Поэтому когда Лев только пришел в команду, кричал, что будет лучшим нападающим, что станет асом, и после того, как стало ясно, что Кенме с ним будет сложно сработаться — долго и упорно, у них практически получалось, но иногда всё равно были сложности (иногда — это раз десять за одну тренировку) — то было решено, что сначала он займется отработкой приема. Да, атаки тоже будут, и блок тоже, кивнул Куроо, но сначала прием. И так Лев оказался под присмотром и руководством Яку Мориске — лучшего либеро, который только мог попасть в их команду и спасти их блоки-решето. [слова, произнесенные в присутствии Яку, стоящего прямо за его спиной, готового врезать в любой момент прямо в ребра] Но что Куроо не учел, так это то, что Лев будет лезть к Яку во всё свободное время. Ямамото после тренировок у Яку убегал от него в страхе, что его заставят сейчас повторить сто приемов чужих подач по третьему кругу и при малейшей ошибке счетчик аннулируется, да и в целом у Ямамото был мозг, который сначала шутил, а потом убегал от удара, поэтому Яку он побаивался. Уважал, но лишний раз старался его не выводить. Первогодки уважали Яку, слушались и были покладистыми и вежливыми — к ним он относился строго, но мягко, подзатыльники не давал, и практически не кричал. Но Лев... Он находил Яку во время перерыва, вставлял шутки про рост каждый раз, когда слышал слово «маленький/большой», даже если в контексте этот никак не относилось к росту, часто цеплялся к нему в любой момент и выводил-выводил-выводил. На эмоции, на гнев, на поучения и нотации — и на любую реакцию улыбался довольной, сытой, широкой улыбкой. Словно радовался возможности медленно и верно забирать всё внимание себе, словно Яку ничего другого не должен видеть и замечать. Куроо надеялся, что на сборах Хайба уделит время десятому номеру Карасуно, тренировкам с Кенмой — прости, Кенма, твой друг пытается строить свои отношения — да даже к самому Тетсуро станет бегать. Но вот прошло четыре часа, а он липнет к Яку и ходит за ним по пятам. Сравнивая вторую и третью проблемы, Куроо не понимает, какая из них беспокоит больше — улыбка на Нишиною или агрессия на Льва. Четвертая проблема, которая не предвиделась, но объявилась, потому что, на самом деле, Куроо просто глупый и недалекий — это разговор с Акааши о дополнительных занятиях по английскому, и по другим предметам, на которые он согласится. Эта проблема самая легко решаемая. Это даже не совсем проблема, просто надо будет не забыть спросить у Кейджи, согласится ли он уделить им свое время после сборов. И уточнить у него, согласен ли он на компанию из Куроо и Яку или будет не против Куроо-Бокуто и Яку. Бокуто будет ныть, если его не взять, но у Акааши терпение не резиновое, оно может не выдержать испытание тандемом Бокуто-Куроо в рамках учебы, а не прогулок или волейбола. Разумная часть Тетсуро прикидывает несколько вариантов развития — Акааши согласится, всё будет розово и чудесно, Яку будет ему благодарен и они будут чаще видеться; Акааши согласится, будет еще Бокуто, и Куроо и Бокуто будут мешать учебному процессу каламбурами и шутками, а также резкими словесными перепалками, и тогда Яку будет бить его учебником по голове, а Акааши бросит Бокуто на съедение учебному плану; и самый невероятный, но все же возможный вариант — Акааши откажется. Например, он уезжает, он не хочет, он не репетитор, он не знает эти темы и так далее. Причин для отказа, если задуматься, много. Они иногда забывали, что у Акааши могут быть интересы и своя жизнь, помимо волейбола, Бокуто и пребывания нянькой у взрослого капитана своей команды. Но Куроо благодарит всех богов, которые послали Бокуто его идеального и прекрасного Акааши. Так что четвертая проблема — просто потому что за четыре часа Куроо не смог найти время для Акааши и подойти к нему без присутствия лишних людей. Не проблема, а просто вопрос для дальнейшего решения. Пятой проблемой — уже от скуки и для красивого списка в своей голове, раз уж он решил составлять речь и говорить серьезно — Куроо обозначает его отношения с Яку и как вписать их в летние сборы и неделю вечных тренировок. Он пытается продумать, как бы всё устроить так, чтобы уместить всё в один день — и Льва, и Нишиною, и Тсукишиму, и Бокуто с его вечерними тренировками, и Яку, чтобы сидеть вдвоем, чтобы разговаривать, чтобы можно было украдкой целовать его. Он думает об этом, когда выполняет штрафы, когда играет против Убугавы, когда идет попить воды. Он взвешивает каждую идею, которая появляется в его голове и проносится, как комета, оставляя яркий след за собой. Куроо по-капитански раздает наставления, приобщает к труду и уборке зала после матча, отвечает на вопросы от первогодок, разговаривает с тренером, но все расплывается, размазывается обыденностью и становится блеклым-мутным, пока в голове пульсируют новые фразы для диалога. И ближе к вечеру — когда заканчивается последний штрафной круг на сегодня, когда Карасуно доигрывает матч с Фукуродани, и в Бокуто открывается его четвертое или пятое дыхание, которое даст ему сил затащить Куроо на супер-пупер-вечернюю тренировку — Тетсуро полностью и до конца осознает, что пятая проблема требует такого же обсуждения с либеро, как, ну в принципе, все остальные. Это не должно быть требованием «будет только так и не иначе» и не может быть «я требую от тебя такого и вот такого», потому что Яку — это Яку, на которого у Куроо так мало прав и влияния, что как бы их диалог не вылился в спор. И, чтобы отвлечься от пятой проблемы, он возвращает в список еще одну, последнюю — на первый день сборов, на шестой-седьмой час тренировок — шестую проблему: как ни странно, Кенма. Кенма, который никогда не был проблемой, с которым так легко дружить, общаться, жить в соседних домах. С которым общих воспоминаний — большая составляющая жизни. Кенма, который пристально смотрит в спину, который в своей голове что-то анализирует и подсчитывает, — и Тетсуро знает, что обычно это нормальное состояние тревожного Козуме, который боится изменений в людях и предпочитает всё учесть заранее. Но впервые за долгое время вся концентрация лучшего друга направлена на самого Куроо. Кенма ждет. Кенма смотрит, постоянно всматриваясь в движения, в жесты. Кенма слушает так, словно в ожидании какого-то звука, интонации. Он постоянно рядом — за спиной, за плечом, за рукой, перед Куроо, следует за ним к Бокуто (хотя всегда сбегает раньше, чем объявится капитан Фукуродани со своим увеличивающимся по громкости «о-хо-ХО»), стоит во время бесед с сокомандниками, с другими игроками. И Тетсуро не жалуется, он всю среднюю школу привыкал к тому, что для Кенмы так выражается своеобразная зона комфорта. И ему приятно быть чей-то зоной комфорта. Но постоянный, направленный на него анализ настораживает. Куроо пытается вспомнить, когда Козуме вообще его анализировал. Вначале? Когда он ворвался к нему в комнату и начал великую дружбу длиной на семь лет? Тогда они были детьми, и Кенма скорее изучал землю и свою тень, чем парня-соседа, который учил его играть в волейбол. А сейчас... Куроо даже становится некомфортно — а ему редко бывает некомфортно. Вдумчивый взгляд, когда он всё же оттаскивает Льва от Яку — у последнего дергалась бровь и цвет лица был кремово-красный, что Тетсуро просто решил вмешаться. Цепляющий взгляд, когда Куроо жестами расставляет команду на свои позиции и чуть отодвигает Шибаяму ближе к задней линии. И Кенма не отрывает наблюдающего взгляда, даже разговаривая со своим любимым десятым номером из черно-оранжевой команды, — как Куроо отходит к Каю, как говорит с Дайчи и Сугаварой, как он виснет на Бокуто во время перерыва, как отчитывает Льва и показывает ему блок, как выходит из зала на свежий и прохладный воздух вместе с Ямамото и Танакой, которые вызвались помогать Киеко-сан, хотя она не просила и сделала всё сама. Кенма не отрывает взгляд, когда Куроо смеется, когда хмурится, когда отчитывает, когда шутит, когда говорит, когда — делает всё то же самое, что и всегда. Козуме смотрит так, словно видит впервые. Словно его интересует что-то под черепной коробкой и он никак не может добраться до этого. Или практически расковырял, добрался до сути, но недостает маленькой детали, одного-единственного факта — и для Кенмы всё откроется. И Куроо это не то чтобы не нравится или напрягает, просто такое поведение — такое явное проявление анализа от Кенмы, копошение в чужой голове, хотя Тетсуро научил его разговаривать, научил задавать вопросы, если они есть, и всегда отвечал на всё правдиво — настораживает. И, если все проблемы косвенно касались или были связаны с Яку, то последняя проблема относится уже лично к Куроо. И решать ее нужно самому. Мда. Ладно. Потихоньку-помаленьку. Впереди весь лагерь, чтобы во всём разобраться. Или — чутьё решает вставить свой бесценный совет — можно просто всё игнорировать. Но Куроо достаточно потратил времени на игнорирование, время действовать. ....... — Это плохая идея, Куроо-сан, — говорит Акааши. — Разве? Куроо получает максимально скептический взгляд. Тетсуро из всех зол выбирает меньшее и начинает с того, чтобы обсудить с Акааши варианты репетиторства и дополнительной учебы. План был примерно таков: поймать Акааши перед супер-вечерней тренировкой, поспрашивать, подкупить, выяснить условия, а после тренировки и перед сном поймать Яку. И поговорить уже с ним — начать с учебы, медленно и верно соскочить с Бокуто и Акааши на заинтересованность в тренировках с Тсукишимой, а затем с него медленно стечь к Нишинои, оттуда ко Льву, и тем самым обсудить основные проблемы, которые заметил Куроо за сегодняшний день. Очень логичный, структурированный и надежный план. Осталось его не проебать. Куроо знает, что справиться. И знает, что нет ничего легче, чем поговорить с Кейджи — уж точно проще, чем заставить Тсукишиму сменить курс с прохладного футона и манги на дополнительную тренировку с асами команд-соперников. Акааши — без Бокуто, что удивительно — остается, когда закончился последний матч и все начали распределяться по залам для дополнительных тренировок. Куроо отходит от своих к связующему Фукуродани ровно в тот момент, когда Яку дает подзатыльник Ямамото за то, что тот снова начал кричать во весь голос, — он уходит, замечая и ощущая, что Кенма