резко, безнадёжно

Куроо рад, что все возвращается в прежнее русло. Под прежним руслом он имеет в виду то, что может разговаривать с Яку в присутствие других людей без страха, что выдаст какую-то фигню, а еще его чувства не давили ему грудь, получая выход: он мог прикоснуться к Яку, накормить его едой в перерыве, протащить его через этаж к Кенме и когда в столовой была толкучка, а запас еды либеро истощился, то он как высокий и мощный проталкивался через толпу и забирал вкусняшки от буфетчицы. Но, правда, вернулось все слишком поздно. Последний для третьего года матч они проигрывают — и либо третьегодки жертвуют экзаменами (временем на подготовку) и остаются в клубе, либо уходят, иногда заглядывая на тренировки. Кенма смотрит в спину равнодушно-убитым взглядом, по его лицу не скажешь, но он тоже расстроен проигрышем, правда, для него это больше вызов перед трудностями, и говорит, что пойдет с Инуокой и Ямамотой на автобус — Куроо кивает и опускается на скамейку в раздевалке, где были собраны их вещи. Закрывая глаза, он все еще слышит звуки игры, только не их, а чей-то другой. Некомата-сенсей заглядывает к нему, говорит, что это не его вина — добрый, какой же он добрый, на маминого отца похож иногда — и Куроо кивает, Куроо где-то далеко отсюда, но ему срочно нужен глоток воздуха и тишины. — Когда решите, остаться или нет, сообщите мне, — тренер уходит, хлопая по плечу. Поддержка. Вообще-то, многим приходится сейчас делать такой выбор — оставаться или нет. Куроо убивается от собственной тупости — надо же было, играть матчи один за другим и совсем не думать ни о чем, кроме Яку за спиной, а тут стать серьезнее некуда и даже не отвлекаться на него, потому что он точно за спиной, точно следит за мячом и… проиграть. «мы проиграли», пишет Бокуто одновременно с тем, как Куроо убивается в пустой раздевалки, с другого спортивного зала, где они вышли в полуфинал и продули, «я остаюсь в команде». Куроо хочет его уверенность себе. Бокуто знает, чего хочет — сыграть много и много матчей, но старшая школа закончится и дальше начнется взрослая жизнь и университет, и как быть-то? Тетсуро прикидывал варианты в средней школе, тогда ещё было много времени, да и думать особо было не о чем — получить спортивную стипендию, играть за сборную универа, но все равно получать какую-то специальность, а тогда сейчас надо браться за учебу, не забивать на такие ненужные предметы, как английский и литература, потому что они будут портить все и… Он догадывается, что его бро выберет спортивную карьеру — он ведь отдается волейболу с головой и сердцем, да и другого ничего у него не выходит. Куроо винит себя в том, что мало времени уделял индивидуальным тренировкам Льва и Инуоки — вот если бы они сейчас, да так и… но уже поздно. Вот бы он показал Ямамото, как лучше заходить на блок, вот бы Яку выбил из них всех идеальный прием, чтобы легко и просто, а не тратить секунды на раздумья, вот бы с Кенмой отрепетировать получше ту атаку, новую, трудную. Вот бы он так не убивался по Яку, вот бы сосредоточился на волейболе. Да, конечно, во всем виноват Яку. Винить никого не хочется, но это временно. Просто тяжело. Обидно. Глупые ошибки. Дверь открывается — звуки игры на секунду становятся ярче, толпа гудит — и рядом оказывается Кай. Он улыбается, старается улыбаться спокойно и легко, но в глазах — чуть-чуть потерянности. Легкой отрешённости. Неразрешенности. Кай всегда такой: сильный и надежный, спокойный. Ему не достает характера, чтобы поставить всех на место, он скорее позволит всему происходить так, как и происходит, зная, что результат будет благоприятным в любом случае. Возможно, капитаном следовало сделать его, а не парня, у которого в голове последние месяцы влюбленность съедала мозг, а последние недели так вообще она стала бесконтрольной: то цвела прекрасным цветком, как и подобает влюбленности (когда Яку позволял себя откармливать, когда позволял целовать или помогать с уборкой, провожать до остановки метро), то сгорала, оставляя пепел (когда Яку смотрел злобно и привычно-агрессивно, потому что Куроо хотел помочь ему с тяжелой корзиной для мячей, ведь это то, что делают парочки, но Мориске среагировал: я не девочка, чтобы мне помогать, свали, и вспоминалась невзаимность ситуации). — Ты долго здесь будешь сидеть? — Нобоюки открывает свою сумку, проверяя содержимое, пряча бутылку с водой и доставая батончик из внутреннего кармана. Тетсуро замечает, что он уже сменил форму на повседневную одежду. — Еще немного. — Ладно, там Яку идет, вас ждать? — Он спрашивает, хотя Куроо знает, что ему удобнее было бы пойти с ребятами на автобусную остановку и проехать две до метро. Такой добрый и заботливый, словно все еще переживает, что они с мелким сгустком агрессии начнут снова сраться, как на первом году. Или игнорировать друг друга, что то же не есть хорошо. Знал бы Кай, что происходит, точно бы перестал общаться с ними двумя. Да даже Кенма постоянно повторял, что все пройдет и Куроо только кажется что-то странное, и сейчас, узнай лучший друг, как все сложилось, явно бы смотрел на Тетсуро, как на умалишенного. — Нет, иди, — и Куроо не думает сейчас, что будет ждать Яку и захочет видеть его [словно проиграл только из-за мысли о нем в последние месяцы, ха], потому что сейчас в его голове — только игра, которую они так неудачно просрали, и никакой тебе «Мусорной Свалки» с Карасуно, хотя он в курсе — они тоже проиграли, матч с Сейджо, там, где тот Ойкава из журнала по волейболу — и, возможно, это судьба, знак — остаться в команде до весны, тренироваться на сборах с Бокуто, Акааши, Кенмой, этими первогодками из Карасуно и продержаться до национальных, и там всех уделать за раз. Но будущее кажется расплывчатым, размытым, непонятным: не его мечта играть за национальную сборную и представлять Японию, как тот же Ушиджима Вакатоши из Мияги, но университет требует хорошей успеваемости и много-много времени. И он хочет продолжать играть с командой. Хочет очень много всего. Эх. — Кай, думаешь остаться в команде? Кай натягивает на себя куртку, застегивает ее, как-то расфокусировано смотрит на пустую стену раздевалки, а потом кивает. — Да, мне хочется еще поиграть. Я буду поступать в университет рядом с домом, там баллы не такие высокие нужны, да и к экзаменам меня старший брат хорошо готовит, — говорит он спокойно и уверенно. — Ясно, — хотя Куроо нифига не ясно. — А ты? — Не знаю еше. — Без тебя с Яку уже не то будет, — но Нобоюки не давит. Он берёт в руку сумку, поворачиваясь, и Тетсуро чувствует, что любое его решение примут. Сейчас Куроо совершенно не понимает, как Кай терпит их с Яку так долго, как с ними на первом году обучения он справлялся, как спокойно относился к Куроо, всегда оставаясь рядом, не сильно выделяясь, не становясь лучшим другом, но факт фактом — с ним спокойнее. Но не так, чтобы прям отпустило. Тяжесть в груди не исчезает. — Ладно, увидимся. Если все же останетесь, приходите послезавтра на тренировку. Думаю, все обрадуются. Да и как Кенма без тебя? Кенма без него будет в порядке — его интерес в волейболе сфокусировался не только на командной игре с Тетсуро, но и на рыжем монстре из другой старшей школы. Плюс друзьями-то они останутся. А вот Бокуто ему врежет за такие мысли. А еще отчитает. И утащит на очередную тренировку — «пусть ты не собираешься продолжать, блок-то у тебя отменный, а мне совершенствоваться надо», «говно ты такое, товарища бросаешь, но помогать ему, конечно, будешь» и что-нибудь еще такое. Мотивирующее типа. Отказаться от волейбола сейчас — и не стоять больше на площадке с ребятами, не смотреть, как Ямамото утаскивает Кенму с ним и Инуокой за якисобой в соседний район, не играть больше по вечерам в тренировочном лагере Шинзена, пока за ними не придут менеджеры из Фукуродани, зовя на ужин, не встретиться с Карасуно и той удивительной парочкой, что заставила их играть целый день на Золотой неделе… И с Яку у них не будет одного огромного общего. Но пока он не понимает, от чего из этого всего больнее. Кай уходит, дверь открывается — он слышит голос Инуоки, подбадривающего Льва, кричащего Ямамото (что-то из разряда, что они начнут тренироваться прямо сейчас и станут еще лучше), и как его затыкает серьезный голос их либеро, уверенный и твердый, как обычно — и снова закрывается. И он опять один. В тихой, ничем не примечательной раздевалке. Как же глупо. Многие уходят, когда вот так проигрывают на летних отборочных, им обидно и тошно от самих себя, но меняется ориентир, становится важным не спортивная карьера, не клуб, а собственное будущее. На Тетсуро не давили родители с выбором университета, но он сам прекрасно понимает, что не сможет играть вечно. И ему было интересно пару направлений. Хотя он всегда неплохо объединял учебы и спорт все это время. Его оценки не падали, на тестах, пусть и не был первым, но проходные баллы он наберет с минимальной подготовкой, а если и постараться, так вообще. Но волейбол же всегда был… его. Ему хочется поиграть, ему хочется сыграть с этой командой ещё матчи — не несколько, а много-много, чтобы это приятное чувство завершения не портилось хоть какими-то сожалениями. Чутьё подсказывает: на самом деле, всё не так уж и сложно, да? [да] Дверь открывается. — Сами на себя не похожи, капитан, — Яку заходит, как ни в чем не бывало, с прямой спиной, поднятым подбородком, но Куроо не может не заметить (ведь следить за Яку в последние недели стало доступным наслаждением, без боязни быть застыженным за свое внимание) — розоватые уши, мокрое лицо, прилипшие прядки того, что можно назвать челкой, будь прядки подлиньше, и покусанную губу, потрескавшуюся и розоватую. Мелочи, которые выдавали в нем то же волнение, что и в самом Тетсуро. Куроо проходится по лицу Яку ещё раз, замирая на губах, на слегка нахмуренном лбу, который хочется разгладить пальцами, а потом всматривается в чудесные глаза цвета мёда и расплавленного шоколада. — Я думал, после поддержки ребят, ты отведешь их покушать и будешь повторять, что они не виноваты, как обычно делал. А тебе здесь самому утешения нужны. Обычно он так и делал — на втором году, когда впереди столько игр, чтобы наиграться с командой, и в начале этого года, когда они проигрывали тренировочные матчи из-за Льва, не умеющего ударять по мячу каждый пас, Куроо улыбался, подходя к ребятам, успокаивал расстроившихся и подбадривал старающихся, а потом тащил всех-всех кушать или гулять. Сейчас у него нет сил. Он знает, что Ямамото быстро вернулся в свое обычное состояние — возможно, потому что верил в то, что третьегодки еще останутся, или не успел сообразить, что все это значит, но Куроо совсем не было стыдно скидывать на него моральный дух команды. — Мы проиграли. — Да ладно, а я-то уже думал… Но лицо у Яку мрачнеет — еще сильнее хмурится, поджимает губы, носик дёргается. — Фукуродани тоже проиграли. Бокуто остается. Кай остается. — А ты? — А ты? Не так уж многое зависит от его ответа, хотя и спрашивают они с разницей в долю секунды. Повисает тишина. Куроо ещё раз всматривается в его лицо, в красивое лицо, заставляющее сердце сжиматься, и понимает, что все же спокойнее, когда он вот так рядом — с тем, что они поговорили, что у Куроо есть эти ужасные чувства, и можно было заканчивать накручивать себя, волноваться и просто наслаждаться жизнью, возможностью касаться, целовать, разглядывать. Правда, сейчас накладывается отпечаток глупо проигранной игры. Но это не важно, так как они снова — вместе. У них схожи ситуации, касательно волейбола и университета, хотя Мориске как проклятый готовиться к экзаменам каждую свободную минуту без клубной деятельности. А Тетсуро пока не представляет, как будет играть без Яку за спиной, потому что у каждой команды есть такое — связь между всеми игроками и одна более крепкая с одним или двумя, словно для сложных комбинаций, и сейчас он знает, что не понимает, как можно играть с другим либеро. Возможно, с Яку примерно то же самое — в его глазах что-то отдаленно знакомое, если заглянуть прямо сейчас в зеркало, Куроо увидит такой же взгляд. И пока они молчат, Яку подходит и усаживается рядом — близко, их бедра соприкасаются, чужое тепло обжигает и согревает, теперь этот контакт становится привычным, и Куроо радуется, что здесь никого нет, кто бы мог заметить что-то странное в их отношениях. От чужого тепла ему легче дышать. — Я хочу остаться. Правда, у меня будет очень мало времени из-за учебы, чтобы, ну… для тебя, — он это шепчет, краснеет. Так мило, просто от одного факта, что Яку признал, что между ними что-то да все же есть, не совсем обычное, но он говорит о том, что хотел бы выделить время для Тетсуро, только от одного этого факта у Куроо внутри лопается пузырь, медленно начинает утекать из сердца напряжение. Проигранную игру даже такие мелочи не сотрут, но нормальное состояние все ближе и ближе. — И, у меня такое ощущение, это еще не конец, что мы не сделали всего, что могли бы. Мы должны уделать Бокуто в официальном матче и подарить тренеру Битву на Мусорной Свалке, и… я просто хочу побыть в этой команде чуточку дольше. Они смотрят перед собой, Яку двигает ногой, начиная слегка покачивать ее в воздухе, и он идеально озвучил то, что хотел сформулировать Куроо. Все внутренние монологи Тетсуро и все сомнения помещаются в каких-то пять предложений, ха. — И мы не можем развестись, так как наши детки будут плакать, — Куроо вспоминает тревожное и убитое лицо Ямамоты, когда они в начале года говорили о том, что это будет последний год для третьегодок, и даже улыбается — воспоминания из того прекрасного и безмятежного времени отдаются теплотой в груди. Правда, недолго — ему прилетает прямо между ребер. — Хей, это не я начал, ты ведешь себя, как, — но увидев сердитый и страшный взгляд Яку, он фразу так и не заканчивает. — Я так и знал, что ты поддерживаешь эти шутки и поэтому Ямамото всё никак их не забросит. — Ну он же пошёл в мен— Ауч! Второй раз по тому же месту уже ощущается больнее. Они замолкают, все еще сидя здесь — в раздевалке, откуда ушли все, в спортивном зале, где просрали матч. Куроо откидывается назад, жесткая стена давит на затылок, вот если бы можно было сделать так, чтобы эта скучная стена забрала хоть часть той тяжести, что он ощущает после проигрыша. Но всё, что происходит, он делает сам: слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на сидящего рядом парня. Возможно, это судьба так все устроило — получил то, чего желал, просрал матч. Принцип обмена. Равновесия. Возможно, просто им еще не время для победы. Куроо постепенно успокаивается, разглядывая Яку — тот точно не позволил всяким эмоциям себя сбить, всяким влюбленностям вскружить голову, играл как всегда великолепно, но тоже чувствует себя разбито. Да и матч не был соткан из кучи ошибок, только если Льва, просто так… сложились обстоятельства, видимо. Возможно, в будущем они будут считать этот матч своеобразным уроком. Но пока Куроо не считает это уроком. Просто проигрышем, который вообще-то должен был поставить точку на его клубной деятельности, но он упертый баран. Чувствуя взгляд на себе, Мориске через пару секунд тоже поворачивается к нему. Они оба уставшие, вымотавшиеся. Через неделю сборы — сначала на три дня выходных, с учетом пятницы, потому спустя двух недель в своей школе, они вернутся в Шинзен на полторы недели, и там будет Карасуно. И Яку будет рядом, будет стелить свой футон соседним, и когда все будут засыпать, Куроо сможет целовать его на ночь, легко-легко и нежно. Они не двигаются, кроме бёдер они больше нигде не соприкасаются — «надо бы поторопиться» читает Куроо в чужом взгляде, и да, он прав, но ему нравится снова тонуть в чувствах, а не в реальности. Не в реальности, где они продули матч. А вот в чужих глазах, светлых, напоминающих топленный шоколад глазах — пожалуйста. Куроо все устраивает. — Я все же останусь, — шепчет, а сам смотрит на чужое лицо, практически любуясь им, ведь как можно не делать этого, не любоваться, ведь Яку красивый, Яку очень красивый даже со своими покусанными губами и тенью под глазами, — а ты? — Я с тобой, да и играть так круто и весело. После «я с тобой» — это словно признание, ответное, которое Тетсуро будет ждать вечность и не дождётся — Куроо уже не слушает. «Он остается», приятная мысль расплавляет мозг, заставляет расслабиться хотя бы на секунду, и снова потонуть в чувствах, в эмоциях, в том, что Яку близко-близко. Пусть и не влюблен — ложка дегтя в бочке с медом. Даже не в бочке. Меда оказывается слишком мало. Конечно, всё в порядке, они обсудили кое-какие вещи и продолжают обсуждать — Яку категорически отказывается ходить вместе до автобусной остановке после клуба, и когда никто не видит, держаться за руки, а Куроо просит не игнорировать его существование и давать из бесконечных запасов еды хотя бы шоколадку или булочку — такие вещи называются компромиссы, и Тетсуро может целовать, может спокойно говорить о своих чувствах (только не в форме шуток, это категорически запрещено, хотя как будто смог бы такой запрет остановить его), но почему-то иногда, очень редко, накатывало разочарование — Куроо вроде был крутым, харизматичным и достаточно привлекательным со своим ростом и лицом, так зачем унижаться и быть с тем, кто не чувствует того же, кто не смог ответить ему на признание сразу же. Но это же был не просто кто-то, это ведь был— Яку. Это всегда был Яку. Он никогда не был «никаким», или «так себе», или «ничего такого» — хотя был, но Тетсуро стукнуть себя из прошлого готов за такие мысли. Момент, и Куроо наклоняется, придвигается так, чтобы плечи стукнулись, и снова целует — уже не так, как на лестнице или в бассейне, или как когда они остаются всего на одну минуту одни в раздевалке, сейчас все происходит спокойно, размерено, обычное касание губами. Блондин вздрагивает и прикрывает глаза, отвечая, слегка разворачивая корпус, чтобы им стало чуть удобнее. Где-то глубоко внутри, где находится собственническая натура Тетсуро, ему не нравится, что Яку закрывает глаза — словно старается убежать подальше от реальности, словно оставляет тело, но не душу, и от этого так… неспокойно. Яку теплый, но губы у него обжигающе горячие, а пальцы — ледяные, что хочется их согреть в своих руках, растереть после игры. Все заканчивается быстро, легко, Тетсуро отодвигается первым, когда чувствует, что если не остановится прямо сейчас, то они не выйдут из этой раздевалки и через вечность. Он слышит вибрацию своего телефона, лежащего рядом на скамейке. — Хочешь сходить перекусить? — Куроо предлагает, пока тянется, чтобы