не отрывает от него взгляда, парень поворачивается слегка к другу и посылает легкую улыбку в ответ на изучающий взгляд, жестом призывая присоединиться, на что тот качает головой и отводит наконец-то глаза. Кейджи убирает наполненные бутылочки с водой в сумку, на которой болтается брелок с серо-черной совой с ярко-янтарными и злобно нахмуренными глазами, перекидывает полотенце через плечо и даже не удивляется, когда Куроо резко закидывает руку ему на плечо. У Акааши понятие личного пространства смазалось, когда он стал общаться с Бокуто, и затем Куроо уничтожил остатки. — Бокуто-сан убежал занимать нам зал. — У нас же точно не получится занять ни одно помещение, если не поторопимся, да, Акааши? Акааши обреченно вздыхает: — Это вы начали, Куроо-сан. Когда говорили ему, что лучший зал займут другие, если он не поторопится, — ой, да, было дело. Еще на первом году старшей школы, когда они только начали общаться и тренироваться вдвоем. Недостатка в залах не было, но Куроо доставляло удовольствие смотреть, как Бокуто несется по тропинке, желая занять их обычный зал. Куроо улыбается в ответ на это замечание, даже не стараясь придать лицу оттенок невинности. Когда они проходят мимо растягивающихся юношей из Некомы — Яку сидит с Нобоюки в паре, и Куроо чувствует радость, что это не Нишиноя, не Лев, а именно Кай, человек, который не является ни одной из проблем и никогда не доставлял неудобства, и уже целых три года является хорошим другом и товарищем, — Тетсуро хвалит Льва за одну из атак, запускает руку Кенме в волосы, превращая их в гнездо, на что тот хмурится, но молчит, а Куроо, всё еще с перекинутой через Акааши рукой, прощается с командой до ужина — «если кто-то опоздает, то я съем его порцию и будете голодать», на что Ямамото резко выкрикивает: «Да вы сами не забудьте про ужин, капитан». И вот, когда они проходят практически мимо, Куроо практически отворачивается от своей команды, чтобы продолжить путь из зала в другой, через длинные переходы, как ловит кивок головы от Яку и одно лишь движение губами — «не забудь», взгляд на Кейджи и потом снова на Куроо, и Тетсуро улыбается ему, показывая пальцами «окей», отвечает таким же незаметным движением «после ужина», посылает лучшую из своих улыбок, чтобы Яку закатил глаза на его великолепность, и окончательно отворачивается. К Яку подскакивает Ямамото с вопросами о том, насколько хорош был его прием сегодня, а атаки, а чем они будут заниматься дальше, затем слышны вопросы Льва, и как только Куроо выходит из зала, уходит от этого вечного гула последних шести-семи часов (девяти, если учитывать еще и дорогу), он наконец выдыхает. Иногда он думает, что плохой капитан, раз радуется, когда остается только он и волейбол, он и тренировки с Бокуто, и никаких капитанских дел — как будто у него их много. Но это редко. Ему нравится быть капитаном, быть опорой команды, задавать настроение, а также проводить с ними время, но летом и во время сборов у него появляется отдушина и просто-напросто волейбол и зал, в котором он может заблокировать Бокуто не ради очка в счете, а просто чтобы увидеть это раздосадованное лицо или «эй, я был та-а-ак хорош, какого черта, Куроо». Они делают два шага из зала, и долго не думая, Куроо спрашивает у Акааши на счет учебы. Он даже не пытается завернуть всё в красивую оболочку, потому что на Кейджи это не действует — он всё равно различит, в чем смысл и что важного было облачено в десятки бессмысленных слов, так что лучше не терять времени зря и, чтобы не болтать при Бокуто, Тетсуро решает всё разрешить сейчас сразу же. И начинает достаточно прямолинейно: — Можешь позаниматься с нами? Всего по парочке предметов. Кейджи чуть хмурится, но хотя бы не заявляет категоричное «нет» сразу же после вопроса — как делает, если они с Бокуто затевают какую-нибудь шалость, которая попахивает дебилизмом, и Бокуто начинает предлагать Акааши присоединиться, вот тогда появляется «нет», и в этом случае еще до конца фразы, или иногда Акааши решает дослушать их план до конца и осадить отказом уже после восторгов и криков — но в парне также не заметно сильного энтузиазма. Куроо замечает, как тот обдумывает предложение со всех сторон, как в глазах идет поиск плюсов и минусов, всех сложностей, и связующий спрашивает один из самых логичных вопросов в данной ситуации: — Уточните, пожалуйста, кого «нас». Куроо на секунду хочет поиздеваться, и сразу же ляпнуть «Ну кто может быть кроме твоего обожаемого капитана и его лучшего бро», но потом вспоминает серьезное отношение Яку к учебе, вспоминает кучу конспектов у него в рюкзаке, вспоминает, как обещал поговорить с Акааши об этом серьезно, поэтому он заталкивает свои издевки подальше, и спокойно, без всяких шуток уточняет: — Меня и Яку, — и потом решает добавить ещё информации, чтобы Акааши оценил его готовность быть серьезным на этих встречах, — он иногда, ну ладно, часто переживает по поводу учебы, поэтому я сказал, что мы могли бы помочь друг другу по некоторым предметам, в которых хорош хоть кто-то, но выяснилось, что есть предметы, в которых никто из нас не шарит, и мне вспомнилось, что только благодаря тебе Бокуто набрал проходной балл на своих тестах. Мы ученики чуть способнее твоего капитана, поэтому думаю, что результаты будут получше. Акааши кивает, выслушивая факты, и принимается думать дальше. Или просто молчать и представлять, как красиво и четко послать Куроо с его предложением. Кто разберет, что у Кейджи в его прекрасной и холодной голове. Затягивается продолжительная пауза, пока они идут дальше. Шум залов и игр остался позади, вокруг приятная, природная тишина со звуками кузнечиков и шелеста листвы, и Куроо позволяет себе наслаждаться этим. После стольких часов в зале и после окончания тренировок создается ощущение вакуума в голове и чувства, что ты слегка оглох, — как после очень громкой музыки выходишь в пустое и тихое помещение и пару минут приходишь в себя. Впереди — прямая дорога, два поворота — и уже знакомый зал, уже натянутая сетка, уже раскиданные мячи по всему залу, потому что ждать Бокуто умеет только своего ненаглядного — как они шутят между собой, он его всю жизнь ждал, только его одного. Куроо настолько погружается в окружающие звуки и свои мысли, что когда Кейджи прерывает молчание, то вздрагивает от неожиданности: — Что насчет Бокуто? — Куроо расплывается в улыбке. Значит, дело в силе. Это хорошо, Куроо получит одну из приятных улыбок Яку, получит его одобрение, получит не только тумаков по ребрам и красноречиво-хмурый взгляд, но, может быть, его одарят парой поцелуйчиков — как будто раньше он прям спрашивал разрешение, прежде чем настойчиво искал губами ответ. — А что с Бокуто? — Он будет заниматься вместе с вами или вы оцениваете свои силы, понимаете, что вместе с ним вы ничего не выучите, и поэтому предлагаете заниматься раздельно? — Под конец вопросительная интонация слегка смазывается и появляется больше нажима, словно Акааши показывает, какой ответ будет верен, и Тетсуро правда готов поверить в то, что Кейджи не хотел бы их совместного дуэта на общих занятиях. Хотя, возможно, так и есть. Тот как никто другой знает силу их безбашенности и шума, когда они сталкиваются — «это сила бро-дружбы», говорят [кричат] они в унисон, на что получают спокойное и смирившееся: «такого слова не существует». — Я думал, вместе с ним? На самом деле, Куроо вообще об этом не сильно думал. Когда он представлял совместные занятия, когда он вообще задумывается о присутствии Акааши в своей жизни, то у него в голове априори образ Бокуто где-то поблизости. Это знание того, что Акааши будет с Бокуто, неизменно — как каждые сборы они обязательно будут тусоваться в одном зале и тренироваться больше обычного. Это также очевидно, как и то, что солнце встает на восходе, или после осени всегда идет зима. И, на самом деле, если посмотреть на всю призму их отношений, то Куроо знает всё об Акааши, Акааши знает всё о нем, они видятся очень часто, но наедине оставались раза четыре — Бокуто бегал за напитками, Бокуто убегал в спортивный магазин раньше, чем они успевали сообразить, Бокуто ждал их у другой станции метро и... точно, четвертый раз, это когда Бокуто убежал выбирать Кейджи подарок прямо во время встречи, потому что только сейчас узнал, что его день рождения не в каком-то гипотетическом будущем месяце, а именно сегодня. Но когда Куроо вспоминал про желание поучиться, то в его воображении Бокуто оставлял их в кабинете заниматься, а потом возвращался через пять часов с закусками и нытьем. Возможно, он правда думал, что Бокуто не будет присутствовать на их встрече всё время. Что они поучатся, сделают задачки и примеры, а потом ворвется ураганом эта яркая и шумная сова, и тетрадки будут отброшены в сторону, они пойдут гулять и кушать, и начнется жизнь. Ладно, возможно, ему стоило об этом подумать больше, чем просто гипотетически. Правда в том, что вопрос о Бокуто он решил оставить другим. Например, Акааши. Но Акааши говорит: — Это плохая идея, Куроо-сан. — Разве? Понимая, что его скептический взгляд не получает должного понимания, Акааши поясняет, что учить их вдвоем — «с Яку-саном проблем не будет, но вы с Бокуто-саном будете...» — будет слишком сложно, так как они шумные, не умеют концентрироваться ни на чем, кроме волейбола, слишком шумные (повторяет еще раз), вместо запоминания будут шутки шутить и каламбурить, приколы пускать, обсуждать цвет страниц или как кто пишет, и он перечисляет дальше все дела, которые могут делать его воображаемые Куроо и Бокуто во время совместной учебы, и... ну, ладно, Тетсуро приходится мысленно согласиться, что его опасения небезосновательны. Ему должно быть слегка стыдно за то, как они замучили своими отвратительными характерами бедного связующего Фукуродани, но, на самом деле, нет, Акааши мог в любой момент уйти и разбить сердце Бокуто, но вот он — идет на супер-вечернюю тренировку, расписывает все ужасы, которые его ожидают, говорит больше слов, чем Куроо от него слышал со времен их знакомства, и никуда не собирается. — Ты забываешь, — все же вставляет свое слово Куроо и перебивает парня, когда в шестой раз слышит «и вы будете шумными», — что я буду с Яку. Бокуто побаивается его и предпочитает с ним быть тише воды. А я буду вести