достать его, но не отрывает взгляда от Мориске, ожидая его реакцию на предложение — тот лишь пожимает плечами и вроде неуверенно кивает. Сообщение снова от Бокуто, которому Куроо ничего не ответил на предыдущие сообщения, где друг кричал о проигрыше, о том, что остается, и о том, что он вернется через минут десять, ему нужно показать Акааши, что с ним всё в порядке, Куроо правда старается не обращать внимание на множество плачущих смайликов и знаков восклицания между сообщениями — «ты, минут двадцать и совместное утешение в кафе Леон». После минуты примерного прикидывания геолокации их местоположения, кафе и где находится сам Котаро, Тетсуро хочет лишь отказаться — Сыч, дурак, там может оказаться уже через минут десять, если идти пешком и напевать весело песенку, а им нужно будет двадцать минут бежать или искать автобус, чтобы доехать за минут шесть — но в то же время встретиться с Бокуто сейчас, особенно, если он не в своем подавленном состоянии, будет прекрасным лекарством от всех тревог, и между долгой дорогой к несправедливо подобранному месту или уничтожением своих нервных клеток вечером дома, Куроо выбирает первое. «Я с Яку, окей?» «Да-да, бро, главное, чтобы он меня не убил» «А ты попроси Акааши тебя спасти от него» и дописывает следом: «Плюс сначала Яку убьет твоего лучшего и прекраснейшего бро, и только потом подумает о тебе» «Оооооо нооооу!!!» — Бокуто зовет нас перекусить в кафе Леон, — озвучивает наконец-то предложение друга Куроо, он встает с насиженного местечка, ощущая как тянет в мышцах и всём теле. Не удивительно — он много старался в проигранном матче и тело не могло не показывать раздражение от сильной нагрузки. Ему нужно подкрепиться и дома полежать в горячей-горячей ванне. Возможно, побегать перед сном тоже не помешает. — Нас? — Яку выгибает бровь со своего места, смотрит удивленно вверх, и только через минуты две тупого стояния до Тетсуро доходит — ну, они-то с Бокуто общаются чуть ли не каждый день, хотя иногда и молчат, это получается само собой скорее, шутки и все такое, желание подосрать друг другу настроение или заразиться чужим энтузиазмом, а вот Сыч и Яку… Только в начале, когда после первого летнего лагеря тот покрасился и они нашли футболки, и на сборах в целом, но Яку страшный и злой, постоянно агрессивно настроенный, и Бокуто пугается его, поэтому постоянно утаскивал Куроо подальше, особенно, когда они заметили, что капитану Некомы всегда прилетало больше других и… Да, возможно, это чуть-чуть странно. — Ну… ага. Яку недоверчиво на него зыркает — резко так, недоброжелательно, со всем скептицизмом, на который сейчас способен — но все равно встаёт, стягивает футболку и начинает переодеваться. Куроо только на секундочку, не дольше, замирает, смотря на худую бледную спину, а потом отворачивается, чувствуя, как медленно краснеет. — Ну, ты только, это, Бокуто не говори, что я сомневался, оставаться или нет, и что был очень подавлен после матча, — Куроо сжимает пальцами красную форму с номером один на спине и не понимает, почему вообще об этом думал, когда единица на спине, либеро за спиной самый лучший — все как надо, все как хотелось с первого года. Куроо, и правда, всегда хотел быть капитаном. Даже не асом. Капитаном. — Да я и не собирался. У Яку тоже звонит телефон — это, если честно, немного не обычно. Куроо вообще не помнит, чтобы Яку с кем-нибудь говорил по телефону, вёл светскую беседу, а не кричал или искал кого-то из знакомых по всей школе. На самом деле, он вообще понятия не имеет, с кем Яку общается помимо волейбольного клуба и пару ребят из футбольного. Остались ли у него друзья из средней школы? — О да, привет, да, ничего, остаемся, а у вас, ага, круто, — Тетсуро вслушивается, удовлетворяя своё любопытство, попутно переодеваясь — форму запихивает в сумку, садится завязывать кроссовки и накидывает на плечи полюбившуюся ему джинсовку, хотя мог бы остаться и в куртке волейбольного клуба. — Э, что? Серьезно, круто. Ну, мы только что закончили, собираемся пообедать, да, со знакомым из команды. Это «знакомый» режет по ушам и сердцу. Куроо знает, что они не встречаются и что у Яку нет никаких причин звать его парнем или кем-то таким, но «знакомый» звучит слишком отсраненно. Словно они даже не друзья. Словно между ними только волейбол и чувства Куроо. А как же шутки про супружескую пару? И, если что, так просто, к слову, по шуткам Ямамоты всегда понятно, кто из них двоих папочка, то есть, муж. И это не Яку. Но Тетсуро — как взрослый, как капитан — заталкивает всю ерунду подальше. Ему совсем не обидно, да. Он справляется. В конечном итоге, Яку всё ещё не против всего происходящего. Какая разница, как он называет его для своего друга — сокомандником, парнем, другом или просто знакомым. Как бы хотелось сказать: Яку всё ещё его, но нет — он не его. — О, конечно. Ну, на сборах же увидимся, но да, я могу, о, кстати, завтра тренировок нет, раз ты зовешь, можем встретиться, да, не переживай, мне до той станции всего лишь минут тридцать ехать. Да, тогда до встречи. Пока. «Всего лишь минут тридцать», ага, это же и прям так мало. Но Яку счастливый, когда телефонный разговор заканчивается. Яку как-то странно, широко улыбается. Не Куроо — а телефонной трубке. Выжидая для приличия минуту, пока Яку не заканчивает надевать летние шорты, Куроо все же спрашивает: — Кто звонил? — Он, правда, старается сделать тон обычным, но негодование, непонимание или злость, или непонятно что, все же вырывается, рвется, и в ответном взгляде Яку сдержанная агрессивность, а-ля, не надо лезть в жизнь, тебя не касающуюся. Или он просто так отвечает на чужой тяжелый взгляд. — Знакомый— — С которым ты встретишься на сборах? — Да, о господи, Куроо, не смотри на меня таким взглядом. Куроо и не смотрит. Он просто расстроен проигрышем — именно им, а не тем, что Яку не рассказывает ему про своих друзей, которые будут на сборах, или реагирует на это, словно закрываясь снова на семь замков и отдаляясь — все дело в неудачной игре, и ни в чем больше. Тетсуро переводит взгляд на стену, пытаясь понять, что же кипит в нем больше: реально ощущение после проигрыша или раздражение. Внимательным, прищуренным взглядом Яку вглядывается в его лицо, не получая никакой словесной реакции: — Итак, — он подходит ближе — в обычной летней футболке, с круглым вырезом, с широкими рукавами, которые виснут до середины предплечья, а еще в этих летних шортах, из-под которых торчат острые коленки без черной полоски держателя, что выглядит необычно, и Куроо не может оторвать взгляд от чужого лица, никаких следов раздражения, — я отвечу тебе, с кем разговаривал, а ты скажешь, что же не так. Куроо сглатывает. Бокуто, наверное, их уже заждался. Подождет ещё. Бесит, что Яку может иногда говорить очень правильные вещи и попадать своими вопросами и предположениями прямо в цель — словно он о Куроо знает больше, чем сам Куроо, словно он тоже все это время, с первого дня до сегодняшнего, привыкал, изучал, впитывал. Хотя чужую влюбленность он не заметил, упустил из вида. — Я тебя даже не ударю. — Поцелуешь? — Видимо, лучше все-таки стукнуть для профилактики. Возможно, Куроо начинает догадываться — почему все же Яку, а не кто-то другой. Почему его сердце не могло подождать еще несколько лет, до университета, до свободы, чтобы влюбиться в кого-нибудь более не такого, как Яку. Не в этот комок, с которым не посчастливилось связаться. Возможно, все дело в самом Яку. Сердце, представляющее первую любовь милой, нежной, прекрасной, ласковой, забилось от совершенно противоположных вещей, хотя в человека, который мог быть заботливым, сильным, поддерживающим, внимательным и с которым было так легко говорить правду. Ну или дело было совсем немного в Куроо и его тупости. — Если бы я был лучшим капитаном, мы бы победили, — Куроо выдыхает. Да, определенно легче, когда говоришь это вслух, но труднее — признаться самому себе. [хотя это не все слова, крутящиеся на языке] Куроо встает со своего места, проверяя в сумке сложенные вещи и перекладывай кошелек поближе. Сейчас они просто есть. Со всеми этими запутанностями, странностями, недо-влюбленностями — они есть. Вот какие-то такие. И ничего с этим пока не сделаешь. Расти и меняйся. Ищи свой путь, пока можешь. Проигрывай, выигрывай, старайся. И то, что пытается делать Куроо на своем пути взросления, говорить открыто, не шутить на серьёзные темы, не пытаться затолкать в себя чувства или что-то очень важное, а высказать их, облачить в слова и почувствовать себя лучше. Хотя на счет шуток, он загнул — шутки никуда не денутся даже когда ему будет сорок и он будет напоминать Бокуто, как тот неловко выглядел при Акааши в начале. Яку неожиданно резко дает ему подзатыльник, для этого ему приходится сделать шаг вперед и встать на носочки, что довольно умилительно и смешно — ведь именно из-за роста он всегда попадает в ребра, а сейчас ситуация, видимо, предполагала чего-то нового, и это правда становится смешным. Если бы не тяжесть в ребрах — так что Куроо не до смеха. — Тебе не идет чрезмерная ответственность, Куроо. [именно это он скажет в дальнейшем, когда будет утешать после проигрыша] [именно эта фраза и никакая иная] Но Яку улыбается — его лицо перестает казаться таким грубым и острым, оно разглаживается, молодеет до лица обычного подростка и улыбка становится теплее, а в глазах растекается нежность, и потом он, все еще приподнимаясь на носочках, тянется руками и приближает к себе лицо. Проводит прохладной подушечкой большого пальца по спадающей челке, отодвигая ее от чужого глаза, второй рукой зарывается в затылок, наклоняя сильнее, опускаясь с носочков, и целует, аккуратно и нежно, отражая те чувства, что бурлят не в нем, а в Тетсуро. Мягкими губами он проходится от одного уголка рта к другому, медленно сминая нижнюю губу, и Куроо плавится от инициативы. Это странно, но необходимо. Хотя бы сейчас. Тетсуро не понимает, как мог без этого раньше. Он явно такой дурак, что не сделал ничего ещё тогда. Мориске отстраняется, но лицо Куроо по-прежнему зажато чужими руками, и чужие пальцы массируют затылок, перебирают жесткие прядки, а пальцами другой руки мягко проводят по щеке, и капитан Некомы может рассмотреть все переливы светло-коричневого в глазах напротив. Становится тепло, и вообще-то в голове так пусто-пусто, что Тетсуро уже не помнит, о чем они разговаривали. — Это был Нишиноя. — А, да. Телефонный звонок. — Либеро из Карасуно. Он был сражен моей игрой на Золотой неделе и спрашивал иногда какие-то советы, но потом мы и просто так общались, как и с их вторым номером, Сугаварой — там, ну, о школе, делах и так далее. Он прикольный. И чересчур общительный. И вот. Они собираются приехать в Токио, в спортивный магазин, и Юу спрашивал, могу ли я составить им компанию. Тетсуро выдает лишь: — Ясно. Ох. Значит— Думать не хочется. Он наклоняется, чтобы успеть до того момента, как Яку решит его отпустить, Куроо целует еще раз, в уголок губ, в щеки, чуть отчаяннее переходя на губы, он даже не замечает, как прикусывает нижнюю, а как доходит, то начинает зализывать ее. И когда дыхание все же сбивается, потому что Тетсуро забывал делать вдох, он просто утыкается носом в корни волос, делая тот самый глоток воздуха и тишины, в которых так нуждалась его душа. Весь прикол, что для спокойствия больше не нужен ни воздух, ни тишина, ни даже какой-то внутренний стержень. Нужен просто Яку. Поэтому капитан не обращает внимание ни на полученную информацию, ни на то, что им уже пора идти. Он закрывает глаза, вжимается сильнее в чужую макушку, вдыхая запах мягких волос, немного жестких у корней, щекочут кожу щек, правда — пахнет терпким шоколадом и слегка потом. Мориске разжимает руки, убирает их с затылка, и — Куроо надеется, уже предчувствует тепло от ладони на своей спине — не обнимает его в ответ, просто стоит, держась пальцами за джинсовку. Вот бы… так всегда. Не проигрывать, а чувствовать — все это. Смесь спокойствия с тупой болью под рёбрами от бьющегося сердца. … Как только Яку понимает, что Бокуто знает обо всем — в прямом смысле — он злится так, будто Куроо предал Родину и вообше совершил покушение на какого-нибудь политика. Короче нарушил все возможные и невозможные законы, скрыв это, а потом внаглую отрицая. Но, на самом деле, Тетсуро не дали возможности отрицать и защищаться. Ему со всей силы заряжают ногой под столом, попадая в щиколотку, да так резко и больно, что не ожидавший этого Куроо чуть ли головой об стол не ударяется. — Больно, вообще-то! — С е р ь е з н о, Куроо? А я-то думаю, чего это ты так скорчился. — Жена никогда не бьет своего мужа! Но теперь удар приходится в предплечье ближайшей руки и один — для профилактики — в ребра. Да какой из Яку либеро, его в бокс или на единоборства надо было в детстве отдать. Куроо замолкает, не зная за что хвататься, и поднимает глаза на Бокуто. У того в лице — одновременно и страх, и смех, и неловкое «прости», и интерес. Убить бы его за такое. Да вот тогда Куроо потеряет одного из лучших друзей, собрата по несчастной влюблённости и бро-фореве. Акааши рядом сидит, смотрит на это осознанным и прохладным взором, но при этом не поддает ввиду, будто ничего и не происходит. Но он точно обо всем знает — Куроо готов поклясться на супер-жаркое лето и собственные чувства к Яку, что либо Бокуто обо всем разболтал, либо Акааши и сам слишком умный. Скорее второе, потому что Бокуто умеет держать язык за зубами, даже если по его лицу видно, как сильно он хочет поделиться чем-то. А Кейджи, и правда, слишком умный. Хотя он до сих пор с Бокуто, может его мозги не работают так хорошо, как должны. Но вот, Яку догадался, что Бокуто обо всем известно — Куроо как-то не думал признаваться ему, что вообще-то обсуждал с Котаро практически все происходящее, потому что ему нужны были советы или люди для нытья, так что тут ведь без вариантов, но оказывается, надо было предупредить Яку заранее, что Бокуто в курсе. Пусть Куроо и не совсем понимает зачем. Но как только они зашли и сели, Бокуто та-а-ак палевно смотрел — всматривался в их лица, а потом даже позволил себе ухмыльнуться и спросить «Вы там друг друга после матча утешали что ли», и только Бокуто мог так облажатсья с интонацией. А Куроо предупреждал ведь, что сначала ему достанется. Садист его бро, чистый садист. А таким хорошим казался, эх. Пока Куроо трет ребра и думает, что пора записываться к врачу проверяться на наличие перелома, Бокуто быстро строчит сообщение — как бы маме, громко комментирует предатель, якобы вспоминая, что ему нужно отписаться, но в конце концов прилетает оно Куроо — «у нас как бы двойное свидание, бро», и да, это было оно, если не считать, что Яку в него не влюблен, у Куроо от этого где-то глубоко ноет сердечко, а Бокуто так ни о чем не сказал всезнающему Акааши, который, видимо, с капитаном ходит, лишь бы проследить, что тот ничего не натворит по дороге от спортивного зала до дома. Странная у них компашка получается, мило. У всех бы такие двойные свидания были, честное слово. «Он меня убьет после твоей смерти, да?» — Котаро при этом с другого края стола смотрит так, будто и правда готов к настигнувшей его смерти. Хотя если он будет уверен, что умрет в ближайшие пять минут, то Кейджи сейчас придётся слушать пылкое признание в любви и, возможно, Бокуто нужен этот шанс смерти, чтобы признаться предмету своего обожания, находящемуся с ним чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Вот только Куроо не хочет давать ему такую возможность — пусть помучается, лишним не бывает, и сам уже поймет, что возможности никто ему давать не собирается, сам должен себе их выбить. «Только через мой труп, бро» «ТАК ТЫ И БУДЕШЬ ВЕДЬ ТРУПОМ!!!» — ребра при этом как-то начинают ныть, словно, да, еще два удара и они сломаются, осколочек угодит прямо в остатки сердца Куроо и он умрет. Это была бы смерть от руки Яку, и не так уж и плохо, наверное. «Оу». Это больше, чем просто «оу». На такой позитивной ноте заканчивается их быстрая переписка, потому что подходит официант, спрашивает, чего они желают, и начинается такой поток слов, что стоит потом прикинуть, сколько они должны накинуть в качестве чаевых бедному парню-студенту. После заказа Акааши с Яку затрагивают тему учебы, когда Котаро отводит золотые глаза подальше — Куроо знает, он еле-еле перескачил порог и навряд ли задумывается о поступлении по результатам экзамена, а не через волейбол. Кейджи на этот перевод взгляда в окно реагирует, спокойным голосом заверяя, что «в этот раз будете заниматься усерднее, Бокуто-сан». Яку слишком много знает о искусстве, Акааши тот еще умник, и они быстро хватают общую волну, пока их недо-парни, ничего не смыслящие в этом, ждут заказы и играют в гляделки и возвращаются к переписке, сидя через стол. Спустя криков, что у них двойное свидание — сообщений двадцать они тратят только на то, что Куроо выглядит, словно рыдал в раздевалке после проигрыша, и тот не остается в стороне, напоминая, что только из-за Акааши Бокуто сейчас не в своем депрессивном настроении, а потом они переходят к тридцати сообщениям с каждой стороны о том, что у них наконец-то двойное свидание — они обсуждают места, в которые можно сходить вчетвером и это понравится и Яку и Акааши. Затем Куроо задает волнующий его вопрос: «Есть вероятность, что Яку в меня влюбится?» — Котаро с той стороны странно качает головой, показывает всем своим видом, что — ну такое себе, бро — получает от Акааши взгляд, который вмещает в себя слишком много: «пожалуйста, перестаньте делать это с Куроо-саном, Бокуто». И ладно, они правда прекращают. На время. Немного странно сидеть с Бокуто, Акааши и Яку вместе, потому что последний никогда не был в их компании, только когда на первом году обучения не было Акааши, и Яку объяснял Бокуто прием — Бокуто, в то время говорящего при Яку «уга», потому что слишком волновался. Но зато сейчас это, и правда, оказывается слишком правильным для того, чтобы Куроо не возвращался к мысли, что нужно вести себя аккуратнее раза в три, чтобы случайно не проебать — и свои поцелуи, и компанию друзей. Ведь и так все в порядке. А еще Тетсуро замечает, что светловолосый заказал себе слишком много еды. — Ты все это собираешься съесть? — Куроо смотрит на бутерброды, на два куска торта, на салат, на булочки на пару и на кусок мясного пирога. И, да, это его пугает. Яку не выглядит, как человек, который ест очень много, но Куроо уже знает, что у того еда с собой двадцать четыре часа в сутки, по-другому не было с первого года обучения. Просто одно дело, когда на