себя прилично. Акааши на его обнадеживающее замечание только покачивает головой. — После посиделок в кафе, Бокуто-сан слегка смягчился в сторону Яку-сана, — Кейджи чуть устало вздыхает, быстрым движением поправляет лямку сумки, а Куроо только сейчас замечает, что все еще держит свою руку на чужом плече, но убирать он ее не спешит. — Когда его не убили после слова «развлюбленниться», он почувствовал облегчение. Поэтому я бы не сильно надеялся, что он будет вести себя тише. — Но это же Яку. Мы уже не будем такими шумными, как обычно. И из-за него я буду старательнее, поверь мне, — Куроо хочет добавить, что Яку скорее врежет ему, чтобы он заткнулся, чем будет терпеть тот факт, что ему мешают заниматься, но он думает, что Акааши со своей наблюдательностью заметил и этот факт. На самом деле, они ни разу с Яку не занимались и никогда не учились вместе, поэтому Куроо не знает, как будет себя вести тот. Вдруг шум мешать ему не будет, и он просто оставит Куроо барахтаться в шутках с Бокуто, а когда они — братаны-по-несчастью, бро-по-разбитым-сердцам — не сдадут экзамены, Яку лишь пожмет плечами, сказав: «сами виноваты». И связующий Фукуродани решает удивить бедного Куроо еще раз: — Но, на счет вас и Яку-сана, я тоже не вполне уверен, — у Куроо от удивления чуть приоткрывается рот, готовясь возмущаться и защищаться, но ему не дают вставить и слова, спокойно продолжая мысль, — Бокуто-сан рассказывал мне, что вы постоянно собачитесь, когда общаетесь, несмотря на то, что встречаетесь. Вы уверены, что это не помешает учебе? Куроо так и замирает с открытым от невысказанных возмущений ртом. У него нет слов. Но прежде чем он успевает обсудить — какого черта — последние слова Акааши, прежде чем он успевает отойти от шока, куда вышел этот разговор, прежде чем вопрос «какого черта» и «давай-ка обсудим мои отношения, мне нужно прояснить все до конца, что мне делать с ними» срывается с языка, их резко прерывает окрик: — Не помешает чему, Акааши? Про какую учебу речь? Бокуто — в новой футболке, с открывшимся пятым дыханием, с наколенниками до линии шорт, с лучшей из своих причесок, и с прекрасным недоумением на лице, которое появляется, стоит ему напомнить, что в старшей школе есть экзамены — оказывается рядом с ними так неожиданно, словно правда умеет летать. Он сразу же вклинивается между ними, рука Куроо оставляет в покое чужое плечо и просто повисает, а Котаро прижимается к ним двоим со спины, навалившись тяжелым весом — что за ужасная привычка — на Куроо и на Акааши. Капитан Некомы слегка поворачивается к Бокуто, посылая ему прищуренный взгляд, уже мысленно скидывая всю ответственность выбора на Акааши, — никогда так не делал, и вот приходится, бедный-бедный юноша: — Ну ты что, бро. Математика, история, знаешь такие вещи? Или учебники ты открываешь только при Акааши? Бокуто давится шумным вдохом, готовясь выдать очередную тираду, что вообще-то занимается каждый день, что геометрия у него в крови, просто ему лень решать эти примеры, а литературу изучать скучно, а в истории слишком много дат, — капитан Фукуродани обожает возмущаться по поводу необходимости всё учить и запоминать, но сегодня его речь прерывается резким окриком сзади. Куроо останавливается, слегка оборачиваясь на свое имя. Бокуто — все еще возмущенный и оскорбленный, которому не дали выговориться и сказать все слова, что крутились на языке — уводит Кейджи в зал, держа его за плечи и подталкивая впереди себя. Кейджи поворачивает голову, чтобы Бокуто смог расслышать его слова, и Куроо отдаленно понимает, что связующий поясняет про их диалог ранее, но всё его внимание переключается на длинную тень, стремительно приближающуюся — на него несется Лев со всем своим дебильным ростом. — Куроо-сан! Яку-сан сказал, что я сегодня с вами потренируюсь. Куроо улыбается ему. Получается максимально криво и не слишком доброжелательно, но Лев, в отличие от первогодки-коротышки из Карасуно, не дергается. Глядит своими большими глазами, яркими, как зеленая трава на склонах за спортивным залом. Капитан вздыхает, кивая идти за ним. Тетсуро кидает Бокуто, что присоединится к ним с Акааши чуть позже, — те сразу же зовут из Фукуродани двух ребят, которые проходили мимо, они вроде как соглашаются на полчаса и только из-за того, что Акааши шлет им сигналы sos глазами. Куроо, прогоняя легкое разочарование от того, что не может присоединиться к привычным тренировкам, ведет Льва в угол зала. Тот восторженно поглядывает на игру на корте и как легко Бокуто прыгает на атаки, а потом сыпет вопросами, будет ли он таким же крутым асом, а можно ли попросить связующего Фукуродани дать ему пас, когда Куроо прерывает его, говоря встать для приема. На самом деле, они с Яку чередовали его уроки с приемами, просто мастерство Мориске было на маленькую ступеньку — которая для роста Куроо лишь порожек у двери — выше, и как-то так получилось, что Яку брал на себя больше занятий с ним. Тетсуро, как капитан и лучший на свете бойфренд, решает дать своей второй половинке отдохнуть от назойливого кохая, который во время тренировок больше отвлекается на разговоры с официальным либером, чем на отработку приема мяча. Пусть даже эта половинка широкий жест не оценит. У Льва — третья проблема Куроо со своей прилипчивостью к Яку — длинные, несуразные руки, сгорбленные плечи, скрывающие рост, и кривоватые, вытянутые ноги, но контроль над всеми этими возможностями — минимальный. Из десяти ударов, которые Куроо отправляет ему, он нормально отбивает один. Приходится снова показывать стойку, снова править ему все части тела, чтобы было удобнее стоять, удобнее двигаться, удобнее реагировать на летящий мяч. Куроо показывает, как легко сделать шаг, когда центр тяжести располагается по всей стопе. Хайба раз за разом говорит, что понял, что уловил, но на следующий раз его руки выворачиваются и мяч возвращается в корзину к другим, а не в руки подающего. Они повторяют, потом еще раз повторяют и потом — удивительно — еще раз десять. Куроо не помнит, занимался ли приемом столько часов к ряду хоть когда-нибудь, без перерыва на атаки или подачи, но Лев в очередной раз пропускает поданный ему в руки мяч, а затем при новом пасе просто дает мячу приземлиться перед скрепленными руками. Когда Куроо решает дать им перерыв на пару минут — или пару сыгранных сетов с командой Фукуродани — Бокуто привлекает его внимание восторженным криком: — О-хо-хо, бро-БРО, очкарик идет. Акааши устало закатывает глаза, но следует ближе ко входу в спортзал — и Куроо хочет подколоть его, что, мол, ему тоже интересно, тоже хочется затянуть на их тренировки кого-то новенького, а спокойный Тсукишима идеальная компания для Кейджи. Лев делает попытку пойти за ним, но его ноги опасно подрагивают, а еще у него нет сил, чтобы хоть что-то сказать, и Куроо смиряет его взглядом, останавливая: — Попей воды, и продолжим, — он отходит к капитану Фукуродани, наблюдая, как тот отлипает от решетки окна одним большим прыжком и спешит ко входу в спортзал, обегая остановившегося Акааши и явно готовясь блистать перед новеньким. Тсукишима — высокий, с прямой спиной, в отличие от Льва, который горбится при любом удобном случае, с цветом пшеницы на голове и с бледной кожей, с аурой невозмутимости и гордости — идет, поправляя очки, и его лицо такое, что увидь его Куроо на улице, понял бы, что с ним лучше не начинать разговора. Он кажется вымотанным и без сил, но, на самом деле, именно так выражается отсутствие заинтересованности. Сил у него еще хоть отбавляй — он молод, крепок и способен спокойно делать шаги. Что там говорил Яку, «он не заинтересован в дополнительных тренировках» со слов Сугавары? Куроо предчувствует, что делает еще одно хорошее дело — первым была тренировка Льва, пусть и не с его собственной подачи — решая замотивировать этого блокирующего из Карасуно. Дайчи должен будет ему. Или пусть Сугавара расскажет Яку, какой Куроо замечательный. — Эй, парень! — кричит Бокуто, когда Тсукишима практически доходит до ответвления в их зал. Никаких эмоций на чужом лице и никаких признаков внимания. Вторая попытка ощущается более жалкой. — Эм, ты, из Карасуно! Тсукишима все еще ноль внимания, моргает пару раз и идет, как шел, словно не слышит окриков, — или словно думает, что они не ему. В любом случае, он не собирается задерживаться и выслушивать их предложения о дополнительных тренировках. И тогда Куроо присоединяется к своему бро — у него четыре идеи, как привлечь чужое внимание, и стоит попробовать их всех, прежде чем блондин исчезнет из их поля зрения: — Эй, очкарик! Акааши, стоящий рядом, с тяжелым вздохом шепчет рядом: «можно было и поуважительнее, Куроо-сан», но Куроо кидает победоносный взгляд на связующего, когда Тсукишима — ошарашенный, недовольный, с тяжелым взглядом и ощутимым раздражением — поворачивается к ним. Покажите хоть одного человека в очках, который при словах «очкарик», не делал бы раздраженное лицо, — Куроо хочет пожать ему руку за пофигизм и узнать, какого не видеть ничего дальше своей руки. Когда Бокуто просит потренироваться с ними, — он и Куроо стоят максимально круто, такие открытые и доброжелательные старшие, которые согласны позаниматься с младшеньким, улыбающиеся и веселые, ну прям красота, — то на Тсукишиму их вид не производит никакого эффекта. Вот его рыжий сокомандник бы отреагировал, какие они великолепные и побежал бы в их вечное рабство на тренировки. Блондин задает логичный вопрос, почему никого не позвали из Фукуродани, — получает самый правдивый ответ от Акааши, — и почему Куроо не может блокировать атаки, — на что получает наглядную демонстрацию уставшего Льва, еще способного стоять на ногах и что-то там лепетать про блок. Мда. Тсукишима все еще не выглядит пораженным или польщенным, и он явно собирается слинять. Акааши слегка поворачивается к Куроо, словно ожидая, когда тот начнет делать то, что умеет быть лучше всего, — быть харизматичным. Куроо польщен. Он знает, что Кейджи это делает исключительно из-за того, что Бокуто потом будет ныть ему о том, что не удалось нормально потренировать атаки или что не получилось заманить очкарика из Карасуно на их удивительную тренировку — в любом случае, Акааши делает это для своих нервов и собственного спокойствия. Но Тетсуро не обижается на его легкий эгоизм, он просто польщен. Мысли крутятся, вспоминают всё, что можно вспомнить о Карасуно. Лезет первый тренировочный матч, вспоминается, что Тсукишима стоит на блоке и достаточно хорошо это делает, но энтузиазма в нем как в потухшем вулкане раскаленной лавы, — нет ее. Только если под затвердевшим слоем еще что-то есть, надо лишь найти рычажок, место, из которого она выльется. И Куроо выдает: — Ты же центральный блокирующий, неужели не справишься с асом из топ-пять? — И о да. Вот он огонь на дне, под слоем пофигизма и колкостей, вот тот азарт, что можно заметить лишь в играх. Тсукишима еще может удивить. — То есть до топ три он не дотягивает? — Акааши! — Ну бывает, — и Тетсуро сочувственно постукивает своего бро по плечу, пока тот возмущается на них двоих, что не нужно его восхвалять и потом так аккуратно унижать, а в это время Тсукишима с решительным видом идет надирать им зад. У блондина оживают глаза и начинают светиться решимостью, азартом, а Куроо даже любуется — Тсукишима красив в своей грубоватой манере, его лицо изящно-аристократично, а при таких глазах он перестает походить на кусок мрамора, и очки подчеркивают его серьезную сторону. Когда он проходит мимо них в зал, аккуратно ставя свои вещи около стенки, Бокуто показывает своему лучшему бро большие пальцы, и даже Акааши кивает в благодарность. Тетсуро печально вздыхает — он бы хотел к ним — блокировать Бокуто, слушать его бубнеж, слышать короткие и отрезвляющие реплики Акааши, и все было бы как всегда. Но он меняет курс и подходит ко Льву — «мы могли бы потренировать блок, Куроо-сан, я был бы так хорош в блоке» — ему не хватает собачьего хвоста, который бы вилял из стороны в сторону. Куроо спокойно отказывает ему, поясняя: — Если Яку узнает, что я не оттачиваю твой прием, то он меня убьет. — Но он не узнает, если не сказать. — Он узнает. Куроо решает не уточнять, что он скорее сам ему об этом скажет или случайно проговориться, — в отношениях важна честность. А радикальная честность это то, на чем строились отношения с Яку два с половиной года. Лев принимает свою судьбу с вызовом в глазах и кривыми руками, которые отбивают мяч куда угодно, но не обратно Куроо в руки. Один раз он пытается отбить верхним пасом, и это несмотря на то, что Куроо не делает различий между бросками и пытается добиться от него идеальный нижний прием (хоть бы к концу его учебного года в Некоме, хоть бы к следующему году, хоть бы к выпуску из старшей школы, когда Куроо этого уже не увидит), — и этот мяч попадает ему по макушке. Тетсуро не раздражается, когда в пятый раз показывает стойку или в седьмой раз ставит Льву руки, он стойко принимает дебилизм первогодки и просто подает ему. Конечно, все приходит с практикой, — просто в старшей школе мало людей выбирают новые клубы. Лев, никогда не игравший в волейбол, конечно же, не понимает половины терминологии или движений, не обдумывает взмахи рукой или понятия тайминга, но он... старается. Капитан Некомы не может не замечать этого. Даже за всеми подколами к Яку Хайба пытается усвоить прием. За всеми придирками к Ямамото он учится атакам. И пусть его энтузиазм никак не передается Кенме, они все равно тренировались с апреля в проведение атаки и синхронности. Лев хочет играть. Дело ли в росте или в отсутствии выбора другого спорта. Неважно. Пока он будет прилагать максимум усилий, тренер будет ставить его в матчах, будет запускать по их организму новую кровь, а дело Куроо, как капитана, заставить эту кровь бежать в правильном направлении. Краем глаза — когда Лев собирает раскиданные мячи, когда они останавливаются в пасах слегка передохнуть или когда Лев уже от усталости покачивается — Куроо наблюдает за Тсукишимой и его игрой против Бокуто. Котаро сейчас в хорошем настроении, его бодрость слегка раздражает, так как бьет через край, и с профессиональной точки зрения приятно смотреть, как его отточенные атаки разрезают воздух, проходя блок. Но с точки зрения блокирующего — появляется желание остановить его. Акааши отдает ему пас за пасом, и Куроо даже мерещится в его глазах уважение и восторг, а не собранность и лед. На самом деле, во время тренировок он мало наблюдал за Кейджи, — когда тебе собираются забить атаку, а ты готов отправить ее четко в пол, то сложно наблюдать за другими лицами, кроме атакующего Бокуто, — но тот выглядит довольным. Приятно-расслабленным, еще чуть-чуть и на его лице появится призрак улыбки. Обычно лицо Акааши Кейджи расслабленно, спокойно, как морская гладь у горных озер, где нет заметного течения, но когда Бокуто бьет его пасы, то в глазах вспыхивает эмоция. Куроо рад, что у его бро всё хорошо. У этих двоих точно всё будет хорошо. Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь смотрел на него, как Акааши на своего капитана, или как Бокуто смотрит на Кейджи, — в их взглядах столько чистых, светлых и трогательных эмоций, что это вызывает зависть. Но — определенно — будет еще лучше, если атаку этого аса из топ-5 разобьют в пух и прах. И раз Тсукишима — тонкие, слабые руки, изящные кисти с прямыми пальцами — не справляется, время присоединиться. Лев растекается по полу, и Куроо понимает, что момент настал. Без всяких угрызений совести он выдвигается к площадке именно тогда, когда очередная атака Бокуто проходит мимо рук блондина. Котаро что-то говорит Тсукишиме о том, что его руки какие-то хилые, он бить сильно не может, боится, что сломает, а потом начинает хвастаться своими прекрасными атаками Акааши, который вставляет «против одного блокирующего, Бокуто-сан», но тот словно не слышит. Куроо встает рядом с Тсукишимой и ухмыляется этой наглой сове. — Теперь против двух, попробуй забить хоть раз, Совушка. Стоит им оказаться бок о бок, Куроо понимает, что Тсукишима чуть повыше его самого, долговязый и узкий в плечах, а еще оказывается, что у блондинчика тот тип характера в блоках, который близок самому Куроо, и это не может не цеплять интерес Тетсуро еще сильнее. Очкарик не завороженно смотрит на мяч, как рыжий из Карасуно, не прыгает бездумно, как Лев, в его светлой голове движутся шестеренки, он думает, анализирует и принимает лучшее решение за мгновение. Куроо давно усвоил, что думающие блокирующие опасны. И время Тетсуро передать свои прекрасные таланты в блоке правильному сопернику. Время сделать Тсукишиму еще опаснее. Куроо решает начать с наглядной демонстрации, чтобы вызывать чужой восторг, впечатлить своей силой и мощью. Он блокирует каждую атаку Бокуто из последующих, — тот привычно раздражается, бесится, начинает бубнить себе под нос, что это нечестно, что кошак мухлюет, и наконец-то его энергия становится не такой эмоционально-яркой, заполняющей все пространство. Акааши выглядит слегка этим недовольным: никогда не знаешь, как вечерние тренировки и неудачи отразятся на завтрашних дневных матчах, и он уже обдумывает каждый из вариантов. Тетсуро его, конечно, жалко, но это не мешает заблокировать ему еще пять ударов. — Ты играешь нечестно, Куроо! — А ты что, разучился атаковать? И Бокуто снова лепит прямой удар, который блокирующие отражают в пол. Правда… Тсукишима вообще не выглядит сильно пораженным — он едва смотрит на его блоки, на него самого. Стоило только Куроо вступить в игру, как его азарт начал остывать, будто бы — «а можно мне теперь уйти». Он тяжело дышит, смотрит через стекла очков уставше и в поисках спасительного выхода, но хотя бы ещё стоит на площадке, а Куроо пытается найти в своей голове повод, чтобы оставить его на подольше, чтобы замотивировать в дальнейших вечерах, чтобы увидеть восторг от очередного красиво сделанного блока. Однако Тсукишима всем своим видом показывает, что не заинтересован. Высокий блондин с хорошими физическими данными, с работающей головой и смекалкой, у которого все шансы стать прекрасным и опасным блокирующим, так почему же он даже не хочет стараться, — Куроо хочет это знать. Да, это, скорее всего, личное, скорее всего, информация лишняя, чтобы играть каждый вечер вместе, — они с Тсукишимой не друзья, и судя по всему, навряд ли ими станут. Но почему не задает вопросы, не поражается блокам Куроо, не просит совета. Вот тот рыжий малявка из Карасуно — он громкий и шумный, требующий один тренировочный матч за другим, который пытается найти новый способ развиваться, который живет игрой и будет рад любым возможностям, чтобы сыграть. После нескольких сыгранных сетов, где упавшие мячи чередуют сторону — Акааши берет передышку и делает сброс, а потом Куроо одной подачей получает очко — они просто стоят и болтают. Переговариваются о сыгранных вместе играх, сетах, блоках и Бокутовских прекрасных атаках. И вроде бы разговор про рыжего центрального блокирующего заводит именно Бокуто. Но именно Куроо все проебывает. Потому что про номера десять вспоминает именно Куроо. — Разве вы с тем коротышкой не на одной позиции? Не боишься, что он затмит тебя? Это должен быть — в представлении Куроо, в его голове и идеальном сценарии — вызов, крик к оставшемуся внутри блондина азарту и желанию играть, возможность дать вулкану снова разгореться. Тетсуро ведь ни в чем не ошибся: у того малявки только сила духа, необычайное и эгоистичное желание коснуться мяча во чтобы то ни стало — даже если придется забрать его у аса и помешать всей команде — и никаких навыков, кроме высоких прыжков и скорости. Сравнить его с возможностями Тсукишимы — и у кого больше вероятность остаться на площадке становится очевиднее всего. Поэтому Куроо сказал эту фразу, как шутливо-подколочную, слегка ироничную, желающую вызвать дух соперничества у очкарика, но... Лицо Тсукишимы меняется в миг. Из раздраженного разговором, с нахмуренными бровями, сосредоточенного он становится резко дружелюбно-улыбающимся, с улыбкой широкой, тоном таким веселым, что даже мурашки идут от того, как блондин на расслабоне выдает «ну в таланте мне с ним точно не сравнится, разные уровни», — и Куроо пораженно смотрит. Это надо же. Чутье подсказывает: ой, проебал. И можно даже без «ой». Куроо все еще поражен. У Тсукишимы оказывается пустая улыбка, светлые волосы, прилипшие к потному лбу, и эти дурацкие, не спортивные очки, которые он любит поправлять. Он слегка горбится, когда за его спиной в зал впрыгивает Инуока, за ним заходит Шибаяма и Яку, — сразу