протяжении дня при тебе едят чуть-чуть тут, чуть-чуть там, а другое: когда полстола заставлено едой для одного человека. — Да. Но так и быть, я могу отдать тебе половинку тортика. Ладно, они все едят много, но Куроо заказал себе лишь бургер, пирожок, булочку и попить. И он все еще считает это странным. — Ты не боишься потолстеть? Яку поднимает глаза с этой идиотской смешинкой в зрачке, Куроо сжимается, потому что Мориске в хорошем расположении духа — редко, забавно и очень хрупко. — Или это ты боишься, что разлюбишь? — А у самого в глазах отчаяние вместе с кучей меда, сладкого и тягучего. Раз — и Куроо получает мощный удар в диафрагму, потому что «оу, черт, блять, что». Два — и Куроо понимает, что это тот случай, когда в шутке есть доля правды, да вот только правда не в том, что он его разлюбит из-за ожирения, а в том, что спустя время разлюбить все же может. На секунду он представляет, что тогда будет — обычные дни, Яку с идиотской улыбкой, которая больше не трогает, соленая карамель от чужого тела станет обычным запахом, а мысли о поцелуях перестанут касаться Мориске, станут ближе к каким-нибудь девчонкам. И Куроо понимает, что не хочет. Всего этого. Пока что не хочет. И «три» в его голове так и не наступает, потому что Бокуто — под очень недоверчивый взгляд Акааши, который кажется немного удивлен, но принимает это все с очень спокойным видом, Куроо правда проникается к нему особой привязанностью за отсутствие вопросов, когда сам бы уже взорвался и все бы узнал — придвигается ближе к Мориске и с ухмылкой переключает на себя внимание: — Ты не знаешь, что у него есть специальное слово? Вот теперь Куроо его точно убьёт. Даже раньше, чем Яку убьет его самого. Яку качает головой, в один присест отправляя в рот гору еды. — Какое? — Не «разлюбить», а «развлюбленниться», — Бокуто придает своему голосу интонацию чуда или какой-то скрытой тайны, остается только радугу над ним нарисовать, дурачится снова, но Куроо вообще-то давится и быстро запивает. А Яку смеется. Заливисто так, прекрасно, что под ребрами все же сжимается что-то поломанное, разрубленное острым «не влюблен, не в тебя», и Куроо не может не смотреть — снова, словно это все опять на него налетело, словно уже нельзя иначе, а ведь все было прекрасно, сейчас уже не так, как было месяц назад, и неделю назад. Но Куроо не может не смотреть, как в середине второго года, когда в груди теплело, а понять, что это такое, не было возможности. Тетсуро ощущает себя ужасно уставшим. Но он при этом счастлив — есть такой же Яку, как в раздевалке, который рядом, который позволит уткнуться себе в макушку и просто сделать глоток спокойствия и покоя. Он есть. Смеется, прикалывается над воображением Куроо и даже говорит, что запишет это себе куда-нибудь, чтобы не забыть. И после этого Бокуто отпускает. Он вытворяет какие-то ненормальные вещи, подбивает на это Куроо, что иногда Яку и Акааши приходится их останавливать. Бокуто все еще иногда дергается от блондина, потому что, да, он не стал менее аргессивно-злым, просто иногда Мориске выглядет лапочкой, что откусит тебе руку и загрызет насмерть. Они сидят долго, Акааши ни о чем не спрашивает, пусть и разговаривает тихо и спокойно, а Куроо пытается сделать одну страшную вещь, за которую потом точно получит. Когда они наедаются, официант забирает грязную посуду и приносит еще десерты — Яку получает к тем тортикам, что он уже успел умять, мятное парфе — и ставит чашки с горячим зеленым чаем, Куроо откидывается назад на не самом удобном стуле. Бокуто рассказывает что-то с матча, который был сегодня и они продули — либеро, конечно, не предает своего официального только по шуточкам мужа и не выдает его страшную тайную мысли о побеге — когда Тетсуро проскальзывает рукой под стол и кладет огромную ладонь на бедро Яку. Тот ожидаемо вздрагивает — совсем незаметно — и Куроо старается не смотреть на него, не косить глаза на покрасневшие ушки и шею. И если Акааши что-то замечает, то Бокуто ничего. Так даже лучше. Чужие холодные пальцы касаются его горячей ладони, и Куроо уже боится, что отодвинут, столкнут, стукнут, ударят, начнут возмущаться, но все, что делает Яку, это осторожно накрывает своей маленькой ручкой его — громадную. Контраст поразительный. Большим пальцем гладит по шероховатым костяшкам, пока Бокуто говорит, что чай здесь очень вкусный, нужно бы кофе попросить попробовать, а тебе, Акааши, взять латте с шоколадным сиропом, и переплетает их пальцы под столом на жесткой ткане летних шорт горячей и маленькой ноги. У Куроо — разрыв миокарды. Его счастье отдает привкусом горечи. Но в душе, пусть и не надолго, становится спокойно. … Куроо забывает поспрашивать Яку о его связи с карасуновским либеро. Это кажется таким неважным. [видимо, только кажется] Тренер только улыбается, когда через день после проигрыша видит их на тренировке. Он же точно предполагал, что они еще не все сделали, чтобы так просто уйти. На самом деле, перед лагерем все четыре школы немного удивлены — новый соперник, ранее которого здесь не было, но Бокуто через сообщения с другими знакомыми по школам всех убеждает, что эти ребята просто класс — Куроо стукает его по голове, когда они приезжают на первые выходные сборов, спрашивая, откуда тот это знает, если с ними даже не встречался, на что Котаро улыбается так, словно его раскрыли. За Карасуно вступается Ямамото, Инуока и — о черт, серьезно — Кенма. В конечном итоге, они все закидывают сумки в классные комнаты, идут разминаться и ждут новеньких в их прекрасном лагере спортивных спартанских тренировок. Первые три дня пролетят быстро. Куроо даже не ожидает подвоха. — Они скоро? — Инуока прыгает слишком много и часто, Лев с ними не ездил на Золотую неделю и очень-очень ждет, как бы посмотреть на десятый номер, который заставляет Кенму играть с блеском в глазах, а остальных потирать руки в ожидании, что еще вывернут эти ребятки. — Шое завалил экзамен, он с их связующим немного задержатся, а остальные должны по идее скоро приехать. Ямамото неожиданно подскакивает, водя странно носом: — Я чую, они уже близко, — он щурится и вытягивает нос по направлению к окну, перекрытому сеткой от насекомых. Куроо прыскает в кулак, но потом замечает приближающегося к ним Яку и делает серьезное лицо, даже не пытаясь предупредить Ямамото — самому ещё попадет. — Разминайся лучше! Чует он, — блондин ожидаемо дает подзатыльник, усаживается напротив Куроо, раздвигая ноги и вытягивая руки для растяжки. Тот неловко хватается за протянутые ему запястье — тонкие, с мягкой кожей, острой косточкой, выпирающей и бугорком врезающейся в смуглую кожу Куроо — и он прячет улыбку в наклоненной голове. — Ой-ой, смотри— Фраза Ямамоты, наверняка, заслужившая очередного подзатыльника, игнорируется со стороны третьегодок. Яку редко разминается с кем-нибудь, чаще всего один и изредка просит Кая подсобить со спины, но сейчас Куроо чувствует, как что-то медленно и верно меняется, сдвигается с привычной точки стабильности. И ему это определённо нравилось. Больше, чем было все до, пусть радикальная честность была лучшим в их отношениях до того поцелуя в бассейне. Хотя она сейчас осталась, как и многое другое — удары под ребра, шутки про рост и замужнюю пару, где Яку не защитник и не носитель сильного пола, еще странные стычки по поводу вкусов, но они мелкие, потому что больше нет такой войны, как на первом году обучения, как до той общей неприязни к шуткам Икири. В залах душно, кондиционеры выключают, зато открывают окна, двери, развешивают сетки повсюду — Кенма медленно превращается в желе, расплывается по полу, бесится по поводу насекомых. Лето вообще не его сезон. Когда он узнает про летние спортивные лагеря, то медленно умирает, и только Куроо способен затащить его сюда. А теперь еще и интересный соперник. Карасуно приезжают еще раньше, чем должны были, их учитель выглядит уставшим и полным сил одновременно, капитан Карасуно — Дайчи Савамура, рослый, грузный, Куроо все же остается повыше — здоровается, пожимает руку. Они обмениваются улыбками, не такими, как при первой встрече, издевательскими и оценивающими, больше похоже на встречу старых знакомых. Вся Некома выбегает во двор приветствовать Карасуно, словно они уже семьей стали — Кенма и Лев остались в помещении, готовясь к очередному матчу, первый сразу мотает головой, так как ему не за чем выходить на улицу и уж тем более некого там встречать — Ямамото сразу же подлетает к бритоголовому, умирая от того, что в Карасуно оказывается еще одна девушка-менеджер и она более милая и яркая, чем Киеко, но все же хорошенькая. Яку оказывается в компании светловолосого вице-капитана и высокого третьего номера, диагонального. На секунду, что они идут с Савамурой ко входу в школу, Куроо отыскивает мелкого либеро Карасуно, находя его по топорщащейся светлой прядки в поднятых вверх волосах, отслеживает, как тот подбегает к асу Карасуно и Яку, и они вместе идут к залу, о чем-то разговаривая. Нишиноя — вроде бы верно, его зовут так — подпрыгивает, очень много улыбается и говорит уже на прямую с Мориске — то ли восхищается чем-то окружающим, то ли просто эмоционально описывает самое обычное. Куроо никак не реагирует, только отворачивается спустя секунду, давя легкое раздражение от того, как этот парень может заставить вечно серьезного Яку расслабиться. Он доводит капитана Карасуно до зала и объясняет смысл всего происходящего, — благодаря этому ему удается немного победить собственные чувства, пока что не понятые до конца. Или не совсем. — Все в порядке? — Яку спрашивает, пока у них пятиминутный перерыв на питье и смену площадок. Он смотрит с намеком на беспокойство, но Куроо кажется это наигранным — или он просто не хочет верить, что Яку в такой ситуации может беспокоиться о нем. Яку, который буквально замечает все его перепады настроения, чуть хуже Кенмы, но лучше многих. Но Куроо не может выдавить из себя правду — ему кажется он снова становится незрелым и от былого взросления не осталось ни следа. Ну и что. — Да, Сыч бесит своим хорошим настроением, — Бокуто с той стороны зала машет ему рукой, очень агрессивно и активно, чем заставляет просто отвернуться. Опять. Скоро к Карасуно возвращаются эти странные ребятки-первогодки, лагерь становится интереснее, потому что теперь все цепляются за их игры и начинаю обсуждать, удивляться, Бокуто прям орет чуть ли не в голос, Шинзен терпит поражение. Но чувствуется дрянная напряженность в черно-оранжевой команде. Куроо понимает, что это лето будет одним из лучшим. Отличающимся от всех других. … — Лев! Это то, что Яку кричит каждый пять минут во время всех игр, в течение всего дня, и Куроо уже правда делает ставку с Бокуто, что первогодка не выдержит такого. Как только они выйдут из автобуса, тот сбежит и больше никогда не появится ни на одной тренировке — но, конечно, такого не происходит, Хайба все поразительно спокойно переносит и лишь ухмыляется. Потому что специально все делает. Засранец. Стоит Льву сделать шаг ни туда во время игры, как на весь зал, привлекая внимание отдыхающих или просто любознательных — «Ле-е-ев!», и это грозно, страшно, а еще начинает раздражать. «Ты ешь слишком жирную еду, Лев», «Прекрати мешать Инуоке и Фукунаге ночью, Лев», «Ты должен был отрабатывать пасы с Кенмой, Лев, почему ты тогда сидишь без дела», «Кто тебя учил так руки на прием ставить», «Твои блоки даже хуже, чем у Куроо на первом году обучения» — и от последней фразы вроде должно стать полегче, так как о нём вспомнили, но нет, конечно же, нет, потому что Тетсуро даже не слышит комплимента в свою сторону. Лев дергается, иногда все же боится сердитого лица Яку, но чаще всего сам провоцирует на что-то такое — на агрессию или злость, потому что Яку легко на это развести. И Лев — точнее, отношение Льва с Яку — это первая проблема Куроо. Ямамото как-то подходит к капитану — пока Карасуно делают штрафные подходы с таким лицом, будто это высшая награда и им надо выложиться на все двести процентов, а Яку стоит в тени с остальными и о чем-то весело треплется — и, наклоняясь, тихо спрашивает: — Что с Яку? Он всегда ко всем цепляется, но со Львом явно перебор. Куроо кивает, поправляет прилипшие ко лбу прядки из челки: — Никто никогда так не цеплялся к самому Яку, как Лев. Он же специально так себя ведет вне тренировок, маяча перед глазами. — Бессмертный. После того, как Яку дал мне подзатыльник год назад и наорал, я как-то больше не хотел на это нарываться. — Но Ямамото все равно выглядит встревоженным. — Может поговорить со Львом, а то так недолго и до срыва Яку… Срыв Яку — это то, к чему они как-то подходили год назад, когда выводили его из себя каждую свободную минуту, но все равно не дошли, потому что тот успокоился за несколько дней выходных, а все остальные уже чувствовали мурашки от практически настигшей их бури и грозы и поняли, что им собственная жизнь дороже. Куроо было интересно посмотреть на Яку в неконтролируемом гневе, но он чувствовал, что поплатиться за это чем-то очень важным. Важнее, чем сама жизнь. Да и в последнее время ему больше нравится видеть Яку в хорошем настроении, заставлять его улыбаться, смотреть на его расслабленное и спокойное лицо. Куроо говорит, что еще раз объяснит все Льву и постарается успокоить Яку — им не нужны дополнительные тренировки от персонального тренера Яку Мориске, которые славятся своей жестокостью и убийственной нагрузкой, по возвращению из лагеря на две недели. Правда, есть еще одна проблема, которая в общем-то не проблема, но это как посмотреть, и Куроо старается, очень старается не вникать, не смотреть, не думать, но все становится только запутаннее и то ли природное любопытство, то ли страх, что их отношения могут закончиться, — и он о том, как Яку общается с Нишиноей Юу из Карасуно. И вот это — вторая проблема Куроо этим летом. Это похуже Льва, потому что он с ними из одной школы, Яку цепляется к нему уже долго, практически с первого появления этого высокого полукровки, и даже в школе, несмотря на то, что Лев вообще не должен отшиваться около их кабинета, но он делает это периодически, зовя Яку-сана, и часто его утаскивает извиняющийся Инуока, да и Лев по сути сам виноват во всем происходящем сейчас. Хайба вызывает у Яку больше злость и гнев, красные пятна по лицу и шее и дрожь в пальцах — что, конечно, то же плохо, Куроо понимает, но это поправимо, логично, Тетсуро в такие моменты чувствует, что ему смешно за этим наблюдать, да и Яку легко потом успокоить — Лев не вызывает улыбку и смех. У него нет такой цели, поэтому Тетсуро спокоен, когда Лев забирает себе внимание Яку. Его сердце не чувствует угрозу. А вот касательно остального, хоть убей, Куроо не видит причин, почему Яку разговаривает с Нишиноей очень мягко, лаконично, много улыбаясь и смеясь. Блондин ни разу не ударил за шутку, не накричал за неправильное движения, лишь здоровается каждое утро и иногда — вот в таких пятиминутных перерывах между сетами — они встают рядом и разговаривают. К ним подходит Сугавара, светлый второй номер из Карасуно, и они стоят втроем, разговаривают легко-легко, словно знакомы все три года старшей школы. И почему только у Куроо в начале не получалось пойти с Яку на контакт? Вот едва знакомые парни из другой компании спокойно с ним разговаривают, хотя видятся второй раз в жизни. И, несмотря на то, что второй связующий Карасуно часто стоит вместе с Яку и Нишиноей, именно либеро Карасуно вызывает у Куроо тяжесть под ребрами и раздражение. Потому что именно Нишиноя вызывает у Яку смех своими рассказами, движениями. Черт, серьезно? Да, окей, ясно, оба либеро, оба мелкие, Яку чуть-чуть выше, да и опытнее, но… — Хей, Яку-сан, это был поразительный прием! — Нишиноя кричит с той стороны поля, между ними сетка, у Куроо раздражение под ногтевыми пластинами, а Яку за спиной смеется. Сейчас они просто тренируются вместе, сейчас просто один либеро похвалил другого, что такого. Но Нишиноя, правда, проблема побольше Льва. Несмотря на его рост. И это выводит из себя. Потому что Куроо не знает. Ничего, блять, не знает. Он чувствует себя таким раздраженным на конец дня. У него желание обсудить все с Яку, но вот только что обсуждать: слушай, меня раздражает, как этот либеро из Карасуно вызывает у тебя улыбку, можешь не разговаривать с ним. Ха! Да Куроо же и попадет больше всех. Ему кажется, что, наверное, вот какая она — ревность. Но он просто боится, что Яку найдет себе кого-то другого, что он поймет, что есть куча парней, с которыми ему комфортнее, чем с капитаном Некомы, и Мориске просто разобьёт ему сердце уже по полной программе, уйдет и станет улыбаться-улыбаться кому-то другому. Это ведь не ревность? Индивидуальные тренирвоки — лучшее, что есть на каждых сборах. Вечером, когда уже прохладнее и не так много народу в спортивном зале, можно и дурачиться, и заниматься без выкриков, тренеров и так далее. Куроо всегда занимался — два года подряд — с Бокуто, а еще с прошлого с Акааши, потому что тот не против или не может оставить Бокуто одного, и вот сейчас они снова бегут в один зал, Бокуто предпринимает попытку позвать кого-то из Карасуно, например, высокого очкарика, но эти ребята ходят такими напряженными и сосредоточенными каждый на своём, что они просто остаются в привычном кругу — возможно, спустя две недели кого-то и приведет в их прекрасный зал. А так вечерние тренировки — это когда можно обмениваться игроками в командах, смешивать стили и пробовать что-то новенькое: сам Куроо проводит много времени, тренируя блок с Бокуто и другими игроками из Фукуродани, иногда он встает на прием, чтобы держать себя в тонусе, в Некоме Кенма иногда соглашается покидать рыжему десятому или Льву, Яку тренируется в приемах и тренирует остальных, Ямамото в атаках соревнуется с бритоголовым Танакой. И в общем-то все хорошо, так и должно быть, пока… Пока на второй день сборов во время матчей других команд, после сета с Карасуно, Яку не пытается научить либеро из Карасуно верхнему приему или как лучше поймать тот или иной мяч — слушает его при этом не только Нишиноя, но и остальные ребята, у которых прием не оточен до совершенства. Яку учит другую команду не так, как их собственную — из Куроо он выбивал прием криком «как с такими руками ты не способен даже нормально принять мяч», а Ямамото чуть ли не прилетало за каждый упущенный мяч и только Кенма избежал такой участи. А тут посмотрите: соперников учит. Савамура смотрит на Тетсуро нечитаемым взглядом, глядя прямо в глаза, словно спрашивая разрешение на личные уроки от Яку Мориске, от которого в восторге