же возникает копошение со стороны Льва и глупый звук перед именем Яку, — и бросает: — Видимо, теперь вам хватит народу, я пойду, — и он реально уходит. — Ого, — не выдерживает Акааши. — Мастер провокации Куроо-сан провалился, — заключает Бокуто. Мда. Кто же знал. Разве Куроо мог знать — разве кто-то вообще мог знать — что сравнение с коротышкой не просто стимул для роста, а причина апатии в играх, причина отсутствия стремления и развития, причина пониженной самооценки. Особенно, когда речь идет о способном Тсукишиме, о человеке, у которого есть рост, мозги и скрытая любовь к победам и волейболу — ведь на тренировку он пошел, ведь стоило задеть его гордость блокирующего, как он прошествовал в их скромный спортивный зал и встал играть против Бокуто. Но итог не изменяется: Тсукишима уходит, не оглядываясь и смотря далеко вперед, потом резко сворачивает обратно к основному залу, словно что-то вспомнив, и Куроо наблюдает за ним, пока блондин не исчезает из поля зрения, повернув на очередной развилке. Перед тем, как исчезнуть, под самый конец чужого заинтересованного взгляда, его спина снова выпрямляется, атмосфера выравнивается, и возвращается то же выражение лица, что было перед тренировкой. Прогресс с Тсукишимой, сначала походивший на успех, равен жирному нулю. Куроо правда не предполагал, что так выйдет. Не думал, что Тсукишима подсознательно ставит себя ниже коротышки. Бокуто хлопает его по спине, говоря «ничего, завтра с этим разберемся», и Куроо кивает. Они делают перерыв с Бокуто и Акааши — скорее Акааши просто говорит: «давайте попьем воды», и Котаро уже убегает за полотенцем и бутылками — занимают место у стены, давая ногам отдохнуть от вечного стояния и движения. Советуются и обдумывают, как бы продолжить играть с пришедшими новичками — Инуока готов сыграть в сетах, Шибаяма может быть на приеме, а еще можно выпустить Льва на корт, и тогда сравнять количество игроков. И Льва поставить на прием, тогда потренируется на практике. Когда все оказывается решено, всё внимание Бокуто сосредотачивается на Акааши, и он начинает рассказывать ему о какой-то услышанной в раздевалках шутке, а Кейджи просто угукает в правильных местах, хотя Тетсуро уверен, что эту шутку он точно слышал в той же раздевалке. Куроо отходит с корта, чуть ближе к прохладному выходу из зала, чуть подальше от этого идеально-слащавого дуэта из капитана и его связующего, которые в недо-отношениях, пока в его голове прокручивается разговор с Тсукишимой, пока вспоминаются проведенные вместе тренировочные матчи, пока перед глазами стоит фальшивая, широкая улыбка полного смирения и принятия. Стоит ли с этим что-то сделать? Нужно ли ему что-то с этим делать? Извиниться? Перед кем? Перед Тсукишимой — «ой извини, не знал, что твоя больная тема это сравнение с коротышкой и его талантом, прости, пожалуйста, давай помогу стать лучше»? Звучит так себе. Куроо еще раз прокручивает факты. Раз он в клубе, то, скорее всего, любит играть в волейбол. Не сказать, что он сильно расстраивается от поражений или что он желает сильно носится по площадке, пробивая одну атаку за другой, но все же его выпускают на корт, дают играть и не видно слишком сильного отвращения к процессу игры. И очкарику явно по душе блоки — блоки, как ничто в этой игре, построено на анализе, просчетах и интуиции с логикой, а Тсукишима именно такой. Способен посмотреть, изучить игру противника и сделать выводы, — не похоже на поведение человека, которому абсолютно все равно на результат. Иначе он бы просто стоял и не двигался. Куроо допивает воду в один глоток, все еще пытаясь понять, точно ли должен в это лезть и стоит ли Тсукишима усилий. Из несформированных мыслей его выдергивает короткое и тихое «Куроо-сан», и Тетсуро видит по правую руку от себя связующего Фукуродани, — красивое и прекрасное видение, с темными волосами, черными глазами и великолепным профилем. Акааши подошел так бесшумно, что Куроо наглядно хватается за сердце и высказывает всё, что думает о незаметном сеттере, начиная с того, что он хочет убить лучшего бро из лучших бро Бокуто («вы его единственный бро, Куроо-сан») и тем, что он так показывает, что не сильно заботится о сохранности Куроо («как будто я должен»). Акааши спокойно выносит его речь-возмущение, слегка закатив глаза на фразе «а я ведь помогаю тебе с Сычом», всем видом показывая, что нет, вообще не помогаете, но вслух не спорит. Иногда Куроо кажется, что если вскрыть Акааши черепушку и услышать о всех его мыслях касательно его капитана и его лучшего бро-бро, то там не будет ничего, кроме матов. — Так чего ты хотел? — О, так вы уже закончили, Куроо-сан? — Одна из лучших черт Акааши, которая раскрылась только, когда они стали проводить очень много времени вместе (втроем), так это то, что под колоссальным количества спокойствия, равнодушия и терпимости, существует малюсенькая часть колкостей и сарказма. Наверное, если бы не она, Куроо бы считал его слегка скучным. Но она есть, и поэтому Акааши, иронично выгибающий бровь на предложение Бокуто завести змею и назвать ее Совушкой, все еще с ними. — Могу продолжить, если так хочешь услышать мой голос. Скептическим взглядом Акааши говорит лучше, чем словами — все его лицо наглядно показывает, что нет, не хочет. И Кейджи сразу же прерывает его, останавливает рвущийся наружу поток слов, — к которому присоединится Бокуто, когда перестанет собирать мячи и показывать Инуоке, какой он крутой ас: — Со мной поговорил Яку-сан. О. Куроо закрывает рот. Иногда он забывает, что Яку тоже общается со всеми этими людьми в их окружении, что он способен подходить к игрокам и болтать с ними. И Тетсуро словно напрочь забывает о том, что с Карасуно у Яку больше связей, чем у него самого с Фукуродани (время подсчета: у Куроо — Акааши и Бокуто в постоянном общении, у Яку — Сугавара, Нишиноя, тот чувак с веснушками и их диагональный с бородкой, и еще, Куроо уверен, что к этой компашке вписывается Савамура, потому что он всегда рядом с их вторым связующим-третьегодкой). Так что, да. И Яку общается с Акааши тоже, — он видел это буквально несколько часов назад в общем зале. Нечему тут удивляться. Плюс, когда Акааши говорит с Яку, его лицо не проходит рябью раздражения, не является ледяной глыбой спокойствия, а разглаживается и становится лицом обычного подростка. Кейджи дает ему пару секунду переварить информацию, и Куроо считает нужным подчеркнуть, что он — весь внимание, но получается только: — Мм, — на большее загрузившийся мозг оказывается не способен. Акааши — сто процентов, вот прям точнее некуда — едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Яку-сан уточнил, обсудили ли вы со мной занятия. На это заявление силы возвращаются и позволяют среагировать в течение одной секунды: — Как он мог быть обо мне такого плохого мнения, — и снова трагическая пантомима, как его сердце разрывается, как от предательства грудная клетка схлопывается и как медленно угасает его надежда на лучшее. Парень перед ним всё это стоически игнорирует, продолжая ровным голосом: — Я сказал ему, что согласился заниматься с вами. Ах, вот значит как. Это возмутительно, хочет заявить Куроо. Значит ему задали несколько вопросов, послали мягко, но уверенно со своим логичным «это плохая идея», а тут стоило Яку — мелкому зануде по учебе — подойти, как мнение Акааши сразу же изменилось. Он игнорирует тот факт, что беседу они не закончили и Акааши своего отказа точно не давал, потому что их прервал капитан Фукуродани, но Тетсуро практически пускается в рассуждения о предательстве и о том, как за один разговор можно закончить дружбу. Кейджи смиряет его взглядом, показывая, что еще не закончил: — Я поделился с ним своим опасением, которое, впрочем, подтвердилось: Бокуто-сан тоже желает заниматься, хотя я уверен, что его мнение об этих занятиях не совсем совпадает с нашим представлением, поэтому мы с Яку-саном придумали план. Куроо все еще в своих мыслях высказывает Акааши свои возмущения. Под конец внутреннего монолога он — также мысленно, не говоря ни слова слух — даже защищает Бокуто — «человек живет, наслаждается каждым мгновением жизни, а учеба убивает его жизнерадостность и бодрость», но он упускает все моменты, когда можно было вставить хоть слово — потому что Акааши знает все способы, как разговаривать со своим капитаном и его другом-капитаном, чтобы они оба услышали его, а главное не могли ответить. И да, еще Тетсуро просто не хватало наглости перебить человека, который согласился помочь ему. Поэтому он слушает их с Яку замечательный и логичный план, как продуктивно позаниматься, но при этом не огорчить Бокуто. Вот бы о нем также заботились, как Акааши о чувствах Котаро — и жизнь была бы прекраснее. Ценнее. Кому-то нужнее. План одновременно и хорош, и очевиден. Они будут заранее решать, какой блок заданий будет рассмотрен. Выполнять к моменту встречи пару заданий (от пяти до десяти, если задачи, от двадцати до сорока, если тестовые вопросы; меняется количество в зависимости от предмета и частоты встреч; у Куроо ощущение, что они планируют ограбление). Затем собираться на полтора часа раньше, чем придет Бокуто — «с Бокуто-саном я обсудил этот момент, если мы будем сидеть с грустными лицами и радоваться его появлению, то думаю его настроение не испортится» — и заниматься. Затем Акааши будет уделять час времени своему капитану — «именно насколько хватает его концентрации для продуктивного обучения» — пока Куроо с Яку будут самостоятельно либо изучать вопросы, либо переходить к новому предмету. Акааши подчеркивает, что Куроо будет должен ему объяснить химию и биологию («Яку-сан сказал, что вы в этих предметах хороши, а мне нужна помощь в химии»), а Яку-сан обещал получше ему разъяснить литературу и физику. И тогда это становятся для всех удобные и выгодные занятия, — кроме Бокуто. После часа с Бокуто, они будут объяснять Акааши новые темы, а Бокуто «надеюсь будет вести себя прилично и сделает вид, что занимается». Потом перерыв на обед-ужин, выбор места оставляется за Бокуто. — Почему Бокуто выбирает место? — Уточняет Куроо. — Потому что иначе он будет возмущаться даже цветом стен. Остается понимающе кивать. Акааши уточняет, что они все живут в разных районах Токио: Яку и Куроо примерно в одной стороне, Акааши и Бокуто ближе к Фукуродани, поэтому места встречи либо будут чередоваться между районами, либо выбираться нейтральное положение, чтобы всем было удобно добираться. Тетсуро поражается, как эти два человека сделали акцент на комфортности для всех участников встречи (даже для Бокуто, боже, да Акааши святой), учли, что иногда придется сидеть не в библиотеке, так как им нужно будет обсуждать и разговаривать, поэтому некоторые встречи придется проводить в кофейнях или учебных зонах. Эти двое со своей вдумчивостью могли организовать хорошее преступление. Добавить к ним Кенму — специалиста по технике и программам — и дело сделано. Куроо надоедает слушать их великий план где-то к шестой минуте перечисления того, что необходимо учесть. Он рад, что они будут заниматься все вместе, что Яку — хоть на последнее лето — присоединится к его постоянной компании, даже если это зубрежка, что Мориске не будет капать ему на мозг, если бы Акааши отказался им помогать, или вообще не виделся бы с ним до тренировок в клубе. Он правда рад. Но слушать, что надо будет иметь с собой тетрадки с конспектами и отдельные блокноты для уточнений или дополнений, — это уже перебор. Они обсуждали это целый день? Или просто Акааши сейчас угорает над ним и выдумывает на ходу? Зато когда Тетсуро слышит о «можно брать с собой перекус», то понимает, что Яку явно участвовал в этой беседе. Когда Акааши переходит на необходимую канцелярию во второй раз, Куроо не выдерживает: — Слушай, Акааши, я в курсе, что нужно для учебы, — у Кейджи на лице написано «ну-ну», и он явно думает, что Куроо такой же, как и капитан Фукуродани, но правда в том, что Куроо лучше хотя бы в учебе. Тетсуро решает проигнорировать желание защитить свои знания от этого скептического взгляда, перечислив химические элементы в порядке убывания свойств металлов или уточнив, какие кислоты присутствуют в теле человека, но потом вспоминает, что они увидятся на этих дополнительных-летних-вечных занятиях и он сможет показать мозговые способности на уровне. Он предвкушает увидеть удивленное лицо Акааши, когда Куроо слету решит задачку по математике или распишет ему химическую задачу, когда он будет так хорош и умен, что сеттеру придется приоткрыть свой рот и его брови чуть-чуть сдвинутся вверх. И Тетсуро переводит тему. — Лучше скажи, мне вот, что интересно. — И что же, Куроо-сан? Куроо улыбается — конечно, он бы хотел спросить много вещей, хотел узнать бы мнение Акааши касательно Яку, касательно учебы с Яку, хотел бы спросить, сколько тому пришлось потратить времени и усилий, лишь бы помочь своему капитану не вылететь с экзаменов и летних сборов из-за долгов по учебе, вскрыть его голову и понять, насколько ему важно общение с Бокуто, но вместо этих вопросов, которые могут подождать до любого другого дня, он всего лишь улыбается своей широкой, слегка нахальной улыбкой и задает вопрос, который важнее некуда: — Так Бокуто будет добираться на эти уроки без тебя? Ехать один в метро? Акааши моргает. Он выглядит слегка пораженным, — как и в любой другой момент, когда тема резко сворачивает в неожиданном направлении. Ему бы привыкнуть, а не удивляться. — Он способен доехать самостоятельно. И да, конечно, Бокуто большой мальчик. Тетсуро кивает, начиная улыбаться еще шире — Лев на фоне ломается от бесконечных тренировок Яку, Инуока завилисто смеется над тем, как его руки краснеют и как Яку-сан отчитывает их за неудачи, а Бокуто смотрит на своего лучшего бро взглядом «о чем это вы там разговариваете, о чем, о чем», но он стоит около стеночки, руки держат мяч, и он мнется на одном месте, перекатывается с пятки на носок и смотрит-смотрит-смотрит; Котаро кажется таким мягким желе, когда он вот так издалека смотрит на Кейджи, что Куроо даже сочувствует ему, а потом надеется, что не выглядит таким же растекающимся, когда пялится на Мориске — и заканчивает свою мысль: — Но когда он в последний раз ездил один? Остается надеяться, что до Акааши дойдет: важность не в том, что Бокуто поедет на метро, а в том, что он будет один. Проблем у его бро с метро нет, он не запутается в линиях (такое происходит очень редко и скорее, когда Бокуто отвлекается на кого-нибудь, но он способен быстро вернуться на нужный маршрут), не боится толпы и все такое. Но... Тетсуро слегка завидно это признавать, но с тех пор, как в жизни Котаро появился Акааши, тот ездил куда-то один только в качестве исключения из правила, — правила, которое можно было описать следующими словами: «провожу с Акааши всё свободное время». Да, он был без него год старшей школы и три года средней, да, он узнал его только в последний год и всю жизнь без него как-то жил, но смысл в том, что стоило Акааши появится, стоило Акааши пройти мимо него и остаться рядом с ним лучшим связующим, который терпел Бокуто и его выкидоны-закидоны, как теперь они практически не разлучались. Тетсуро завидно — он хотел бы того же, он хотел бы проводить много-много времени вместе, чтобы уже было неправильно, если второго человека долго нет поблизости, чтобы пустота ощущалась непривычно и желание оказаться совсем близко было единственным решением, но пока что он просто рад, что у Бокуто такой человек есть. Человек, ради которого он встает раньше и бежит, чтобы вместе пойти на тренировку, чтобы потом пойти вместе на занятия, разойтись по кабинетам и потом забрать его на переменах с собой, потом вместе пообедать и снова расстаться только на занятия, встретиться вновь на тренировке, а потом вечером довести его до дома или до места, недалеко от дома, — и так весь год. А летом позволить себе видеть его каждый день. Звонить и вытаскивать его на улицу и долгие прогулки, звонить и заваливаться смотреть фильм, устраивать спокойные дни, проведенные дома. И это происходит, несмотря на то, что они не встречаются. Потому что признания все еще не было. И Бокуто достал посвящать Куроо в свои идеальные планы и не решаться на них. «Я сделаю это на закате». Наступает закат, и — «Он рассказывал мне о шоколадном мороженом, я не мог его прерывать». «Я сделаю это после кино». День кино, — «Куроо, идем с нами, там будут диванчики». «Я сделаю это, когда будет цвести вишня, все будет таким романтичным». Куроо не может вспомнить, что было не так при цветущей вишне, но Бокуто не смог сказать ни слова о своей влюбленности Акааши, даже когда розовые лепестки делали все воздушно-слащавым и сам воздух был влюблен. Акааши моргает еще раз. Вместе с тем во взгляде появляется осознание. Но Куроо, конечно, не может ручаться, что осознание пришло именно того самого. — На счет этого не волнуйтесь, Куроо-сан, я обещал ему, что возвращаться в сторону дома мы будем вместе и иногда я буду разрешать ему ночевать у меня, — и он посылает ему легкую улыбку. Его выражение лица можно одновременно охарактеризовать как «я обо всем догадываюсь, Куроо-сан, просто жду действий от Бокуто-сана, всё будет в порядке», как и «ни о каких отношениях речи быть не может, но я буду хорошим другом». Тетсуро готов поспорить, что его радар понимания всех вокруг сбился из-за неудачи с Тсукишимой и его заниженной самооценки. — Что на счет вас с Яку-саном? И время Куроо пораженно смотреть на Акааши. — А что с нами? — Вы будете ездить вместе? Уверенно ответить не получается. В мечтах Куроо этим летом они побили бы рекорд по встречам и свиданиям, но в мечтах не было ни слова о дополнительной учебе, поэтому утверждать, что он не выбесит Яку спустя целый день, что тот согласится поехать с ним домой вместе, нельзя. Поэтому на вопрос Кейджи капитан Некомы пожимает плечами и бросает короткое: — Наверное. Когда Акааши с той же всезнающей улыбкой уходит к ожидающему его Бокуто — тот моментально расплывается в улыбке, широкой и такой яркой, что светится ярче всех лампочек в спортивном зале, и сразу же начинает рассказывать что-то, жестикулируя и перебрасывая мяч с одной руки на другую, и Кейджи делает снова серьезное лицо, оставляя приятную, едва различимую тень улыбки на лице, и все выглядит так правильно, — Куроо думает, что самое время добавить еще одну проблему — десятую? девятую? — и выполнить долг лучшего на свете бро: помочь завоевать Акааши окончательно. Но это будет чуть позже, он обязательно поможет Бокуто, как только разберется со своей маленькой, крошечной, агрессивной проблемой, которая не дается в руки, не решается в диалогах и отнимает все свободные мысли. — О чем задумался? — Кай подходит ближе, протягивая полотенце и бутылку воды. Встает рядом и оглядывает спокойным взглядом зал, где все разбрелись по компаниям — Бокуто разговаривает [флиртует] с Акааши, Лев и Инуока перекидывают мяч, около них Шибаяма, а Кай с Куроо стоят, как старики, наблюдающие за своей подростковой группой. — Да так. — Скоро ужин, думаю, настало время закругляться, — Нобоюки показывает время на телефоне, и Куроо кивает. Еще раз оглядывая зал, он замечает того, что должен был понять раньше, но как-то упустил из виду. — А где Яку? — Вышел минут десять назад, скажет Ямамото и другим, чтобы убирались в зале и шли ужинать. Они помогают первогодкам и Бокуто собрать мячи, снять сетку, проверить, закрыты ли все окна, пока Акааши и Лев пробегаются с швабрами по полу, вытирая его, и затем выключают свет. На улице становится прохладнее, чем было днем, Куроо приходится два раза настаивать, чтобы Лев надел олимпийку, потому что если тот заболеет, ему влетит, — «от Яку-сана?», уточняет Лев с огромными, круглыми глазами, и когда Кай соглашается с этим утверждением, Хайба натягивает ее в мгновение ока. До столовой доходят быстро. Бокуто и Акааши прощаются со всеми, машут Куроо, и уходят в сторону стола Фукуродани, Некому от них отделяет Убугава. Карасуно шумит около окон, — в Тсукишиму заталкивают еду, рядом с ним зеленая макушка его друга с веснушками, который пытается остановить Нишиною от агрессивного кормления, сам либеро уплетает за обе щеки. Темноволосый связующий Карасуно быстро съедает свою порцию и уходит, когда капитан Некомы садится с полным подносом еды на свое место. Сугавара пытается поговорить с парнем на выходе, но потом отходит к Савамуре и их диагональному, слегка покачивая головой. Куроо отворачивается к собственной команде, пытаясь поймать макушку Яку глазами, но понимает, что его еще нет, — как и