сам Нишиноя, который вообще-то получил грамоту лучшего либеро в средней школе — а восхищается Яку — и капитану Некомы нечего сказать. В конечном итоге, на вечерних тренировках, когда Куроо собирается уходить из общего зала и идти к Бокуто, который хочет сегодня постоять в блоке, Яку принимает подачи аса Карасуно и того веснушчатого парня, дает какие-то советы — и да, вроде все хорошо, вроде так и надо, развиваться самому и давать эту возможность другим, но… Куроо не помнит, когда они оставались наедине, когда они разговаривали не во время еды или тренировочных матчей, и это раздражает. Хотя дело, конечно, не в этом. Не в том, что они не разговаривают так часто и много, не делятся чем-то. Нет, не в этом. Просто складывается ощущение, словно у Яку есть время и на Нишиною, с которым ничего вообще общего, кроме роста и волейбола, и о да, позиции либеро — хотя это чуть больше, чем с Куроо в самом начале — и на Льва, но не на Куроо. На Куроо, который ему признался, что по сути ничего вообще ему не нужно — ни ответ на свои чувства, ни какие-то обещания на смутное будущее — ничего ему и не нужно, кроме внимания. Кроме того, чтобы ему позволяли смотреть, подходить, общаться и целовать, обнимать. А тут у них три дня, и после той встречи в кафе Куроо правда думал, что он сможет утаскивать Яку на вечерние тренировки с Акааши и Бокуто, что после них они будут быстро съедать свой ужин в полупустой столовой и идти по темным коридорам в свою спальню, вдвоем, вместе. В его голове так много было моментов, которые он думал пережить этим летом. Но первые три дня сборных на выходных ощущаются, как насмешка над всем, о чем Куроо мечтал. Это лето офигенно — новой Карасуно под боком, которая после того, как рыжий врезался в их аса, становится такой напряженной, что удивительно, что на матчах они хотя бы одно очко зарабатывают, он знает, что у Хинаты легкие терки с их связующем, по словам Кенмы, но пока что-то они нормально не поговорили, а еще Куроо уверен, что через две недели, когда они снова приедут в тренировочный лагерь он затащит высокого блондина в очках на их вечерние тренировки с Бокуто, потому что парень ощущается идеальным для их тандема, и вообще погода отличная, еда вкусная-вкусная, Кай помогает с первогодками и успокаивает на тренировочных матчах Яку, когда тот взрывается на Льва, и все замечательно, великолепно, просто прекрасно. Но всё же лето — это то время, когда они с Яку не делают абсолютно ничего. Куроо только смотрит, как тот улыбается не ему этой великолепно-мягкой и трогательной улыбкой, как солнце высветлило парочку прядок и положило загар на щеки — едва различимый — и подожглись веснушки на мелком, аккуратном носу. Тетсуро остается только вспоминать, какого было до всего этого. Он напоминает себе, что Яку в него не влюблен, поэтому ему и нет смысла подходить первым или искать встречи, но Куроо правда надеялся, что… Что? Ничего. Правда в том, что после вечерних тренировок, стоит голове коснуться подушки, Куроо вырубается; правда в том, что Куроо тренируется с Акааши и Бокуто, но он так и не пробует позвать Яку поиграть с ними, потому что с замиранием сердца ждет, когда тот придет сам; правда в том, что капитан сам скинул на плечи Яку Льва и его тренировки; правда в том, что Куроо боится общаться с ним на публике, потому что сразу же всем станет понятным — и их отношения, и кто из них несчастен. Кто из них двоих с разбитым сердцем. Но не стоит забывать, напоминает чутьё, что он сам такой идиот. … Им дается какое-то время между двумя лагерями, точнее, две недели, Карасуно уезжает первая, с ними все прощаются, как с родными, хотя прошло только три дня игр — пусть те еще и не показали каких-то выдающихся результатов, и что-то не то с атмосферой, Куроо предчувствует, что эти ребята их ещё удивят, но многие из ребят общаются с ними, хотя иногда все равно ощущается отдаленность от черно-оранжевой команды — а Нишиноя и Яку даже обнимаются на прощание. Так же Яку прощается с Сугаварой и Асахи, и черт, черт, черт. Тетсуро крутит себе в голове как мантру: ничего такого. Ничего важного. Ничего такого, о чем стоило волноваться. — Куроо? Голос лучшего друга прерывает череду мыслей. Кенма подходит ближе, встает рядышком и машет Шое, пока автобус не скрывается из виду. Он выглядит так, словно уже растёкся в желе и собрался только ради того, чтобы попрощаться со своим новым другом, и может быть, чтобы вправить Куроо мозги. Потому что, как только автобус трогается и Хината наконец садится на место, Козуме смотрит так, словно Куроо проебал все. Словно у Куроо на лице отпечаток злобы, ужасной ненависти и чего-то еще пугающего. Тетсуро улыбается ему — губы разъезжаются в усмешку, ту привычную, азартную — и успокаивает друга детства, пытаясь при этом поныть, что придется собирать вещи и уезжать, а мама наверняка не закупилась прохладительными напитками. Козуме смотрит еще несколько секунд, не верит ни одному слову и словно хочет вызвать на разговор, но у него не выходит, а потом он вообще выдыхает. Ему не нужно ничего об этом знать. Никому вообще не стоит, на самом деле. Иногда назревает вопрос, почему именно с Бокуто получалось быть честным, а потом Куроо видит, как бро превращается во влюбленного братана, когда усаживается вместе с Акааши на крыльцо и начинает говорить ему о чем-то. Куроо горько усмехается, когда понимает одну маленькую деталь — на третий день сборов он только придал этому значение — футон Яку больше не соседний, Куроо лежит между Кенмой и Каем, а Яку уехал ближе к двери. И да, проблема в том, что он позже всех ложился спать из-за разговоров с Бокуто, который так ничего и не сделал, хотя столько говорил о том, как именно хочет все рассказать Акааши — при чем сначала поговорить, а потом уже поцеловать. Хотя, если смотреть на Бокуто, тот даже не задумывается о поцелуях. Словно это что-то слишком, чересчур для него. И, конечно, нет, не соседние футоны ничего не значат, но он срывается, словно то, чего боялся все время, случается, уже случилось, а по сути, они просто не лежат рядом, но это разрывает внутри столько сдерживаемых чувств — Тетсуро бежит в столовую, заглядывает туда, но там только Коноха и Акааши, даже не здороваясь, Куроо срывается к спортивным залам и раздевалкам, и находит Яку в одной из них — они сталкиваются, когда тот открывает дверь, чтобы выйти, но Куроо заталкивает их обратно. Он слишком долго не находился с ним так близко, слишком долго боялся быть не таким, как обычно, слишком хорошо игнорировал тот факт, что не чувствует свежести с соседнего футона, как привык за два года. Поэтому естественно, что он срывается. Что не может не. — Куроо? — В голосе скользит испуг, но потом Куроо внимательно вглядывается в его лицо и понимает, что ничего там из испуга и страха нет. Просто удивление. Неужели он и его лицо разучился читать за три дня? Делал это в течение двух с половиной лет, чтобы забыть все эмоции чужого лица в один день — все эмоции, кроме той улыбки-не-ему. — Ты… все в порядке? У него дежавю. С ним не все в порядке, Яку это видит, но не реагирует, а просто спрашивает. Да и смотрит. И что-то в глазах такого, что Куроо теряется — он словно выпустил все, что в нем копилось, потому что больше не мог держать или потому что просто наконец-таки Яку был один и рядом. Мориске все еще смотрит аккуратно, не понимая, и Тетсуро не знает, чем ему помочь, как передать всё, чтобы его поняли — он все еще расстроен, что только сейчас заметил про футоны, что весь лагерь был непонятно каким и вроде вот они вместе, но не так, как хотелось. Мало, как же мало. Он касается прохладного тонкого запястье, ведёт до локтя и слегка сжимает — хочет потянуть на себя, что-то еще сделать, но все же… не понимает. Он снова путается. Сколько бы они не говорили о том, что можно делать, а что нельзя, в конечном итоге что-то [кто-то] тасует карты и показывает Куроо новую комбинацию, которую он видит впервые. Все этот Нишиноя и его слишком хорошие отношения с Яку, которые кажутся такими легкими, что Куроо остается только мечтать о таком, этот светящийся от счастья Мориске, когда болтает с мелким либеро, и его вечное Лев-Лев-Лев. Наверное, да. Куроо стоит стать взрослее. Научиться интересоваться чужими делами, увлечениями, попытаться узнать Мориске получше, узнать его друзей, спросить, как они стали общаться с карасуновским либеро так легко, — не лезть в это, не становится друзьями с его друзьями, не заниматься его увлечениями специально, Куроо достаточно просто знать о них. И понимает он это тоже слишком поздно — после трех просранных дней, после того, как Яку настороженно вглядывается в его лицо, после того, как все их диалоги свелись к разговорам во время тренировок. Тетсуро выдыхает. Он наклоняется, но не чтобы поцеловать, а просто уткнуться лбом в чужой, чтобы их волосы смешались, чтобы Яку почувствовал жесткость его челки, чтобы сделать очередной глоток лживого спокойствия, потому что на самом деле все это не было правдой, их отношения — лишь временное обезболивающее для Куроо и какая-то лишняя тяжесть для Яку. И Куроо все это знает, конечно же, знает, но отпустить чужое тепло не может и продолжает наслаждаться секундой, когда они просто стоят рядом. Яку говорил ему, что он делает все ради поцелуев, но нет, он был совершенно не прав. С тех пор Куроо думал не только о поцелуях. Он хотел так много вещей, на которые не имел права, хотя они казались легче, чем поцелуи. Если бы дело было только в них, тогда бы Куроо между тренировками утягивал его в тень и целовал, а потом бы делал вид, что ничего не было, но оказывается, это выше его сил, выше его выдержки и актерского мастерства, потому что что-то было бы. Потому что иначе Тетсуро целовал его сейчас, целовал бы на глазах у этого Нишинои, чтобы видел, чтобы все видели. Чутьё, ставшее выскакивать в его голове намного чаще, чем когда в нем реально нуждались, подсказывает: именно это называют собственничеством. [вот только на него как раз у Куроо не было прав] — Ты странно вел себя в последние дни, — Яку начинает так же, как и смотрит — аккуратно. Его ладонь оказывается у Куроо на шее, медленно поглаживая. Пальцы такие же прохладные, Тетсуро понимает, что закрывает глаза, когда чувствует, как большой палец трет около сонной артерии. — Я думал, что ты так стараешься показать, чтобы я не мешал тебе парочку дней и дал время. Ну, знаешь. Все сложнее, чем— Глупо вышло. — Мне казалось, что у тебя было время на всех, кроме меня, — Тетсуро горько усмехается. А почему должно было быть по-другому? Яку пихает его кулаком в живот, но чуточку слабее, чем когда злится по-настоящему. Куроо вспоминает про футон. Про деталь, которая вообще-то случайна, но такая привычная, что сейчас реальность кажется неправильной, поломанной. — Почему ты переложил футон ближе к двери и подальше от меня? — У Яку краснеют уши, он опускает взгляд, закрывая его короткими ресницами, и Куроо кажется понимает, что единственным дураком все время был он. Со своими чувствами никак не мог разобраться, на Яку реагировал неадекватно, когда получил больше, чем заслужил, но чего очень сильно желал — стал вести себя, как еще больший дурак. — Мы заходили не вместе, и мне пришлось задержаться на улице, так как сломался замок у рюкзака, а когда я пришел, чтобы занять место, то рядом с тобой уже был футон Кая и Кенмы и было как-то… неловко. Неловко. Словно то, что между ними сейчас — не неловко. Словно просто стоять в раздевалке, слегка приобнимая его худое и маленькое тело, не неловко. Все, на что его хватает, это короткое «ясно». Куроо снова ничего не ясно. Чутье очень метко замечает: ты бесился все это время, хотя сам не оставлял ему шансов, молодец, долбоеб. … — Сходим на свидание? — Нет. Яку сбрасывает звонок. На две недели у них минимум тренировок и чаще они индивидуальные, — Куроо с Яку не пересекается в рамках школы и волейбольного клуба. Тетсуро снова словно поселился у Кенмы, от которого уходит очень поздно, даже ужинает у него на кухне. Тот вроде не против, пока Тетсуро не зовёт на улицу или отрывает от увлекательной игры. Иногда Бокуто звонит среди дня и просит примчаться посмотреть попугая в зоомагазине или на футболку какого-то чувака в супермаркете, и вообще-то Куроо, несмотря на все уговоры Кенмы и собственной адекватности, едет и угорает вместе с ним. Тогда они заруливают куда-нибудь и гуляют, поэтому все чаще Тетсуро хватает сразу же с собой лучшего друга — против воли того — и они снова собираются привычной компашкой. Иногда Кенма сразу же выставляет его из комнаты, стоит только раздаться рингтону на Бокуто. На улице жарко, Бокуто носит лёгкие футболки, Куроо не расстаётся с джинсовкой, которая ему стала чуть-чуть мала, Кенма отлеживается дома с кондиционером и огромным одеялом, а Яку — Куроо с ним списывается, потому что, о да, ему уже можно, они ведь обо всем поговорили (а еще стало ясно, что если не Куроо, то Яку не пойдет первым) — учится. Учится, потому что нужно пройти кое-какие темы вперёд и не волноваться об учебе вовремя матчей и тренировок. Учится и скидывает звонки Куроо, когда тот предлагает встретиться. Это практически разбивает Тетсуро сердце, но у Бокуто теплые объятья и куча шуток, какой же Куроо дебил, поэтому он все ещё живой. И все ещё влюблённый в Яку — который видеть не хочет, сам не звонит, а на сообщения отвечает два раза за день. Тетсуро пишет «Я бы хотел увидеться и погулять», он стирает это после того, как слышит пятый отказ на предложение свидания. Ему кажется, он делает что-то не так в этих отношениях. Но что — он не может понять. Все было с самого начала не так, в общем-то, Яку не обязан ему, не обязан высвобождать свое свободное время, не обязан отвечать и звонить, но он делает большую часть этих вещей, и Куроо опять путается. Сложно получить определенность, когда все так запутано и каждое действие может либо взорвать бомбу, либо сделать все невыносимее. Бокуто говорит ему, что нужно дать время, нужно показать ему, что Куроо прекрасен и способен подождать еще вечность, — говорит он про вечность, которую сам готов потратить на Акааши, но отличие в том, что Акааши с ним постоянно, везде и всюду, и только сейчас иногда он пропускает их встречи, оставаясь дома, но с Бокуто и вдвоем шикарно; но Яку с Куроо так мало. И Тетсуро готов ждать вечность, если при этом Яку будет рядом. Если он будет видеть его, говорить с ним, держать его руку, обсуждать, как прошёл день, учится вместе, разделять обеды и ужины, гулять-гулять, вместе — тогда пусть пройдет тысяча вечностей, он подождет, когда тот в него влюбиться, когда сам будет идти за вниманием, когда будет предлагать встречи. А все, что ему дается после тех дней лагеря, когда приезжала Карасуно и у них возникла первая недомолвка из-за Нишинои (и из-за другого, но по большей части Куроо напрягал именно он), — сообщения на протяжении дня и звонки в ночь через раз. Яку отдаляется, остается в своем мире учебы, игр, других людей, и это слегка расстраивает. Вроде бы же все обсудили и поговорили. Но как-то снова откатились назад в общении. Расстраивает совсем слегка, потому что Куроо должен понимать, на что идет. Хотя после тех касаний под столом, во время встречи с Бокуто и Акааши после проигрыша, после конца тех дней лагеря, когда Яку выглядел таким виноватым, что они проводили так мало времени вместе, Куроо верит, что какое-то неожиданное нечто сдвинулось с мертвой точки и теперь должно дать свои плоды. Он считает, что они продвинулись чуть дальше. Они сделали пару шагов чуть дальше в этих отношениях. Но возможно, не в том направлении, как он надеялся изначально. Возможно, все шло к тому, что Яку бросит его. Оставит. Выкинет чувства, отданные ему с такой беззаботностью и верой в себя, что в принципе Куроо сам будет виноват, если ему станет слишком больно. Возможно, Яку ждет, когда Куроо сам уйдет, чтобы не портить их отношения и командный дух. Команды, которая не в курсе, что между ними чуть-чуть отличное. Тетсуро хочет обсудить это все с кем-нибудь, кроме Бокуто — потому что бро его поддерживает, виноватым не считает и все трещинки в больном сердце лечит своими громкими шутками, объятиями с запахом цитрусовых (Акааши нравятся цитрусовые, и Бокуто купил кондиционеры для белья с таким запахом, а еще моющее средство для полов, хотя его мать была в шоке и чуть ли не выкинула все к чертям собачьим, и туалетную воду Бокуто себе такую же подобрал — запах-то приятный, терпкий, но Тетсуро делает ставки, когда Акааши скажет, что ему надоели цитрусовые). И от него не дождешься ничего, что поставит мозги на место, а давление в груди ослабит. Чутьё повторяет каждый день: разве не стоит обсудить это все с самим Яку? Но оно, конечно же, неправо. Куроо сидит на кровати Кенмы, прижимая к себе большую подушку и крутя телефон в руке, пока Козуме, заколов волосы, которые он решает не подкрашивать в корнях, но и не отстригать отросшие, и включив вентилятор, читает комикс с красотками на обложке. Он написал Яку несколько часов назад, что пошел к Козуме и останется у него здесь до вечера. Он хочет спросить, все ли у них в порядке. Он хочет узнать, чем тот занят так далеко от него. Куроо так хочет оказаться рядом чуть больше, чем было до этого. Как он жил прошлые года, не видев и не звоня ему, как он мог спокойно веселится, если знал, что где-то в огромном Токио, за минут сорок от его дома, живет Яку, который занят своими делами, своей жизнью. Это обычное дело, когда у каждого свои увлечения, вот только Тетсуро хочет быть уверенным наверняка, что он является частью этой жизни. Он все же набирает сообщение и даже отправляет его — радикальная честность, делай, что хочешь, но принимай реакцию другого человека такой, какая она есть. Их ненарушимое правило. В последнее время его приводить в действие всё труднее. «Не хочешь увидеть меня хоть раз вне лагеря и школы?». Фраза звучит раздраженно, хотя если посмотреть сейчас на Тетсуро, то станет понятно: она отдает лишь отчаянием. То, что крутилось в его голове, легло в такое кривое и жалкое предложение. Куроо утыкается в подушку, прячась в нее. Его сердце бьется, как ненормальное, но так тоскливо. — Что с тобой? — Кенма смотрит своими зоркими, узкими глазами, подмечая каждую эмоцию. Вот только сейчас ему явно сложно связать два и два, он навряд ли что-то знает о своем лучшем друге и Яку, о том большем, что Куроо позволил себе сделать, об их отношениях. Возможно, Куроо облажался в тот момент, когда не открыл свое сердце другу — Кенма ради него ходит по волейбольным клубам и на матчи других