Кенмы с Ямамото. Лев хвастается горкой риса в его миске, Инуока ворует из его тарелки курочку в соусе, а потом бросает вместо нее морковку, которую терпеть не может. Шибаяма наливает всем воды, пусть его никто и не просит, а Кай приносит всем фрукты на тарелке, — нектарины, абрикосы и яблоки. Они начинают говорить, обсуждать какие-то планы на будущее, — что после лагеря им всем нужно будет сходить покушать рамена, Инуока предлагает поменять плакат в клубной комнате, и разговоры идут в привычной, знакомой манере. А затем дверь в столовую открывается, впуская Ямамото с бритоголовым из Карасуно, тот резко отваливается от своего потерянного брата-близнеца и кричит «Ноя-сан», за ними заходит максимально уставший Кенма, даже без телефона или приставки в руках, который выглядит так, словно миску риса до стола дотащить не сможет. И вот — после двух второгодок из Убугавы и Шинзена — заходит Яку. И Куроо кажется, что он не видел его целую вечность. Хотя казалось бы, не прошло и часа. Сердце слегка замирает, а потом начинает биться от радости, когда Яку, слегка хмурый и собранный, поднимает глаза и натыкается на Куроо. Тетсуро даже мерещится слабая улыбка, когда начинается передвижение, перестановка и пересадка — Ямамото садится к Инуоке, двигая его и Шибаяму, а потом его толкает Лев и они снова меняются местами, а Кенма проталкивается под бок к Куроо, и тот сочувственно закидывает ему руку на плечо, слегка похлопывая, спрашивая, что не так и почему Кенма еще не в комнате под одеялом. Тот жалуется, что Некомата-сенсей попросил его постоять в блоке, чтобы он научился не убирать руки, а потом Шое попросил подкинуть ему пару раз, и Куроо слишком удивляется, что Козуме согласился. Тот пожимает плечами, говоря: «Будет хуже, если бы я отказался», и Куроо подкладывает ему чуть больше риса. Яку садится к Каю — и получается, что между ним с Куроо сидит Нобоюки. Куроо собирается с мыслями, прислушивается к своим ощущениям, понимая, что нужно что-то менять в этой рассадке — в другом углу зала Бокуто наваливается на Акааши, кладя в его тарелку самые большие кусочки курочки, а некоторые отправляя себе в рот, и затем пытается что-то объяснить своим сокомандникам, которые сочувственно наблюдают за попытками Кейджи спокойно доесть ужин. — Я слышал, Куроо-сан, — привлекает его внимание Ямамото со своего конца стола, — что вы затащили на тренировки очкарика из Карасуно. Рю сказал, что проходил мимо и увидел, как тот стоит на блоках для Бокуто-сана. — Ага, было дело, — Куроо решает не уточнять, что потом тот ушел, не оглядываясь. И это ощущалось, как фиаско. — Карасуно сегодня... И они обсуждают, как отвратительно те играли сегодня. Это не были злобные фразы по типу «это наш тренер позвал их на сборы, они позорят нас» или «о боже, они что разучились играть», все фразы сказаны по-доброму, с подколами. Ямамото сразу же защищает своего друга-двойника, который хочет научиться подачам в прыжке, а потом вспоминает неудачный прыжок Нишинои, хотевшего отдать пас с задней линии, как связующий, и облажавшегося. Кенма говорит, что быстрая атака десятого и девятого меняется, — как и пас у самого связующего. Когда все смешные моменты с игр Карасуно обсуждены и тарелки практически пустые, они переходят к обсуждению экзаменов и их результатов, а потом у кого какие планы на лето. После очередной фразы про бассейн, идет спор про очередь в душ, — принято, что сначала идут третьегодки, затем второй год и потом уже первогодки, но Куроо своим капитанским словом решил, что ему это не нравится. Кенма натерпелся, когда был на своему первом году обучения, да и в спорте не должно быть места возрасту и разницы в год или два, поэтому обычно они выбирают, какие люди больше накосячили во время матчей и за все сеты, — те идут в конце. Если это не работает и начинаются споры, то Яку затыкает их грозным рыком и Куроо начинает свой любимый этап: рандомные задания или «ты сегодня сказал, что у меня отвратительна прическа» — «я не мог такое сказать, Куроо-сан, никогда в жизни», тоже в шуточной форме. Сегодня у Куроо планы на вечер. Он надеется, что у Яку тоже. Он надеется, что их планы совпадают. Он пытается поймать чужой взгляд, выразить свое намерение достаточно очевидно, но Мориске даже не поворачивается к нему. В его голове идеальный план — пока все принимают душ, пойти поговорить, наконец-то остаться наедине и поднять вопросы, которые копились целый день. Возможно, высказать, что их продуманность с Акааши схожа с преступниками, готовящимися совершить убийство и идеально спрятать тело. После того, как они покопаются в себе и своих чувствах, обсудят Нишиною, Льва, поведение Яку с ними, обсудят Акааши и Бокуто, обсудят Тсукишиму и то, как Куроо налажал, то примут душ и лягут спать со спокойными головами. Чутьё внутри ржет: слишком хорошо, слишком просто. Но Куроо и не хочет усложнять. Он будет взрослым, собранным и честным. Он не собирается требовать от Яку, чтобы тот прекратил общение с Нишиноей или чтобы меньше цеплялся ко Льву, просто Тетсуро хочет быть... больше вовлеченным в чужую жизнь. А это не так сложно. Вот только, погруженный в свои мысли и идеально-простые планы, Куроо как-то пропускает очередность в душ. Он возвращается в реальность только, когда Яку встает со своего места, привлекая к себе внимание, и с языка Тетсуро срывается: — И вот ты наконец стал выше, чем мы все. Он получает грозный взгляд в ответ на шуточку, который говорит ему, что если бы не сидящий между ними Нобоюки, который ни в чем не виноват, челка Тетсуро стала бы резко не такой торчащей. Яку устраивает разбор полетов для каждого, хваля за успехи и ругая за ошибки, а Куроо только и смотрит на движение его рук, нахмуренные брови и то, как он говорит-говорит-говорит. Его речь оказывается короткой, быстрой и достаточно рассудительной, словно перед командой выступает капитан. Под конец Мориске решает, кто за кем идет в душ, и уже все согласны, готовы расходиться, как Кенма тихо замечает: — Не было ничего сказано про Тетсу. Ямамото резко подскакивает: — Точно! И про вас, Яку-сан! Вы ничего не сказали про вас двоих! — И также резко садится, когда Яку кидает на него один из своих говорящих-лучше-любых-слов взглядов. Куроо вмешивается: — Мы были идеальными, наша игра как всегда хороша. — Но Яку-сан про Кая-сана сказал, что нам бы поучиться его характеру, а... Боже. Ямамото пора отрезать язык или заставить его почувствовать страх. Вот и зачем Кенма это начал, сидит теперь довольный, поедая яблоко, а глаза блестят в ожидании ответа, и Куроо снова не нравится его любознательность, его полное внимание, направленное на них. Чего он ждет или что хочет услышать, — это пока выше его понимания, но он уверен, что у друга в голове происходит битва тараканов и надо бы найти время, чтобы с ними разобраться. Вообще-то Яку никогда особо в разборах их отвратительной игры не касается третьегодок,— обычно эти речи он начинает только, когда идет спор о душе, а полный разбор они получают от тренеров, или Куроо проводит беседу после матчей. Но Яку все же говорит: — У Куроо вам стоит поучиться хотя бы приемлемым блокам. Если кого-то что-то не устроило в моей сегодняшней игре и приеме, то внимательно слушаю. Куроо тянет: «ээээй, приемлемые блоки? это твой прием приемлемый», и они начинают свои обычные пререкания. Кай останавливает их тем, что напоминает итоги того, кто как идет в ванну, — Льва, Теширо и Ямамоту кидают в самый конец, перед ними идет Шибаяма, Фукунага и Кенма, а первыми идут третьегодки «с их идеальными играми». И, да, где-то в этот момент план поговорить идет не так. Тетсуро осознает это, когда ставит тарелки к менеджерам Убугавы, а потом оборачивается и понимает, что он же думал пойти в конце, чтобы как раз сейчас всё обсудить, а теперь все перевернулось и получается, что либо завтра начинать разговор, либо — либо после? После душа кинуть Кая с первогодками, ждущими своих очереди в душ, и пойти... Было бы легче, если бы эти темы они могли обсудить, не уходя далеко от людей, не наедине. Было бы легче сказать команде: «хей, ваши мама с папой вернулись в конфетно-букетный период, им тут надо серьезно обсудить общение с другими людьми и проблемы, поэтому кыш». Ямамото бы разрыдался. Куроо думает о важности разговора, о необходимости не тянуть с этим, о том, что он не хочет повторения прошлых дней, когда они забирают свои банные принадлежности и идут в ванную — Яку и Нобоюки обсуждают предстоящие тесты и новую стрижку у популярной модели, а еще то, каким вкусным был ужин, и завтрашние тренировки (Яку займется Львом, Кай хочет поделать подачи) тоже затрагивают, а Куроо пытается вставить в разговор свои шуточки, и даже попадает в нужные места, хотя слегка отвлечен на более важные моменты. Его шумящие мысли резко обрывает подлетающий к нему со спины Бокуто — он наваливается на него сзади, тяжелый и горячий, и такой же шумный, как обычно. В ухо начинает заливать, как же было мало тренировок сегодня, как же быстро пролетит неделя и— Бокуто говорит об Акааши — конечно же, снова — и о том как он прекрасен — опять, в тысячный раз. И о Карасуно, и о Тсукишиме и его несносном характере, и о том, что сегодня было весело, а еще о том, что у Куроо лицо пришибленное, что он сегодня особенно несносен и витает в облаках. Кай смеется с того, как скручивается лицо Куроо от этого потока слов в собственное ухо. — А вообще-то, это я Сыч, я должен быть в облаках, а ты на земле смотреть на мой великолепный полет, кошак. Куроо закатывает глаза. — Ты бы взлетел и врезался бы в столб. И оставь свои философские изречения при себе, сегодня не до тебя. Бокуто многозначительно отворачивается — хотя нет, вполне конкретно, показывая, что он вообще-то обижен, как это не до него, с каких пор Куроо так его прогоняет, и да, если Куроо показалось, что он обижается, то ему не показалось — и ускоряет шаг, догоняя Савамуру и Сугавару, идущих перед всеми и весело переговаривающихся. Последний удивленно моргает, но мягко заводит разговор о его удивительной игре, чем несказанно льстит этой тупой сове. После душа кожа без слоя пота ощущается прекрасной и чистой. Выходя из под струй прохладной воды Куроо заново рождается. Он переодевается в черную футболку с мягкой тканью, в штаны, в которых и так ходит, и чувствует себя лучше, чем был. Относительно лучше. Его жизнь была бы значительно проще без чувств, без мыслей и без влюбленностей, но что ж тут поделаешь. Он выходит из ванной комнаты и уже практически начинает уходить в сторону спальной комнаты/кабинету Некомы — за его спиной остается Яку, который только вышел из душевой, с влажными волосами и чистой, белоснежной кожей, разговор с которым нужен и важен — и Куроо останавливается. Замирает посреди коридора, оглядывается, а потом все же подходит к окну, выглядывая в летний поздний вечер, чувствуя приятный ветерок по влажной коже. Через пару минут созерцания темного неба с сияющими звездами парень поворачивается к этому прекрасному спиной, сосредоточенно смотря на дверь. На дверь, из которой выйдет тоже что-то прекрасно-агрессивное. Прекрасное-и-не-его. В конечном итоге, он остается, потому что понимает — его мысли никуда не приводят. Они никуда не развиваются, не ведут из точки А в точку Б, а лишь стоят на одном месте, ожидающие, когда же с ними решат разобраться. Если он так и будет только в своей голове обдумывать, крутить ситуацию и смотреть на нее со всех сторон, то ничего не решится, не изменится и по волшебству не разберется. Поэтому он ждет. Когда Куроо видит, как дверь открывается, то надеется, что уже выходит Яку и даже выпрямляется, но его глаза быстро цепляются за разницу в росте и другие пропорции, и только спустя секунду до него доходит, что это Сугавара. Его влажные волосы становятся темно-серебристыми, спадающими на лоб и ниже за ухо. На плечи и светло-желтую футболку наброшено белоснежное полотенце. Когда он замечает капитана Некомы, то на его приятном лице появляется мягкая улыбка. — Не против, если я с тобой подожду? Дайчи решил оттянуть момент возвращения в комнаты на еще один прием душа и спор с Асахи о том, кто из них шире в плечах. — Конечно. Куроо отодвигается, давая места около подоконника, — и тут до него доходит, что он не помнит, чтобы хоть раз говорил с вторым связующем Карасуно наедине. Сугавара не дает ему на долго задержаться на этой мысли: — Думаю, ты уйдешь раньше меня, так что я не сильно тебя потревожу, — добавляет третьегодка, отправляя в сторону Тетсуро еще одну мягкую улыбку. Ему кажется, у лица связующего из Карасуно мягкость лица и улыбки имеет какие-то градации и уровни, но они слишком мало раз пересекались, чтобы Куроо утверждал наверняка. — Почему? Неужели их соревнования по ширине плеч может затянуться на долго? Сугавара смеется и начинает рассказывать, как однажды его сокомандников было не остановить в каком-то глупом соревновании, где ему пришлось быть судьей, — он не помнит причину спора, не помнит победителя; единственное, что осталось в его голове, как они разошлись спустя три с половиной часа и у него не было сил ни на что. Куроо говорит, что думал такое настроение есть только у Танаки Рюноске, но Сугавара говорит, что Дайчи просто всех обманывает со своим образом собранного и надежного капитана. На самом деле, он ведет себя как маленький. На самом деле, им всем еще по семнадцать, — они имеют право затевать глупые споры и соревнования. — Думаю, у Савамуры шире плечи, — словно его спрашивали, высказывает свое мнение Куроо. Сегодня определенно не день, когда его общительность блещет на все сто процентов, но под вечер он явно не собирает с этим ничего делать. Кроме как тратить последние силы на диалог с Яку. — Хм, — связующий задумчиво наклоняет голову, не отрывая светло-серых глаз от двери, за которой становится подозрительно громко, словно им стоило бы зайти и остановить людей от разгрома ванной, но они продолжают стоять в коридоре и просто ждать, когда дверь выпустит из того шумного ада нужных им людей, — если Асахи выпрямится и расправит плечи, то, может быть, его обгонит. Но будем считать, что это их вечный спор, — Сугавара пожимает плечами. Спустя секунду он неожиданно щелкает пальцами. — Кстати, Бокуто-сан собирался вмешаться и что-то им объяснить, когда я выходил. — Что видимо его плечи шире всех. Они смеются, пока из двери доносится «да как ты вообще это делаешь?!» — и Куроо ставит на то, что это голос Бокуто. И что спор по большей части не заканчивается быстро именно из-за его вмешательства. Чутье снова появляется резкой вспышкой: ты можешь узнать, как хорошо они общаются с Яку. Куроо отмахивается от назойливой мухи в своей голове. Его чутье дало сбой три года назад и явно не собиралось настраиваться на нужный лад — хотя бы в волейболе не сильно лажает, и на том спасибо. Но словно хочется узнать — говорит ли Яку о нем. Обсуждает ли в своей приятной и спокойной компании из других хороших людей одного дурака-капитана и его дурацкие, навязчивые чувства, — или парень не говорит ни с кем и ни о чем, и Бокуто стал первым человеком в его жизни, который что-то знал. Начинает ли Мориске в кружке из Сугавары-Нишинои-Асахи диалоги со слов: «Знаете, что сделал Куроо?» или что-то в таком духе. Вспоминает ли он Куроо? Упоминает ли — «как-то раз мы с ним ходили туда-то и там было вкусно» — или же… Парень отгоняет эти мысли. Сугавара приятный, явно поддерживающий человек, который общается с Яку и может рассказать Куроо ту часть жизни, которой он не касается в повседневности, — просто идеальный вариант, чтобы все обсудить и разузнать. Но вот они болтают об играх. О сегодняшних сетах. О том, как Сугавара восхищается приемом Некомы. О том, как их игроки интересно перемешиваются между собой и можно пробовать что-то необычное и непривычное. О том, как Куроо поражается, когда Сугавара ему без подготовки объясняет одну из идиом, — и приводит пять примеров ее использования. — Ты шаришь за японскую литературу? — После мини-лекции с восхищением выдает Куроо. В пустом коридоре его голос мячиком для пинг-понга отскакивает от стен, а затем перескоками несется дальше, затихая только у открытой на улицу двери. Сугавара неловко трет затылок, чуть смущаясь. — Ну наверное. Мне нравится читать, поэтому я как-то быстро улавливаю контекст заданий и понимание отрывков. — Куроо жалуется на японскую литературу, выговаривая всё, что он думает об этих заданиях, и сеттер смеется, потому что говорит, что слышит эти жалобы от всех. — Кстати, мы с Яку постоянно повторяем идиомы и их значения. Сердце Куроо напоминает о себе. Яку затягивает в учебу всех, кого не лень. Он говорил в автобусе, что Сугавара скорее всего должен был привезти свой конспект, но Куроо не ожидал, что они еще и повторяют что-то вместе. Это должно восхищать — третьегодки думают о своей успеваемости, не хотят отставать от других, кто без клубной деятельности проводит свои дни в библиотеках или на семинарах, но когда капитан Некомы вспоминает дневную сцену — Яку, Сугавара и Акааши разговаривают — и думает, что они обменивались идиомами или научными фактами, то ему становится реально плохо. — На самом деле, я рад, что на Золотой Неделе нам удалось скооперироваться, — продолжает Сугавара. — Асахи не будет поступать в университет, Дайчи как пойдет, и поэтому мне бывает не с кем повторить предмет. Это не проблема, материал все равно запоминается, но было намного легче учиться в одной группе и вместе что-то обсуждать. Пусть и во время лагеря, но с Яку приятно что-то обсудить и проверить знания друг друга. Куроо кивает, словно понимает. Ох уж эти помешанные на учебе люди. Когда он собирается рассказать Сугаваре о занятиях летом — и отдаленно понимает, что его приглашение кататься в Токио даже один раз в неделю сразу же отклонят, — дверь открывается и из нее вываливаются Савамура и Асахи, весело смеющиеся и в мокрых футболках. Стоит сделать шаг, они синхронно поднимают головы и улыбаются еще шире, Сугавара отвечает им мягким выражением лица принятия и короткой фразой «вы решили принять душ в футболках?», а потом он поворачивается снова к Куроо: — Я не угадал. Спасибо за беседу. Увидимся завтра! После того, как Сугавара отмахивается от капитана и диагонального своим полотенцем и они все больше и больше удаляются, мысли ударяют по Куроо мощной волной, сбивая его с фундамента, который он возводил весь день. Сеттер Карасуно не сказал ничего, чтобы его задело, ни одна его фраза не говорила, что Яку обсуждает Куроо за его спиной или что кто-то в курсе их странных взаимоотношений. Просто создалось ощущение, что в этом как раз и скрывается проблема. И Куроо путается. Он не знает, как разобраться и с чем вообще предстоит разбираться — со своими пронумерованными проблемами, или может быть, поговорить с Яку о его жизни, — жизни, которой он живет вдалеке от Тетсуро. Даже если при этом они существуют в пределах одного спортивного зала. Дверь открывается еще раз. На Яку черная футболка, какие он носит очень редко, и привычные шорты, заканчивающиеся выше колен. На ногах наливаются синевой новые синяки от соприкосновения с гладким и твердым деревом корта, а в бледных пальцах сжато полотенце и собранные банные принадлежности. Его высушенные волосы мягким беспорядком топорщатся во все возможные стороны — и видимо он единственный, кто вообще решил высушить голову перед тем, как выходить в прохладные коридоры. — Твой друг пытается уложить свою прическу с помощью геля и Кая. Куроо усмехается: — Сыч может провести в ванне час. Он еще не делал прикольные вещи из пены на своей башке. — На голове нет, но на плечах капитана Карасуно строил генеральские наплечники. Они смеются. И этот смех обрывается достаточно быстро. Куроо смотрит в чужое лицо, в глаза, которые изучают его не отрываясь, и они словно этой переглядкой пытаются решить, что делать дальше, куда им двигаться и двигаться ли. Вот только Тетсуро не понимает ни одной эмоции, что мелькает в светлой радужке. Вот только голова отказывается осмысливать происходящее и давать какие-то советы. Яку выдыхает, принимая решение самостоятельно. — Я скажу Каю, чтобы шел к остальным и мы вернемся позже, — он исчезает за дверью, слышен звонкий голос «Кай!», и затем через минуту либеро снова появляется перед Куроо. Парень подходит чуть ближе — в узких школьных коридорах ему достаточно полтора шага, чтобы преодолеть это расстояние, вот он уже чувствует знакомую сладость соленой карамели и свежесть океанского бриза — и Тетсуро улыбается ему зазывающей улыбкой-оскалом: — Пройдемся? И Яку кивает.