команд, и терпит его капитанскую речь про кровь по венам и работающий мозг, он прощает ему даже встречи с Бокуто и относится с пониманием к тому, что Тетсуро не переносит на вкус мороженое с манго, хотя сам Козуме его обожает и всегда покупает в магазинах только этот вкус. Неужели его лучший друг разочаруется в нем из-за какой-то влюбленности? Да нет. Конечно нет. Кенма всегда поймет и даст совет, но Куроо помнит, что тот сказал — «все пройдет». Козуме всегда так говорил: пройдет, забудется, смажется. Возможно, стоило послушать его тогда, удержаться от всего кубаря чувств, что несся на него, и просто позволить лавине, завалившей его, растаять под ярким солнцем летнего дня. Тогда бы все стало смешным и забавным, спустя время. Но даже если сейчас Кенма уже не думает так, да и Куроо сможет объяснить, что ничего не проходит, то проблема еще и в том, что казаться жалким Тетсуро не хочет. Особенно своему лучшему другу, который дружит и общается с ним только из-за того, что в какой-то момент Тетсуро и домой к нему заходил, и оставался у них на ночь, хотя жил в соседнем доме, и постоянно о чем-то спрашивал, говорил, вытаскивал из маленького мальчика по соседству слова. Даже если Кенма тогда хотел дружить, он бы не признался. Он был тихим и постоянно боялся того, что о нем говорят за спиной. С Яку похожая ситуация — Куроо пытается вытягивать из него чувства и эмоции постепенно, как из Кенмы когда-то слова, пытается создать влюбленность вместо дружбы, но из-за агрессивного характера Яку всё идет не так. И Куроо чувствует себя идиотом, Куроо обещает себе, что он исправит все сам, разрешит все сам, и расскажет обо всем Кенме спустя несколько лет, когда сердце успокоится, когда он развлюбленнится. Когда станет так легко видеть Яку и не чувствовать, что его чувства навряд ли сдались этому мелкому, сложному либеро, который во время лагеря улыбался другим, кричал на других, занимался всеми вокруг, лишь бы не видеть его. Возможно, в своем доме, в своих отказах, в учебе, Яку снова прячется от него. У него столько дел, столько забот, лишь бы держаться подальше от Куроо. Тетсуро стонет в подушку и затем уже говорит нормальным голосом: — Не могу придумать нормальный подарок Яку, — он правда волнуется о Яку, но точно не о подарке на его день рождения, который совсем не скоро. Тетсуро мысленно ударяет себя: не хотел поднимать темы, касающиеся Яку, и посмотрите-ка, что он только что сказал. — Разве ты когда-нибудь дарил ему подарки? — Кенма выгибает бровь, но его глаза возвращаются к комиксу, и Куроо чувствует себя в безопасности от этого радара по считыванию эмоций других людей. — А в этом году хочу подарить. Кенма задумывается на секунду, переворачивая страницу. — Шое говорил, что их либеро тоже ищет подарок Яку. — Воу-воу, опять. Куроо все еще не знает, что не так с этим Нишиноей и почему любое упоминание о нем вызывает такую неприятную бурю в груди. Он даже готов смириться с тем, что вокруг Яку постоянно носится Лев. Там есть причины. Но где у Нишинои причины? Он их не видит. — Они общаются? Да, они общаются, ты сам это видел во время первых дней лагеря, че за тупой вопрос, умник. Тетсуро не будет давить на Яку. Тот, видимо, говорил ему ровно столько, сколько считал нужным. Вот только буря не успокаивается, а становится сильнее. И Куроо хочет узнать, как можно больше. Это касается Яку. Новый факт о Яку, который раньше был ему неизвестен. Он должен знать, вдруг именно в этом общении он увидит возможность развлюбленниться. Ему нужно узнавать Яку, узнавать, что он за человек, какое его окружение, и тогда — чувства уйдут. Растворяться в мелочах, практически так же, как и появились. — Я могу рассказать только то, что говорил Шое. — Куроо благодарен всем, кто участвовал в создании Хинаты Шое, как болтливого и яркого человека, который способен вытащить Кенму из своей скорлупы, да и выболтать ему всю подноготную своей команды — конечно, не техники и способности, а отношения. Что и интересовало Куроо. Он кивает под удивленный взгляд Кенмы. — Шое рассказывал, что их либеро упоминал Яку несколько раз, но потом оказалось, что они общались пару раз в Токио, так как их либеро потом рассказывал, что купил новые кроссовки в магазине, куда его отвёл Яку, и что пару раз он показывал конспекты по японскому ученика другой школы. Че-то такое. Шое спрашивал, неужели они подружились, ему были интересно. И я спросил у Яку, — Куроо напрягается, — и он сказал, что они дружат с Золотой Недели. Всё. Вся история. — Кенма все ещё смотрит на него, пристально, не расслабляя свой взгляд. — Так что тебя так заинтересовало? — Ничего. Просто было интересно. Куроо не верит сам себе, значит, Кенма тем более. Но друг молчит и возвращается к комиксу, перелистывая страницы. В доме Козуме включили радио и сейчас играет приятная музыка девчачьей айдол-группы, но Куроо не разбирает слов. Нишиноя так быстро сошёлся с Яку. Им хватило одной встречи, значит. А вот Куроо так долго и упорно с ним враждовал, воевал с врожденной агрессией и неумением воспринимать свой рост не как оскорбление. Ему было так сложно, он на первом году так долго ждал, когда все наладится, а потом ещё и в чувствах не мог признаться нормально — а что же сделал этот либеро из Карасуно? Улыбнулся и похвалил? Вечно вспоминал, как пример опытного либеро? Вот это ва-а-а-у, конечно, оборжаться. [Куроо конечно не берет во внимание то, что Нишиноя ниже даже Яку и поэтому точно не шутит про его рост] Он узнал о их общении только из-за телефонного звонка после их проигрыша на соревнованиях, и то — если бы не его подавленное состояние, требующее разговор по душам, сказал бы ему Яку? Сказал бы во время летнего лагеря, когда тренировал Льва в приемах и при этом разговаривал с либеро из Карасуно, не только уча его? Куроо чувствовал несправедливость. И злость. Тоску. Грусть. Смятение. Так много всего, но причина была одна — имела мягкую улыбку, которую он не видел так давно, приятный смех, который он не слышал от собственных шуток, светлые волосы и уверенность во всех движениях. Куроо хочет ещё раз прижаться к нему и вздохнуть спокойно, утыкаясь носом в волосы, пахнущие морской солью и карамелью, прижать тёплое тело своими большими ладонями к груди, и простоять так вечность. Вечность, о которой говорил Бокуто, чтобы дождаться Яку, Тетсуро лучше проведет, обнимая его. На телефон приходит сообщение. Кенма открывает взгляд от комикса и следит за его движениями — когда-нибудь позже они поговорят, Куроо расскажет ему обо всем, о чем не мог раньше, да, именно так. Просто чуть позже. «Хочу» Куроо злится ещё больше, он чувствует, как все дрожит от негодования — от злости на себя, на Яку, на собственные чувства, сводящие с ума — и уже набирает, слегка агрессивно тыкая по буквам, «тогда почему каждый раз отвечаешь отказом», как приходит ещё одно сообщение: «Я хочу, но не знаю, что делать». И это остужает сразу же. Словно его резко кинули в прохладную воду — не ледяную, чтобы мозги замерзли, чтобы его парализовало, нет, в обычную прохладную воду, остужающую и приводящую в спокойствие. «И я слегка занят учебой» «Я даже не вижусь с друзьями» «Выхожу тренироваться и гулять с сестрой» Куроо не рад. Ему чуть-чуть легче, если честно, но не настолько, чтобы он выдохнул до конца. Возможно, он чувствует легкое облегчение — если бы Яку виделся с друзьями (или с одним конкретным, живущим в чертовой префектуре Мияги, семь часов на автобусе или два часа на поезде), то Тетсуро бы чувствовал себя неважным, ненужным на столько, на сколько вообще возможно. Но блондин занят. В другой части одного города, он просто занят. Собственными делами, взятыми с потолка, словно специально созданными, чтобы отдалиться от капитана Некомы. Яку сказал, что не знает, что делать — и Куроо понимает, что вообще-то тоже. То есть, да, он хочет быть рядом, хочет гулять, хочет проводить больше времени вместе, хочет встречаться, а не просто пересекаться и быть чем-то между сокомандниками и непонятно кем, но… Что дальше? Куда все идёт? К чему все идёт? Через несколько дней снова полторы недели сборов — самые длинные среди летних, и после них начинаются отборочные с новым семестром напополам. Им нужно все решить до них, думает Куроо. И под «всем» он понимает всё — от начала и до конца. «Я могу приехать прямо сейчас» «Или завтра в любое время» «Или послезавтра прямо перед автобусом в Шинзен» Куроо сам себя ощущает жалким. Но когда дело касалось Яку и их отношений [недо-отношений, точнее говоря], ему кажется, что он жалкий всегда. Ну нет, он крутой, конечно, харизматичный и очень даже неплох, если судить объективно; но вот Кенма знает его всю жизнь, и навряд ли он считает его идеальным. Вот Яку знает его со времён, когда шутки третьегодок трогали и Куроо не мог и слова ответить. Поэтому он не видит всей харизмы и той силы, что заставляет людей тянуться к нему. Все, что Тетсуро дает светловолосому, это шутки о росте, радикальную честность и свои ненужные, но обременительные чувства. Поэтому Куроо считает, что он имеет права побыть жалким ещё разок. Или несколько. Кенма говорит, что у комикса сменилась рисовка — показывает страницу, и рисовка изменилась на самую малость, но восприятие теперь другое, и теперь сюжет пошёл в какие-то фантастические дебри. Ему всегда был важен сюжет и психология персонажей, пусть и не заметная, он всегда думал о том, как может поступить нарисованная личность и в редких случаях расстраивался, если автор ради какого-то супер-пупер поворота ломал логику персонажа. Куроо это забавляло, он с радостью выслушивал монологи Кенмы (который тоже способен говорить длинными фразами, как бы многие не думали обратное) и даже пытался участвовать, но читая книги и комиксы он не мог уловить ту тонкую психологию, которую друг замечал в поведении, разговорах и всём остальном. Для этого нужно было анализировать даже текст, а Куроо и реальной жизни хватало. Сейчас Кенма явно замечает, что его слушают не так внимательно, но и говорит он не о самых важных вещах, а просто, чтобы отвлечь. — Если бы люди чаще говорили, что у них на уме, было бы легче. Это правда так, верно подмечено, думает Куроо. — Иногда это слишком сложно, — что тоже является правдой, ведь слова всегда ложатся не так красиво или полностью отображая, что происходит в голове. Кенма на это замечание пожимает плечами. — С этим у тебя никогда не было проблем, Тетсу. И… Вау. Да. Кенма внимательно рассматривает его, как под микроскопом, его узкие щелочки зрачков, напоминающие кошачьи, цепляются за всего Куроо, словно не видят его каждый день в самых различных состояниях — они живут в соседних домах, и Куроо на протяжении всего сознательного детства и дальше приходил к своему другу разбитым, самоуверенным, возбужденно-радостным, грустным, в слезах. Кенма буквально видел все его эмоции. Кроме одной. Кроме этой влюбленности в Яку. Возможно, потому что это был один из тех случаев, когда логика персонажа рушилась и Кенма не мог с ней разобраться. Потому что Козуме просто не видит вторую часть этой истории, для него Куроо просто меланхоличен, просто иногда радостный, иногда подавлен, иногда раздражен из-за чего-то — как может быть из-за всего, что их окружает в жизни. В конечном итоге, Кенме недостаточно информации сопоставить его эмоции с Яку. — Хочу установить новую игрушку на комп, ты останешься или пойдешь? — Кенма сползает с кровати, босыми ногами топая по мягкому ковру в его комнате — все для удобства и комфорта — и идет к столу, передвигая кожаный стул. Куроо вздыхает. Напиши ему прямо сейчас Яку, было бы проще ответить. Есть ли планы или нет. Он решает прогуляться, не вытаскивая Кенму на улицу лишний раз, уходит, обещая зайти поздно вечером — пока Кенма играет в новую игру, его лучше не отвлекать. Звонить Бокуто и резко вырывать его на встречу тоже не хочется. Хотя это именно то, как они обычно поступают. Возможно, Тетсуро просто понимает, что если увидит сейчас Бокуто, то начнет ему ныть, какой же он глупый. И да, они будут видеться на протяжении сборов практически двадцать четыре часа в сутки и не смотря на тот факт, что они являются родственными душами, потерянными на пятнадцать лет своей жизни и встретившимися вновь уже в волейбольном клубе разных школ, даже для Тетсуро столько времени вместе будет перебором. Как такой человек, как Акааши, терпит Котаро каждый день своей жизни — для Куроо загадка. И почему они все еще не вместе — тоже. На улице жарко, солнце печет, хотя уже три часа дня и оно вот-вот должно уходить в закат. На улицах много-много студентов, прохожих, людей. Куроо заворачивает в книжный магазинчик недалеко от дома — здесь всегда работают кондиционеры и если зайти во время каникул, то в учебном и научном отделе никого не встретишь. Он проходит отдел с историей, экономикой и политикой, останавливаясь в разделе с химией. Не то, чтобы химия нравится ему сильно-сильно. Она просто давалась ему легче, чем тот же английский. Биология стала интересней, когда от животных они перешли на изучение человека. Но чтобы поступить в университет — Куроо метит на Токийский — недостаточно набрать высокие баллы только по предметам, что ему нравятся. Он рассматривает сборник заданий для подготовке к литературе и английскому языку. С литературой сложно — Куроо плохо видит скрытый смысл, который должен уловить непонятно как [в реальной жизни проще, так как ты суммируешь реакцию человека, его интонацию, речь и тд]. Ему нравится читать, но по собственному желанию, и не только классику. Но на экзаменах это никого не волновало. Он пролистывает сборники один за другим, пытаясь зацепиться за что-то глазами, но не выходит. Идёт дальше вдоль стеллажей — бело-яркие обложки пестрят, недалеко около стеллажа с мангой собралась стая школьников, каждый покупает последний вышедший том, но Куроо опять проходит мимо. Он блуждает по художественной литературе, но книги, которые видит, просто говорят ему «мы очень сложные, сядешь нас читать и не осилишь». А у него и так желания нет. В месте, где жужжит ещё один кондиционер тихо и спокойно. Телефон пикает сообщением. Куроо хочет потянуться к нему, взять и проверить, но он так боится, что это не Яку. Что Бокуто вспомнил о своём бро и какой-то шутке, что Кенма просит его вернуться, что родители написали список покупок или свои дальнейшие планы. Карман тяжелеет — конечно, нет, вес телефона не изменяется, но сами мысли оттягивают его вниз, словно удваиваясь. Эх. Все равно ничего не изменится, если он посмотрит сейчас — даже через пару минут сообщение не исчезнет и не добавится очередной. Какая разница, когда смотреть, читать, разбивать себе сердце. «Сейчас?» Бесит, что Куроо может представить себе лицо Яку без всяких сложностей — словно он стоит перед ним прямо сейчас, держит телефон тонкими, маленькими, обманчиво хрупкими пальцами, хмурит брови в неверии, излишне серьезный, собранный. Светловолосый ровняется с его плечом, но из-за того, что смотрел бы вниз, Куроо смог бы рассмотреть его макушку — расходящиеся из одной точки прядки, прямые и короткие, даже в таком положении не закрывающие брови и глаза. Сейчас лето, жара, Яку бы был в одной из своих любимых футболок, легких и светлых, возможно, на его теле уже не осталось синяков после тренировок во время лагеря, хотя может появились свежие. Куроо не знает — он не видел его та-а-а-ак чертовски долго. Но он все еще может вспомнить его лицо в мельчайших подробностях. Придет время, когда он перестанет чувствовать к Яку так много всего, — будет ли он помнить его лицо также четко или это тоже сотрется? Кондиционер жужжит, холодный искусственный ветерок обдувает лицо и руки, попадает под футболку и движется по вспотевшей спине. «Да, я свободен сейчас» [и всю оставшуюся жизнь] «И?» Куроо остаётся только ждать. Он знал на что шёл, когда все это начал и закрутил — он не может ничего требовать, кроме жалкой порции внимания, кроме обычного общения (которое за два последних лета не выходило за рамки сокомандников, как бы хорошо [относительно] они не общались в клубе), кроме редких сообщений, кроме улыбок не-ему. Хотя ладно. Он не знал. Он думал будет проще. Он думал, что Яку окажется проще, что он сам окажется сильнее. А ещё он считал, что они все прояснили. Когда поцеловались на лестнице в первый день их непонятных отношений, когда после проигрыша Яку позволил ему вздохнуть свободно, когда потом переплел с ним пальцы. Было так спокойно, хорошо, приятно. Тепло. «Я позвоню тебе». Сердце пропускает удар одновременно с входящим звонком. — Привет? — Куроо хочет начать первым, но Яку его опережает. И сердце начинает биться ощутимее, словно в груди кучу-кучу этих сердец. Чувства, поднявшиеся как в бурю, в торнадо, готовые взорваться и затопить всю грудную клетку, неожиданно успокаиваются. На том конце трубки голос простой, слегка напряженный, но знакомый. Лучше бы он острил, лучше бы ответил грубо. Тогда Тетсуро бы просто со всем смирился и остановился. — Куроо? — О, да, привет. Я тут пытаюсь снова привыкнуть к твоему голосу, а то уже успел позабыть. — Ляпает какую-то фигню, но сожалений не ощущает. Яку фыркает. — Ну привыкай. — Тебе для этого говорить надо. — А разве я не для этого звонил? — Пропадает из его голоса напряжённость. А с сердца Куроо упадает в глубокие воды тяжёлый камень, давивший все время на рёбра. Всего один диалог — и не было этих печальных и долгих дней (он проводил их с Бокуто, много смеясь, но это не мешает ведь им быть грустными и тоскливыми) — Так где ты сейчас? Куроо называет ему название магазинчика и район, где живет. На автомате. Попроси Яку сейчас сказать ему банковский счёт родителей, чтобы забрать у них последние деньги — и Куроо бы… ладно, он бы не сказал, на самом деле, он его не знает. — Хм, о, класс. Там от тебя неподалёку же парк есть, да? — Ага. Откуда ты знаешь? Ты что следишь за мной? — Куроо старается придать своему голосу панику, но он именно поэтому не пошёл в актерство, так как максимум, что у него получается — не рассмеяться. — Я смотрю на карту, кошак недоделанный. — На какую карту? — В гугле. — О, ясно. — Я приеду к тебе, жди меня у остановки, скину точный адрес сообщением, — Яку становится обычным. Куроо ощущает его раздражение своим ухом и ещё сдерживающиеся комментарии по поводу того, что он вообще может не приезжать, и они увидятся только на сборах и только в школе. — Почему ты так резко передумал? На самом деле, Куроо бы просто не нашел в себе сил спросить в реальности. Ему бы не хватило духу. Он увидел бы Яку и простил ему все дни, проведенные не так, как обычно проводит человек в отношениях. Относительных отношениях. Так что он считает, что может докапываться до Яку, находящегося ещё не рядом. По телефону. — Я попросил отца присмотреть за мелкой и предупредил маму, что не сделаю ужин, на что меня все со спокойной совестью отпустили и сказали, что я не обязан так трудится. И мама отчитала меня за излишнюю тягу к учебе, потому что это все без причин и ей горько, что я не вижусь с друзьями. Поэтому меня освободили от всего, и я свободен. И когда я наконец-то свободен, я могу увидеться с тобой. Я мог бы позвонить другу, которому давно обещал увидеться, но когда обо всем этом думаю, то считаю, что— ты понял! Я пошёл собираться. Жди меня! «Что сначала я должен увидеться с тобой» повисает неозвученным в той секунде, пока Яку не скидывает звонок. Тетсуро ловит себя на том, что он улыбается. После прекрасной быстрой речи Куроо получает сообщение с адресом и не торопится выходить из магазина — ему пару минут, Яку написал, что только выехал из дома на автобусе и ему минут сорок. Он смотрит на строгие обложки классических книг, на яркое солнце за окном и чувствует удовлетворение. Его так легко заставить почувствовать себя лучше, на самом деле. Это нечестно. Яку выпалил все на одном дыхании, и пока Куроо слушал, то не мог думать ни о чем, но сейчас все слова отпечатались в его голове, и он мог стоять и наслаждаться. Выходя из магазина минут пятнадцать спустя, Куроо набирает единственного, с кем мог всем поделиться, несмотря на то, что не хотел ему звонить ранее и жаловаться, но сейчас ведь совсем не жаловаться будет, так что все в порядке: — Бро-бро! — О-хо-хо? Ты увидел крутую футболку и вспомнил обо мне? — Куроо прыскает. Девушка перед ним идёт в коротком топике и на ее спине написано «stop it», и навряд ли Бокуто оценит это, как крутую футболку. Хотя возможно, стоит ему посоветовать ее надеть, вдруг ему пойдёт. От одной картинке в голове становится смешно-смешно. Акааши точно от него уйдёт. Насовсем. Или в раздевалку за кофтой, чтобы скрыть это убожество. — Не-е-е-ет!!! — Тогда?.. — Пауза, шестеренки крутятся, шумят, складываются. — О МОЙ БОГ!!! Бро? Неужели? На фоне слышится спокойное «Бокуто-сан», которое призвано охладить кричащего Бокуто. Так значит они в очередной день вместе. Как мило. Бокуто даже не нужно спрашивать, хочет ли Акааши встречаться с ним или начинать отношения, — они уже давным-давно в отношениях. Ну серьёзно. Просто посмотрите на них. — Да! — Как ты заставил его? О нет, ты умолял его?! — Сыч прям сочится драматизмом. Нужно будет потом сказать ему, что он может все объяснить Акааши, а то заставлять парня своего названного брата пытаться понять все самостоятельно не самое лучшее принятие в семью. Хотя, скорее всего, он сам уже обо всем догадался. Но кто знает. Объяснений от первых лиц истории Кейджи имеет права получить.— Или? Он хочет тебя бросить? — НЕТ!!! Он освободился! Его родители сказали, что он слишком много учится и выперли его из дома, — этого Яку не говорил, но Куроо слишком возбуждён сейчас, слишком сильно бурлит в нем энергия. Некоторые проходящие поглядывают на него, но он скорее пугает их — высокий, с широкими плечами и торчащей чёрной челкой, спешащий куда-то — и поэтому никто не останавливает его. — И он позвонил мне! Он решил, что— НУ ТЫ ПОНИМАЕШЬ? — ГОСПОДИ ДА! «Бокуто-сан, Куроо-сан». — Акааши просит передать тебе привет. «Это не то, что он просит, ну да ладно», думает Куроо. И сразу вспоминает, о чем только что думал. — Можешь рассказать Акааши всё, бро. Я ему доверяю. Куроо даже останавливается от того, что не слышит никакого ответа спустя секунд тридцать. Он проверяет трубку, но звонок все ещё идёт — секунды отсчитываются, а вот на том конце трубки ТИ-ШИ-НА. — Хей, бро? Бокуто? Чува-а-ак? Никакой реакции. Он хочет сбросить звонок и отписаться смс-кой, или проверить, что у него не закончились деньги, но происходит то, к чему он был не готов — по больше части, физически. Спустя буквально секунду напряженных мыслей, не умер ли Бокуто или собственный телефон, Куроо прощается со слухом. Теперь он официально глухой. — ААААААААААА!!! Ухо, правда, начинает болеть от громкости, отодвинув телефон, Куроо себя уже не спасает. Он ждёт, когда этот крик начнёт чуть затихать — бедный Акааши, он же слышит его вживую, теперь они оба будут калеки — и кладёт телефон в другую руку. — Господи Боже, Куроо, я уже сдох раз двадцать от желания рассказать, брооо, Акааши мне говорил, что я должен ему доверять и никаких секретов, но это же твой секрет, бро, я ни слова не сказал, а потом спать не мог, но ты тогда с Яку были такие — ВАШУ МАТЬ, ПРЯМ ТАКИЕ — напряжённые, и я тебе ничего не стал говорить, и Акааши тоже, он ещё понял, что я что-то скрываю, но ничего не говорил, и я помирал там каждый день. Бро!!!!! Куроо аж прослезился. Ему приятно, чувствуется надежность. А ещё он готов рыдать с Бокуто в голос, потому что братская дружба она такая. — Бро, ты должен был сразу сказать, это же Акааши! Я бы Акааши все наши секреты доверил. — А я и так ему все рассказал, но с Яку все такое другое. Броооо! — Брооо! «Бокуто-сан». Ещё одна попытка отрезвить Бокуто от Акааши. Стальные нервы. Они оба, как два идиота, продолжают плакать друг другу и клясться в вечной преданности и тому, что никаких других бро в их жизни не будет — Куроо вспоминает о Кенме, с которым они лучшие друзья вообще-то, но под крики Котаро «я никогда не найду другого такого бро», его совесть начинает рыдать вместе с Сычом, и Кенма остаётся в специально отведённом ему месте лучшего друга. Мир Куроо большой, он вмещает в себя очень много людей. [и одновременно такой маленький, когда дело касается Яку] В конечном итоге, Бокуто прилетает подзатыльник. Акааши берет все в свои руки: — Куроо-сан, мы в общественном месте и Бокуто-сан плачет как ребёнок, это слегка неловко, и мне нужно привести его в норму, поэтому перезвоните ему попозже, пожалуйста. И он хочет мне что-то рассказать о вас с Яку-саном, надеюсь, вы не против. — Он плачет? Акааши вздыхает. — Да. — Это слёзы счастья, Акааши, запомни их, — говорит Куроо растроганно-счастливым голосом гордого отца, и снова стирает слезинку из уголка глаза. — Куроо-сан, я видел слёзы счастья у Бокуто-сана, и это не они. — Его голос звучит достаточно спокойно, но Куроо чувствует заботу и поддержку, и легкое волнение. И, возможно, это раздражение. Лет через десять он точно сможет различать эмоции в голосе непробиваемого Акааши Кейджи чуть лучше. — До свидания. Хорошей встречи с Яку-саном. — Спасибо, Акааши. Позаботься о моем бро, который тебя не заслужил. — Уже. [они уже точно встречаются, господибожемой] [еще нет, но как бы да] И они прощаются. Получается неплохо. Если Акааши расставит все точки над «i», то станет проще. Проще говорить, шутить. Если Акааши будет с Бокуто долго — а они будут долго, Куроо аж завидно — то они станут намного ближе, если будут делиться тайнами. Куроо проходит к остановке, садится на свободную скамейку — если кто-то подойдет, и им понадобиться место, Тетсуро встанет, конечно, но пока остановка пустая, он разрешает себе развалиться и вытянуть длинные ноги вперед. Остановка в приятном теньке от длинного дома и кучи деревьев вокруг, ветерок слабый, но все же не душный, и людей мало-мало. Куроо смотрит на останавливающиеся автобусы, на выходящих пассажиров. Ему остается только ждать. Чутьё ноет, что Куроо только и делает, что ждёт. … Яку приезжает через полчаса, он пишет короткое сообщение, оповещающее, что на следующей ему уже выходить, даже не спрашивает, где Куроо, словно зная, что тот сидит и ждёт его — его автобус останавливается прямо напротив Куроо, двери открываются в нескольких метрах, и Яку выходит, помогая какой-то старушке спускать ее тяжелые пакеты. На нем небесно-голубая футболка и светлые джинсы с рваными коленками, белые кроссовки, и все такая же короткая стрижка. За две недели он не вытянулся ни на сантиметр — в отличие от Льва, который каждому в команде прислал с сообщением, что вытянулся на целых два миллиметра — и не загорел. Какая-то часть Куроо довольна его бледной кожей, потому что это доказательство того, что он скорее всего правда не выходил из дома. А какая-то всё-таки волнуется о том, что тот выглядит достаточно уставшим и не совсем отдохнувшим. Яку улыбается бабушке, прощается к ней, и поворачивается к Куроо — Куроо, все еще сидящему на скамейке, вытянувшему ноги далеко вперед, и ухмыляющемуся так, что если бы брюнет сам видел себя со стороны, он бы себе врезал за нахальство (которое не подходило к данной ситуации, но лицо само принимает такое выражение). Мориске останавливается перед ним, прямо перед линией ног, чуть-чуть потянуть стопу и Куроо бы соприкоснулся с ним. Теперь ему дается несколько мгновений на любование. Одна тонкая бровь взлетает, преображая лицо в «ну и что тут у нас», на остром носу заметны парочку веснушек — не таких, как у первогодки из Карасуно, у которого весь нос и щеки забиты ими, у Яку они светлые, едва видимые, но все же существующие. Куроо скользит взглядом от макушки до ушей и медленно переходит к подбородку и губам. Он так красив сейчас, в тени, но с горящими глазами, с бледной кожей, выглядящий прекрасно в своем светлом образе. Красивый. Милый. Далекий. — Живой или словил солнечный удар? — Куроо улыбается. — Мое солнце сейчас меня точно ударит. Яку закатывает глаза. Таким привычным жестом. И все легко-легко, как было когда-то. Где-то между всеми стадиями. Вот стоит Яку, и вот сидит Куроо, и они оба просто есть. — Я могу тогда идти, раз ты ждешь солнце. — Не-е-ет, не уходи, — Куроо тянет свои длинные руки к этому маленькому комку гнева (но сейчас это скорее на инерции, Яку не злится, он всего лишь слегка нервничает), но его ладони не перехватывают. Он перестает расплываться в своей устрашающей улыбке-усмешке и надувает губы, как обиженный ребенок. — Ну, Яку. Ну помоги мне встать. — Его игнорируют. Долгим взглядом-ты-сейчас-серьёзно смотрят и игнорируют. Куроо руки не отпускает, но решает сменить технику. — А куда мы пойдем? — Здесь не далеко есть грузовичок с самыми вкусными пирогами, а еще недалеко фестиваль западной кухни, мы могли бы зайти посмотреть, — Яку достает телефон, куда-то тыкая. — Еще есть кофейня, там появилось новое, ну относительно, летнее меню с прохладительными напитками. И еще булочная. И вот недалеко есть вкусные пончики и— Куроо усмехается, вытягивая ноги сильнее. Яку не замечает, как делает пару шагов вперед и теперь стоит между коленями в черных джинсах. Тетсуро готов подождать, когда тот закончит и сделать свой выбор, но он пропускает пару мест с различной едой, пока сам пытается не уплыть от того, какие у них разные пропорции — даже бедра и длина ног. Куроо всегда прекрасно это осознавал, но сейчас, это выглядит прекрасно. Черные джинсы обтягивают бедра Куроо и его икры — стройные, но спортивные ноги с мышцами, но на фоне ног Яку… Ох-ох. Куроо не видел его слишком долго. Тот не худой, не дрыщавый, но он не высокий и из-за этого его ноги выглядят не такими большими, и даже не широкими. Хотя когда он надевает спортивные шорты или их форму, то видны очерченные мышцы. Куроо дает себе мысленную пощечину. Он возвращается в реальность, когда Яку упоминает пиццерию, и ему становится правда смешно. — Ты нашел все места с едой в радиусе километра? — Он прерывает его, когда светловолосый возвращается к лапшичным. — Эм-м, ну я хотел есть— — Как и всегда. Куда уходит вся твоя еда? — Я спортсмен, это нормально. И я думал, чем еще можно заняться, и кроме где-нибудь покушать, ничего не придумал. Плюс я не знал, какую еду или кухню ты предпочитаешь. Куроо обещает себе, что не выпалит никакой больше бредни, но от последней фразы его сердечко сжимается от заботы, поэтому все внимание уходит к этому чувству, и он не сдерживается. Он старался, ладно? — Тебе надо было загуглить «чем можно заняться во время свидания», тогда— ауч! Яку попадает коленкой ему в бедро — острая коленка без джинсы, врезающаяся в мягкие ткани и Куроо чувствует легкую боль. За две недели он так отвык от этой резкой привычки, которая всегда происходит в момент, когда он готов меньше всего. Точнее, ладно, ничего Куроо не отвык. И он практически всегда понимает, за что получит, а за что нет. — Было больно! — На это и был расчет. Но его глаза слегка встревожено замирают на чужом бедре, и Куроо мысленно себе улыбается. Ладно, и в жизни тоже. Его губы снова разъезжаются в усмешку. Но на самом деле, внутри он паникует. Он не знает, как вести себя с Яку на свиданиях. Они никогда не были на свидании. Возможно, Яку также неловко, как и ему самому. Возможно, они оба просто слишком сильно стараются, чтобы все было как обычно. Но как обычно не получается — они стоят на автобусной остановке в районе Куроо, и этого никогда не было раньше, поэтому сейчас происходит что-то новое, первая вещь из множества других. [лишь бы эти первые вещи продолжали происходить] Яку вздыхает, его брови устремляются к переносице и он выглядит чересчур серьезным для такого хорошего момента, когда никого знакомого вокруг и им необязательно быть лишь сокомандниками. — Так… — Куроо старается придать голосу уверенности, у него получается (практически) скрыть нервозность за усмешкой и узкими прищуренными глазами, но внутри волны бьются о ребра, возвращая смятение, возвращая состояние перед бурей. То, что может задушить и успокоить лишь Яку. Яку, который и так создает эту бурю. — … ты не относишься к этому, как к свиданию? Парень перед ним опускает глаза вниз, и его маленькие ушки становятся розоватыми. — Это… смущает. — Но ты не против? Куроо встает. Зачем ему рост, если он не может им пользоваться для таких вот случаев? Яку приходится поднять свою голову, и их глаза пересекаются. Капитан делает шаг вперед. Вот теперь между ними очень мало расстояния. Куроо усмехается, он ловит один момент, как бегающий взгляд Мориске замирает на его губах и затем снова возвращается к глазам. Светловолосый пахнет свежестью и морской солью, Куроо чувствует запах кондиционера от голубой футболки, и вот сейчас тот момент, когда он хочет — на столько, что пальцы уже жжет от невероятного желания — провести большими ладонями по чужому лицу и поцеловать. Ох, да, поцеловать. Но вместо каких-то слов Яку врезает ему в ребро. И рушит весь момент. — Не смотри так. Бесишь. — И почему-то это всё равно звучит как «да» на тот интересующий вопрос. Куроо ноет, что не может бесить, но напряженность между ними спадает. Яку уточняет, так что же они будут делать, и приходится вспомнить весь список еды, что он предлагал. Чувствуя сытое состояние своего желудка, парень хочет выбрать закуски или сладкое, но смотря на маленького и тонкого Яку, которого хочется откормить, Куроо со спокойной совестью предлагает зайти в раменную, а затем пройтись по пекарням. Если он разжиреет за сегодня, то сборы на неделю это как раз исправят. Там будет Карасуно, вечерние тренировки с Бокуто и Акааши и бег по холму в качестве наказание за проигрыши. Они разговаривают. Пока идут, пока ищут раменную, даже когда выбирают еду. Две недели тишины и резких ответов в трубку выливаются в продолжительную беседу обо всем подряд. Куроо рассказывает, как часто встречался с Бокуто и Акааши и что они делали, куда ходили гулять, о чем говорили — о том, как Акааши, который на год младше, помогает Бокуто с учебой и со сдачей тестов, а еще именно Акааши отводит гиперактивного Сыча в библиотеку — он говорит о многих местах, которые они открыли для себя и что в этих местах такого прекрасного. Он говорит и о Кенме, о его новых играх, о выходных, проведенных у того дома. Рассказывает, что его мама купила новый набор кружок и теперь отцу пришлось приделывать еще одну антресоль в кухне, чтобы уместить там всю коллекцию цветастых и разнообразных чашек, кружек, емкостей для питья. Но Куроо не говорит в одиночку, Яку сменяет его — одна новость от Куроо, затем от Яку и после снова возвращается право говорить к Куроо. Они идут вровень, у Тетсуро уже привычка подстраивать свой шаг под короткие шаги Яку, чтобы не заставлять его бежать сильнее, чтобы идти с ним в одном темпе, но при этом не палиться слишком сильно, иначе это воспримут, как усмешку над ростом. Яку рассказывает о том, как его встретили после сборов на выходных, как у сестры была подготовка к выступлению в начальной школе, и мама постоянно с ней ходила, так как она помогала своей подруге, являющейся главой в родительском комитете, они вдвоем бегали по магазинам, все покупали, возвращались домой и вечно что-то мастерили. Блондин усмехается, когда вспоминает вечер, когда эти двое запряги отца им помогать. Мориске упоминает, что его самого старались не трогать, так как он третьегодка в старшей школе и вечно учился. Но он ходил за сестрой, когда мама была занята, помогал им с покупками, когда отец был занят и не мог им помочь с тяжелыми пакетами. А еще про учебу. Сначала он просто об этом упомянул, а затем перевел тему обратно к выступлению и семье. Куроо спрашивает, а что с учебой, и Яку говорит, что об этом будет скучно говорить. Когда они доходят до раменной, там достаточно людно, но осталось парочку свободных мест. Беседа сбивается на обсуждения, куда бы сесть. К ним подходит один из официантов — у него синие волосы, он чуть ниже самого Куроо, но выше Яку, и какая-то эгоистичная часть Куроо заставляет выдвинуться вперед, чтобы слегка поставить Яку за собой, потому что у этого парня противная солнечная улыбка с ровным рядом зубов — и предлагает свободные места на двоих на втором этаже в третьем зале, и закусочная, показавшаяся при входе маленькой и тесной, оказывается раменной на три этажа и с пятью залами — и практически каждый забит под завязку. Здесь не элитно, скорее подростково-модняво. Много постеров, пока они поднимаются по лестнице, тихая музыка с попсовыми песнями, и в парочке мест висят цветастые-неоновые вывески. Брюнет чувствует касание прохладных пальцев к запястью и опускает взгляд — Яку идет за ним по лестнице, и так низкий, он кажется далеким и маленьким, на расстоянии руки. — Классно. — Слегка шумно и пестро, но выглядит и правда неплохо, — Куроо пропускает Яку вперед. Он кладет ладонь ему на плече и слегка тянет вверх, намекая пройти перед ним, и тот идет, никаких резких эмоций на лице не заметно, и сам Тетсуро делает вдох, так как от касания к футболке сердце готово выпрыгнуть, он пальцами чувствует чужие косточки и тепло. Наверное, сейчас на его пальцах остался запах кондиционера и морской свежести. Когда Яку проходит мимо, то чуть поворачивает голову. Его губы растягиваются в очаровательную мягкую улыбку, которую Куроо не видел очень-очень-очень давно, и глаза расширяются, не в силах запечатлеть этот момент на всю жизнь [хотя именно это происходит: момент на всю жизнь]. — Я думал тебе как раз такие места по душе. Прости, если ошибся. Вдох. Выдох. Куроо живет дальше. Он усмехается, как идиот — или человек, задумавший что-то, в общем: своей обычной улыбкой-усмешкой. Его привычное счастливое выражение лица, особенно, когда он способен заблокировать удары Бокуто во время матчей под слегка недовольный взгляд Акааши с той стороны — Акааши, которому исправлять все перепады настроения, которые случаются у его прекрасного бро, и поддерживать его, если какие-то удары не проходят (особенно, если они не проходят из-за Куроо). Или когда они задумывали с Яку попасть мячом в голову Икири-сэмпаю, третьегодке, начавшему шутить про влюбленных. Только сейчас Куроо понимает, что он словно в воду глядел. Он все еще раздражен при воспоминаниях об этих случаях в своей жизни, особенно, когда Яку смотрел на него злым взглядом с подавляющей агрессией и словно кивал «сделай с этим уже что-нибудь». И Куроо сделал. Влюбился, черт. Их проводят в зал с большими панорамными окнами и пока солнце не село, здесь достаточно светло. Куроо слышит, как официант, улыбаясь Яку милейшей улыбкой, такой приторно-сладкой, что хочет размазать по этому лицу чем-то грязным или каким-то жирным соусом, объясняет, что скоро включатся лампочки, в этом зале они имеют холодный оттенок и не такие кричащие, как те, что внизу. Яку вежливо улыбается в ответ и уже собирается что-то ответить, как Куроо не дает ему возможности, перебивая: — О, спасибо, учтем. И садится за свободный стол, намекая Яку глазами, чтобы тот тоже присел. Когда официант оставляет им меню, просит нажать на кнопку, когда будут готовы, и уходит, оставляя одних, Куроо чувствует удар по коленке. Он поднимает глаза от строчки в меню с тонкатцу с разными гарнирами и соусами и натыкается на очень недовольный взгляд парня напротив, его губы сжаты в тонкую полоску, а брови сведены. — Это было слегка грубо. — Я не был груб, тебе показалось, — Куроо возвращается к меню. Ему нравится выбор среди раменов, много супов и лапши, несколько видов тонкатцу, и разные порции. Есть комбо для больших компаний, есть даже алкоголь — хотя до этого им еще рано. Вот будут в университете, встретятся в баре или в точно такой же кафешке, и выпьют, вспомнят старые деньки и… только сейчас Тетсуро понимает, что звучит так, словно после школы они разойдутся, больше не будут видеться какой-то период времени, возможно, Кай будет назначать им встречи втроем или с выпускниками волейбольного клуба и— Оу. Нет-нет-нет. Он не будет об этом думать, не сейчас уж точно. Яку в него не влюблен, как только они перестанут иметь что-то общее, такое как волейбол, общая старшая школа, они разойдутся — разойдутся как в море корабли. Господи, Куроо об этом так не хотел думать. Он смотрит на многообразие выбора и пытается определиться с блюдом, но мысли улетучивается от этого кафе к тому, что ждет их чуть больше, чем через полгода. Тетсуро считал, чуть ранее, когда вообще начинал все с Яку — то есть не так давно — что ему нужно что-то сделать, так как последний год, последняя возможность для чего-то. Чертов Бокуто со своими словами. Чертово лето. Куроо хотел обо всем подумать потом. После национальных. После экзаменов. Чутье явно смотрит на него, как на долбеба: а когда тогда? после выпуска и поступления в университет? после того, как вы разъедетесь, кто куда? Когда же именно ты об этом собирался подумать? Ответ прост — никогда. — Хэй, выбрал что-нибудь? Яку сидит перед ним. Сейчас, в данный момент, он все ещё здесь, с Куроо. В странных отношениях с ним. У них ещё много месяцев и столько дел, чтобы со всем разобраться. Мориске не собирается бросать его, потому что он такой же как обычно, не нервничает, не отводит глаза. Лишь иногда его уши краснеют. Мило окрашиваются в розоватый, так прекрасно сочетающийся с его волосами цвета персика. Он сидит перед ним и хочет заказать уйму еды, которую съест в одиночку, он смотрит на него и ждёт ответа. Они ещё не съездили на свои последние летние сборные, не прошли отборочные на национальные и не отметили с клубом Новый год в храме, они не устроили с Карасуно судьбоносный матч перед камерами и — что важнее всего — не сдали экзамены и не выбрали университет. Это ещё впереди. А сейчас Яку перед ним, голодный и готовый провести время со своим капитаном. Нашедший время для него, решивший приехать к нему в район, искавший места, где можно было бы посидеть. И всё — ради Тетсуро. На данный момент, этого достаточно. — Тут так много всего, так что я хочу взять сет с пятью онигири, раменом на говяжьем бульоне с удоном и чикентонкатцу со специальным соусом. И лимонад в кувшине. С базиликом? — Фу, гадость. — Не ешь базилик? — Куроо усмехается. — Не люблю напитки с ним. — Он же не чувствуется. — Сам и пей. — Так я себе. Они переглядываются и прыскают. Их перепалки то, что никогда не исчезнет — то, как в начале они не сходились абсолютно во всем, все ещё с ними, потому что вкусы не меняются так быстро и только из-за одного человека, но Куроо легко. Ему не нужно сдерживаться, не нужно притворяться, не нужно врать. Лишь правда. Голая и сухая правда без прикрас, за которую он может получить перелом ребра со одной стороны и после этого беспокоящийся взгляд от причины этого перелома. Яку опускает взгляд на меню: — Я хочу попробовать удон со свининой и грибами, но мне нравятся креветки в панировке и их я тоже возьму. А ещё хочу бульона и миску риса. И на десерт карамельное парфе. Или шоколадный чизкейк. Или… и то и то? — Он снова смотрит на Куроо, словно ожидая чего-то, и Куроо не смог бы отказать ему. Никогда. — Ты можешь взять и то и то, если влезет. — Влезет. — Сомневаюсь. Яку закатывает глаза. Куроо усмехается. — Мы ещё куда-то после хотели сходить? — По плану было столько всего, что Куроо уже забыл. Как и о том, что он поел у Кенмы и вообще не был голоден буквально пятнадцать минут назад. — Ну мы погуляем и покушаем ещё. После того, как они заказывают весь свой список, официант уточняет, подойдут ли ещё люди к ним — «слишком много еды для двоих» говорит его взгляд и слышно при перечислении всего в его блокноте — и Куроо смеется, оставляя Яку возможность слегка неловко отвечать ему «нет». Им приносят онигири и напитки через десять минут. За это время все, что успевает Куроо — это позалипать на спокойного и тихого Яку, потому что он прекрасен спустя две недели, пока его не видели, все такой же, а ещё пошутить про лицо официанта, который решил, что в них это не влезет, и получить тычок в ногу за шутку про то, что как никогда они похожи на влюблённую парочку на свидании. Хотя это не совсем шутка. На половину, ладно. Во время еды Куроо возвращается к теме, которую Мориске не дорассказывал, он спрашивает, что делает Яку с учебой и как учится. Тот сначала повторяется, что это же скучно, говорить про учебу и так далее, но парень не сдаётся в своём намерении и начинается очень длинная речь про все труды Яку за эти две недели. Во время беседы с руководителем выяснилось, что Яку выбрал университеты, в которых больше ценятся технические специальности и баллы туда высоки, а экзамены самого университета сложнее выпускных. Мориске признается, что у него нет проблем с математикой, но вот информатика и физика оставляют желать лучшего. А ещё общие экзамены школы. Ему надо было по совету учителя подтянуть английский и японскую литературу. — У меня тоже есть проблемы с английским, — жалуется Куроо, когда Яку перечисляет проблемные предметы. — Да и с японской литературой тоже. — Мы в одном классе, Куроо, я в курсе твоих баллов. Куроо вспоминает, как его мама рассказывала про то, как его отец постоянно видел ее в библиотеке, и то кофе ей принесет, то с книгами поможет, то скажет, что вообще-то уже на третьем курсе университета, когда она была только первокурсницей, и поэтому он предлагает помочь ей с учебой, и мама постоянно повторяла: когда занимаетесь вместе, случается так много вещей, интересных и новых, никогда не теряй возможность заниматься учебой с лучшими друзьями. Яку ему не лучший друг. Да и Куроо не совсем может ему помочь. Но он пробует: — Мы можем попробовать заниматься вместе? Не только тебе нужны хорошие оценки. Я могу помочь с физикой и информатикой, а ты взамен поможешь с историей. Яку смотрит на него удивленными глазами, но потом кивает. — Ты хорош в химии, в ней мне тоже нужна помощь. Только, — Мориске щурит глаза и смотрит на него, — как мы будем заниматься английским вместе, если ни ты, ни я не шарим? Куроо задумывается на секунду, и вспоминает самый лучший вариант из всех имеющихся: — У меня есть подходящий человек на роль учителя. — Кто? — Яку делает глоток своего напитка и поглядывает на онигири Тетсуро, что тот правда не может отказать ему и не поделиться. Он придвигает к нему тарелку. — Акааши. Это заставляет Яку смеяться, но он говорит, что не против, только надо уточнить не против ли Акааши, но они решают спросить того во время лагеря. Куроо уверен, что если они вдвоем будут ходить с Бокуто в библиотеку, то Кейджи явно не будет доволен их шумом, но может быть все равно не откажется. На самом деле, реально забавно, как он выучился чуть вперед, лишь бы помогать Бокуто в подготовке материала. Святой человек. Ещё Яку жалуется, что вся беседа с руководителем велась так, словно ему стоит задуматься о том, чтобы покинуть клуб и сосредоточиться на учебе, так как у него есть потенциал. А ещё Яку думал об экономическом. И тогда ему больше нужно заняться историей и естественными науками, и математикой. Но Яку ещё не решил. И из-за того, что он не хочет бросать клуб — «господи ты и так делаешь блоки как решето, так ещё и Лев, который вечно лажает с ними, и либеро не готов на замену, без меня у вас даже Карасуно выиграет» и пусть Куроо чувствует себя оскорбленным на словах о блоке, он лишь кивает на данные утверждения (а еще потому что если не будет в клубе Яку, то сердце можно выкидывать нафиг) — он учится в свободное время. Летом. Между сборами. Куроо понимает — ну не совсем, он даже при огромном желании столько учится не намерен и уж тем более летом, даже если они будут заниматься вдвоем, он уверен, что будет скорее мешать, но стараться быть тихим — но слушая о том, как Яку составил особый список, что делать за день и у него какие-то способы для концентрации на учебе, он понимает, что тому важно это, важно тратить время на учебу, важен клуб и важно время. И сейчас он тратит своё время на Куроо. Какая прелесть, как приятно. Когда тема касается университета и будущего, то взгляд Яку теряется. Он бегает от вида за окном — на многоэтажку, на людей, на темные окна соседнего с многоэтажкой дома — и на тарелки с едой. Неловкость повисает снова. Куроо ненавидит это. Ненавидит тот факт, что им некомфортно. Ненавидит вещи, заставляющие их так себя чувствовать. Как будто бы мало его признания. Или чувств. Или того, что Яку все ещё не влюблён. Теперь между ними ещё одна преграда — будущее. Гребанный университет. Почему нельзя сделать в старшей школе ещё один год? Или почему нельзя вернуться в прошлое и врезать самовлюблённому и харизматичному первогодке Куроо, а потом поднять его испачканное кровью лицо и указать на Яку — «признайся ему раньше, намного раньше, плевать, что агрессивный, он тебе понравится». Куроо два года назад рассмеялся бы словно это все какая-то шутка. [в принципе не далеко от правды] Чтобы свести неловкость к минимуму, насколько это возможно, когда только один из вас влюблен, но вы оба в отношениях, Куроо принимает самое глупое решение в жизни, которое ему аукнется еще — хотя Кенма убеждает его, что вот дружба с Бокуто — это настоящее тупое решение, но Тетсуро чувствует, что на самом деле, все равно бы они подошли к этому моменту спустя какое-то время. Глупее вопроса в неловкой ситуации не найти. — Что тебе нравится, помимо волейбола? Даже Яку выглядит пораженным. Он так и замирает с огромной ложкой, наполненной рисом и овощами, около рта и хмурит брови, глядя прямо на Куроо — и весь его взгляд так и кричит «в чем прикол? а в чем подвох?». Он кладет ложку обратно, точнее подносит ее над тарелкой с супом, и продолжает смотреть на Куроо, ожидая, что тот начнет пояснять, но Тетсуро решает, как всегда принимая лучшее решение из имеющихся — пусть действует, как поймет, пусть отвечает, что хочет, ничего пояснять он не намерен. — Че? Ну или не совсем «не намерен», ладно. — Ну просто… — Слова, которые были в голове, рассеиваются от этого напряженного взгляда, и Куроо теряется. Не совсем теряется, но он чувствует себя неуютно. Буквально секунду. Не в его правилах тушеваться перед Яку и перед своими друзьями, перед людьми, которые стали важными в его жизни. Поэтому плевать, продолжаем. Губы растягиваются в приятнейшей улыбке (Яку дергается, словно видит перед собой кровожадный оскал, и, возможно, Куроо пора сделать что-то со своим лицом и привычкой улыбаться?), и Тетсуро слегка наклоняет голову вбок, его челка падает на один глаз, а вторая часть торчит-торчит. Он сам себе со стороны кажется маленьким обольстителем. Конечно, не таким уж и маленьким, по сравнению с тем же Яку, но обольстителем — вполне. — Куроо, у тебя очень странно выражение лица, если ты не ответишь мне сейчас, я врежу тебе. И поверь, посильнее, чем Льву. — Ты бьешь меня чаще и сильнее Льва, — замечает Куроо. Это правда. — С этим твоим лицом, — чужой палец очерчивает его контуры, — ты выглядишь слишком довольным. Куроо пожимает плечами, усмехаясь. Яку все же поднимает ложку обратно и с набитым ртом словно вспоминает о кое-что забытом, и спрашивает: — Так о чем ты? — Ну сколько фактов ты можешь назвать обо мне касательно вкусов и увлечений помимо волейбола? Яку жует и думает, его глаза смотрят в тарелку, затем поднимаются на Куроо и куда-то за окно. Он выглядит сосредоточенным, и Куроо очень хочет услышать каждую из его мыслей о себе. Но Яку говорит только спустя несколько минут. И явно не все свои мысли, что слегка грустно. — Ну-у-у. Сложно сказать. Ты любишь игры? Компьютерные. И-и-и прогулки? И играть в волейбол. Эм. Тебе нравятся собаки и горы, хотя мне- — Кошки и море, помним эти попытки Кая узнать, есть ли у нас пересечения. — Это было забавно. — Бедный Нобоюки. Они оба смеются с воспоминаний о Кае, который со спокойной улыбкой ходил от одного к другому и не читал им нотации о важности работы в команде, но словно сам понимал, что они поладят спустя время как-то самостоятельно. Яку говорит, что Кай говорил ему про Куроо в начале, когда они агрессивно сверлили друг друга глазами и пытались послать без звука и утешительных речей, что вообще-то тот не такой плохой — Мориске ответил, что не верит. — Так еще… Твое общение с людьми держится на нейтральном, если тебе не очень хочется этого. Зато шуточки и саркастические фразочки словно из самой души и для избранных, — Яку шлет ему недовольный взгляд через стол, выгибая бровь. — Зато это правда, — Куроо наклоняет голову в другую сторону, внимательно вглядываясь в то, как ушки за светлыми короткими прядками слегка розовеют от следующей фразы, которую Тетсуро шепчет, — и тебе это нравится. Яку смущается настолько, что даже не ударяет его под столом. Он продолжает есть, неловкость теперь становится иного рода. Каждый раз, когда Куроо говорит о чувствах, о симпатии, обо всем, что Тетсуро может чувствовать по отношению к агрессивной бомбе размером по свое плечо, Яку так мило смущается. Не так, что ему не приятно, не так, что он злится на все это — а словно ему приятно, но просто необычно. Ему неловко, возможно, слегка стыдно, но точно все в порядке. Куроо чувствует себя спокойно, тихо и тепло. В груди, где сердце, никакой бури, ничего лишнего. Словно все на своих местах. [словно когда-нибудь Яку не разобьет ему сердце] — А что ты можешь сказать обо мне? — Большая часть еды съедена, грязные тарелки убраны, принесены несчастные два десерта, которые Куроо хочет разделить на двоих, они заказали себе по холодному чаю с разными вкусами — у Яку цитрусовая бомба, а Куроо предпочел молочный улун — и они сидят, развалившись на стульях, сытые, с набитыми животами и ленью в движениях, когда Яку спрашивает так просто. Куроо ему практически верит, его этой легкости и небрежности, если бы не розоватые ушки и не поглощающий взгляд светлых глаз. Ох, он много мог сказать. И в тоже время ничего. Этот вопрос слегка походит на «Почему ты в меня влюбился», когда его спрашивает Яку. И даже в другой формулировке — Куроо не может никак это прокомментировать, он без понятия. Но если о Яку, как о просто Яку, его увлечения и жизнь, то— — Ну у тебя есть младшая сестра, за которой ты как старший брат усиленно следишь. Ты много ешь, — «Хэй! все спортсмены много едят!» слышит Куроо, и усмехается, потому что вот вообще нет, он ест в два раза меньше Яку в обычные дни, и старается поддерживать спортивную диету, но не ограничивает себя продуктами или определенными рамками. — Еще ты хорош в математике и наравне со мной в биологии — а я очень в ней хорош. Тебе не особо нравится учиться, но ты стараешься и тратишь на нее много времени. Но кроме волейбола и учебы я не смогу ничего назвать. — Куроо думает-думает, что еще можно назвать, что еще подчеркнуть, и одна идея поражает его своей безрассудностью. Он отодвигает ноги подальше от Яку, а еще слегка наклоняется, локтями упираясь в стол, и спокойно, без лишней суеты выдает самый главный факт о Мориске, который знает. — И самый крутой факт о тебе — ты встречаешь с самым харизматичным и прекраснейшим парнем в мире, мной. Оказывается, хорошо, что Куроо корпусом стал к Яку поближе, его лицо ближе к чужому — пусть между ними достаточно расстояния для половины стола — а свои ноги отодвинул. Яку становится таким красным, его щеки заливает румянец, растекающийся по шее — и в этот момент зажигаются холодные лампочки раменной. Сердце все еще не считает, что момент хоть как-то испорчен. Освещение лучше показывает, как же парень перед Тетсуро смущен и как тот пытается спрятать смущенный взгляд за светлыми ресницами — не такими длинными, как у девушек из их общего класса, но и не такими короткими, как обычно у парней; средние, красивые. Мориске играет со своими палочками, крутит их в руках, чтобы положить и заменить на салфетку, которой вытирает со стола разлитую капельку соуса. Куроо наслаждается его лицом еще пару минут — у них целый вечер впереди, смущать Яку, не боясь попасть под любопытные взгляды второгодок и первогодок, под проникающий под кожу взгляд Кенмы, что может быть еще лучше? У Куроо целая вечность для смущенного Яку. — Так вот это я к чему. — Куроо пару раз отстукивает пальцами, привлекая чужое внимание хотя бы к пальцам, особенно если Яку все еще красный и не собирается смотреть на него. Нога ноет, как и ребро; так как удара не последовало, чувствуется незавершенность. Теперь Тетсуро знает свою методику успокаивания Яку и то, как сделать так, чтобы у него не было перелома ребер — достаточно лишь смутить. Прекрасный способ. — Мы плохо знаем друг друга. Да, мы говорим, но совсем чуть-чуть. Мне интересно послушать каких-нибудь историй из детства, как ты стал играть в волейбол, чем еще занимаешься. Да и надо бы тебя в меня уже влюблять, буду рассказывать тоже. — Он прав. Он ведь прав? Это самый лучший способ для влюбленности. То, что его сердце сдвинулось на Яку без всех этих фактов, лишь одно исключение из всех. — Посмотри на Бокуто и Акааши. Они каждый день вместе. Или когда не видятся, то звонят друг другу или переписываются. И у них взаимопонимание. Яку хмыкает. Его уши розоватые, но краска с лица постепенно уходит. Куроо на секунду думает: жаль. — Это взаимопонимание привело к тому, что Акааши не знает, что состоит в отношениях? Ну что правда, то правда. Они сидят в тишине совсем чуть-чуть — еда доедена, напитки допиты и Куроо прикидывает, хватит ли ему денег на дальнейшие их гулянья или Яку разорит его своей чёрной дырой вместо живота, и ещё старается не рассматривать того слишком пристально — когда Мориске предлагает уже пойти дальше. Ему не хватило сладкого в двух десертах и он хочет дойти до пончиков — от того, где они сейчас, это займёт минимум полчаса, если Куроо не против, или они могут, дальше светловолосый не договаривает, но Тетсуро не против, даже если бы было хоть два часа, да даже вечность. Когда им приносят счёт, Куроо успевает приложить свою карту раньше, чем Яку начнёт предлагать разделить все на двоих или даже посчитать, кто сколько наел; Мориске кладёт чаевые официанту, недовольно бурча себе под нос, когда парень прерывает его: «какой муж заставляет свою жену платить», и это именно то, что сказал бы Ямамото, будь здесь, но его нет и роль шутника передаётся его капитану. Удар у Яку уже отточен в любой ситуации и сейчас он попадает прямо в коленную чашечку и даже никак не реагирует на завывания Куроо, как ему больно. На улице оказывается все ещё тепло. Они оба в футболках, и только возможно, что у Яку в рюкзаке кофта, так что Куроо надеется, что как можно дольше этим вечером задержится дневная жара, и все вокруг будет остывать медленнее. Ему нужно пожить в эти моменты, надышаться спокойствием и сохранить у себя эту встречу в сердце надолго. Яку начинает говорить, практически сразу же, как они выходят. Он говорит, что все остальные покупки за его счёт, и Куроо говорит, что хочет новый телефон. Ему снова прилетает, только уже локтем в руку — низкий рост Яку позволяет ему попасть в рёбра с локтя, но он явно сейчас не метил сломать парню кости. — И с чего такая щедрость? — Тетсуро понимает, с чего вдруг, он бы сам смущался из-за такого — хотя он вспоминает, что Бокуто постоянно платит за Акааши, постоянно покупает ему мелкие вещички во время прогулок, он словно следит за своим маленьким совенком (ну не таким уж и маленьким, по эмоциональному развитию Кейджи вообще старше лет на двадцать по сравнению с гиперактивным Бокуто) и постоянно окружает его заботой. Но Яку снова удивляет Куроо, не только тем, что улыбается, слегка усмехается, приятно растягивая губы и приподнимая один уголок этой улыбки выше, но и тематической шуткой, подхваченной из-за настроения: — Ну семейный бюджет же общий. И если Куроо всегда получает удар в рёбра или в ногу, а Ямамото получает гневный взгляд и подзатыльник, если все вокруг могут попасть под раздачу за такие фразочки, то сейчас Тетсуро бы ни за что не ударил Яку, не пошутил бы над ним в ответ, потому что его сердце стучит-стучит, прямо об рёбра, а глаза расширяются. Главное, не заставить Яку сомневаться, что фраза правильная, не сделать все неловким. Ох. Дышать. Дышим. Сердце, дай легким работать. Но Яку никак не реагирует. Он лишь поворачивается лицом к дороге и идёт все также рядом, словно не замечая, смешенных чувств идущего рядом. Яку никогда не поддерживал эти шутки. Когда они ещё были на стадии «влюблённые поссорились», когда они были в фазе «влюблённые помирились», когда потом Ямамото их поженил, когда они стали родителями всей своей команды, Яку реагировал остро, словно его это задевает, словно это все слишком раздражающе, каждый раз бил Куроо, словно тот разрушает из маленький мирок. А сейчас— «БРО!!!!!!» «Яку ток что пошутил про семейную пару», Куроо кидает кучу удивленных и полумертвых смайликов следом. «Он сказал, что у нас СЕМЕЙНЫЙ ОБЩИЙ БЮДЖЕТ» «БРООООООООО!!!» Он убирает телефон подальше, зная, что Бокуто не ответит так быстро в это время — сейчас скорее всего он идёт в сторону дома Акааши, отводит его до двери, и Куроо надеется, что возможно сегодня вечером, в такой удивительный день, случится ещё что-то хорошее — и просто идёт рядом с Яку. Он слегка сутуливает плечи, чтобы разница в их росте не была так заметна; но ловя гневный взгляд, словно говорящий «что это мы тут делаем», снова выпрямляется. Говорить он начинает первым. Рассказывает, что на его первый день рождение (которое он помнил, ему было лет пять или шесть) они переехали, и именно так его соседом стал Козуме. Они были погодки и Куроо попытался сблизиться с ним, так как их мамы часто разговаривали между собой, когда встречались в магазинах или около ворот. Куроо говорит, что ему пришлось подарить Кенме на день рождение — они уже полгода жили рядом, но мало общались — большую настольную игру для дальнейшего развития способностей [так ему постоянно это формулировала мама] и только после этого подарка Кенма стал воспринимать его, как друга. И ещё из-за того, что Куроо практически каждый день прибегал к ним в дом и пытался с ним разговаривать. Яку смеется: — Так это ты подсадил его на игры. — Моя мама выбирала подарок, там просто кидать кубик и соединять детальки. Кто ж знал. Он рассказывает, как они каждый день виделись и играли, как Кенма находил весёлые компьютерные игры или комиксы, а Куроо таскал его по волейбольным клубам и учил играть с мячом. Яку спрашивает, как Куроо полюбил волейбол — и Тетсуро рад вопросам, рад, что иногда либеро косит на него взгляд, что слушает внимательно. Ему кажется, что-то изменилось, совсем слегка, но надеется на большее он не способен, надеется на взаимность — тоже, поэтому лишь объясняет, что у него недалеко от дома был футбольный и волейбольный клуб для совсем детей, и ему понравился тренер, который говорил про чутьё и силу, которую можно воспитать в себе. А Куроо хотел быть сильным. И потом ему понравилась сама игра. Само ощущение от мяча, от того, как мало стоит между удачным приемом или блоком и ужасной ошибкой. Яку кивает. Тетсуро рассказывает про свою маму, про ее любовь к дорамам и шаблонным сценам «отпусти меня — я никогда не отпущу тебя», про то, сколько у них кружек дома и в честь чего многие из них, рассказывает, что на ее день рождение заказал вазу с отцом на пополам (три четверти отца и одна четверть денег, полученных на карманные). Яку смеется. Куроо рассказывает, какие жанры он любит — детективы и комедии, какие аниме любимые — «Сказка о Хвосте Феи» и «Дюрарара», какие предметы в школе любимые — химия и физика, какие любимые районы в Токио — «все, где побывали мы с Бокуто», какие фильмы ему нравятся — фантастически саги были сняты весьма неплохо, ему зашло; его любимая еда — лапша или рамен, его любимый напиток — зелёный чай (он не любит чёрный) и он говорит и говорит, и говорит, и потом ещё. Получается долго. Проходит много времени — он даже не думает, куда они идут, просто в какой-то момент Яку поворачивает, и Куроо вслед за ним, а затем проходят через светофор и в принципе, если бы Тетсуро сейчас оставили прямо здесь, он бы в свой район без карты не вернулся — и они все идут. Яку не выглядит скучающе, не выглядит разочарованно, он слушает, кивает, реагирует, вздыхает, издает звуки, и Куроо говорит ещё больше, ещё сильнее касаясь в себе чего-то скрытого, глубже. Его цель была влюбить Яку в себя, чтобы не было больно. Его цель была узнать Яку получше и развлюбленниться. Но— Чутьё вздыхает: что-то идёт не так. Они доходят до пончиков, берут с собой штук восемь — за летний лагерь длиной в неделю скинут все лишние калории — и два холодных коктейля и доходят до парка, который совсем недалеко, за угол завернуть. И садятся на одной из лавочек в серединке парка — от дорог вокруг далеко, от тропинок парка закрывают деревья. Идеально. Делят пончики, кто какой хочет, тот и берет, правда Куроо забывает, что желтый это с манго, и после одного укуса отдаёт его Яку, забирая из его рук шоколадный. Тот выглядит не очень довольным и они устраивают шуточную перепалку о том, как нечестно поступил Куроо и как Яку может обидеться на такое. Но он не обижается. Яку начинает рассказывать о себе спокойно, без лишних эмоций, словно отчитывает будущую речь для собственной биографии — мама с детства возила его к родственникам чуть ли не каждый месяц, там были ребята поменьше или старше, и Яку нужно было соответствовать старшим и следить за младшими. Эту ситуацию он назвал «быть средним в семье всегда так себе». Куроо чуть ли не расплакался, когда слушал, что Яку не мог играть с малышами, так как старшие ребята называли его маленьким (а он даже ребёнком был чуть ниже среднего, Яку признаёт это с таким лицом, словно отрывает пластырь от незажившей раны, но Куроо думает, что когда-нибудь он заставит Яку полюбить свой рост). [как будто бы у них так много времени] Куроо узнает, что Яку любит фрукты, практически все виды фруктов, и острую еду с кучей приправ. Он любит гулять по природе больше, чем по городу, и любит делать это в одиночку, или с друзьями со средней школы — хорошие ребята, которые, пока он ходил в волейбольный клуб, создали клуб любителей космоса и ходили по ночам смотреть на звезды. Он любит спокойные кофейни со сладким кофе, потому что от кофе ему нравится запах, но не горьковатый вкус. Прям в противовес Куроо, который предпочитает лето, Мориске обожает зиму, вязаные вещи и ещё толстовки. Он любит бегать больше, чем тягать штанги, и ему не нравятся шутки о росте и его внешности — «да ты че? Серьезно? Я и не догадывался» шутит Куроо на это заявление и получает карамельный пончик в зубы. Яку грозится больше ничего не рассказывать о себе, раз Куроо не интересно, но тот отнекивается и поворачивается к нему, сгибая ногу и закидывая на другую, перемещая одну из своих длинных рук на спинку скамейки, оставляя ее там плавиться от легкого касания с лопатками светловолосого. Он весь внимание. Он смотрит. Любуется. Смущает своим взглядом. Мориске смотрит со своей сестрой мультфильмы Хаяо Миядзаки, и его любимый «Унесённые призраками», на что Куроо говорит, что «Навсикая из Долины Ветров» и «Небесный замок Лапута» круче. Он не читает много манги, и у него нет любимого айдола-девушки, а из аниме Яку не смотрел ничего слишком длинного, и ему нравятся американские ситкомы. И детективы тоже. — Наше первое совпадение, — замечает Куроо довольным голосом. — Волейбол не считается? — Это не совпадение, а сама жизнь. — Пф. От увлекательной истории про то, как в средней школе Яку ездил в Киото и признался своей далекой кузине в любви, отвлекает вибрация телефона. И потом ещё одна. И ещё. Три сообщения с разницей в несколько секунд могут быть только от Бокуто. «БРО!» «Я ТАК РАД ЗА ТЕБЯ» «Теперь вы официальные!!!» Куроо ржёт. Официальные. Они официальные. [официальные— а дальше не продолжить] Бокуто пишет о том, что сегодня он чуть ли не коснулся руки Акааши, чтобы взять ее, чтобы подержаться за руки, пока они идут до чужого дома. Это мило. Бокуто такой аккуратный, когда дело касается Акааши — он может накинуться на своего связующего на матче, обнять его, прижать к себе, но вне площадке и матча удивительно, что он стоит рядом и может дышать. И странно, что он все еще не учудил что-то такое по-бокутовски странное. Когда Куроо зачитывает последнее сообщение Яку — потому что можно, потому что теперь они в отношениях, а еще потому что Бокуто не особо скрывается, в отличие от некоторых высоких и харизматичных, но не в тот момент, когда дело касается его влюбленности — и тот прыскает. Тетсуро объясняет, что Бокуто очень хочет признаться, но не понимает, как это сделать до конца, и он вечно откладывает момент, но впервые предпринял попытку прикоснуться к предмету обожания. Яку задает вплоне логичный вопрос: — Акааши ведь, скорее всего, обо всем и так догадывается, почему ничего не делает? И остается пожимать плечами, потому что Куроо не знает. Он не настолько близок с Кейджи — пусть и из-за Бокуто они тусуются каждое лето, и он знает, какой шампунь предпочитает Акааши, и что он не любит ужастики, но ради Котаро их посмотрит и успокоит того, отгоняя от него призраков, а еще что он может улыбаться, если шутка особо удачная (пусть на большую часть по-настоящему хороших шуток Бокуто и Куроо он не реагирует, но у него видимо иммунитет), и еще — в общем, Куроо знает о нем больше, чем нужно, но это не дает ему понять, что твориться в голове у связующего из Фукуродани. Он и своего бро не всегда понимает, это ничего не значит. — Сыч точно что-то учудит в лагере на этот счет, — подводит итог Куроо, деля последний пончик на двоих — кто-то съел на один больше и разбираться и подсчитывать не было смысла. Плюс он правда уже чувствует себя таким колобком, словно еще один целый пончик и у него неожиданно появится живот. — Почему ты так уверен? — Одним движением Яку слизывает глазурь с нижней губы, и парень не может не отследить это движение взглядом. От поцелуя его останавливают только голоса идущих людей, ничего более. Это зовется здравый смысл, но все равно. А еще то, как подозрительно косится на него Яку, словно ожидая нападения. — Это Бокуто говорил мне про последний год. Он придал этому значения конца. Во взгляде светловолосого скользит удивление и сразу же сменяется комком эмоций, которых Куроо не в силах разобрать. Возможно, это понимание. Оглядываясь назад, Куроо называет свои действия импульсивными — еще бы, он долго не думал, прежде чем стащить Яку в бассейн и поцеловать так, словно ему уже дали согласие, хотя он даже в чувствах на тот момент толком не признался, хотя нет, никак он на тот момент не признался, только по телефону и то не самому Яку. Но он не жалеет. Идеального момента никогда бы не было — он пропустил бы день в бассейне, а затем ждал окончания отборочных, потом они бы продули и он был бы слишком раздосадован, чтобы об этом вспоминать и думать, и после выходных лагеря Куроо бы просто варился в своих легких чувствах, осевших в сердечном ритме и странных реакциях на другого человека, но Яку бы это не коснулось. Возможно, до выпуска бы Куроо так и не нашел бы идеального момента для признания — он бы ждал и ждал, как в дорамах: какой-то лирической музыки или красивого момента, или что бы весенние лепестки сакуры (момент их выпуска, забавно) падали медленно-медленно, а Яку улыбался— Но ничего идеальнее Яку, который пришел проверить, не схватил ли его солнечный удар в бассейне, на ум не приходит. Как странно. Прошло так мало времени с тех пор. Они договорились на что-то странное, что-то ненадежное, но не самое противное. У Куроо — надежда, что Яку влюбится. У Яку скорее всего — надежда, что Куроо развлюбленнится. Вот только Куроо теперь знает, что Яку не любит ранние подъемы, но не пропускает будильники и встает ровно, что он не бегает с утра перед клубом, и что он очень много ест вне зависимости от его местоположения, что он очень-очень хороший за маской своей агрессивности, которая, несмотря на их доверительные отношения, не исчезает, просто появляется реже. Куроо знает, что ему и не нужно, чтобы агрессивность пропадала, что его все устраивает даже в таком собранном и злобном маленьком Яку. Тетсуро затеял все, чтобы Яку влюбился в него, чтобы они были наравне, но— [он облажался] —но Яку сидит рядом с ним и допивает свой коктейль, делится своим мнением о Бокуто — не самом плохом, кстати, что удивительно, потому что он бы не смог вытерпеть многогранную эмоциональности Котаро — и пусть сердце Куроо бьется в ровном ритме, пусть он внимательно слушает, что ему говорят, и пусть у них не так много времени все уладить и разрешить, Тетсуро чувствует себя счастливым. Словно они уже сдвинулись с мертвой точки — встретились летом и устроили себе первое свидание. Предлагает разойтись именно Яку, он смотрит на время и говорит, что уже поздно, а им нужно на сборы собраться, но до метро они идут медленно. И близко. Возможно, потому что много народу и Яку сложно отодвинутся, когда Куроо намеренно делает шаг так, чтобы их руки соприкасались, но именно Мориске первым цепляется пальцами за его собственные. Они все еще прохладные от стаканчика с коктейлем, который Яку выкинул не так давно, и Куроо вздрагивает — они не держатся за руки, но Яку прикасается к его мизинцу и безымянному, не делая попыток сплести пальцы, и этого вполне достаточно для ухмылки от Куроо, который так выражает радость. Куроо не станет другим при этой влюбленности, он не прекратит улыбаться, как объевшийся сметаной кот, не перестанет усмехаться, не перестанет шутить и не перестанет смотреть долгими взглядом на коротышку, в которого не повезло влюбиться. Но Тетсуро понимает, что не стоит давить на Яку еще больше. Хотя не факт, что он не будет этого делать. Прямо перед поворотом у метро, он резко сворачивает, утаскивая цепляющегося за его пальцы Яку — так как тот отказывался держать его за руку полноценно, то они постоянно съезжали, мазали шершавыми подушечками по грубоватой коже — в темный переулок. — Что— Поцелуй выходит смазанным по началу. Куроо хотел, как в фильмах резко развернуть к себе и прижаться к чужому рту, но вместо этого попадает в уголок и понимает, что положение их тел не самое удобное. Он делает шаг назад, поглядывая вокруг — выход из какого-то клуба прям за спиной, вывеска не самая яркая, а люди, проходящие по большому проспекту, не заглядывают в темные переулки. — Правда думал, что я отпущу тебя без поцелуя? — Он одной рукой касается мягких, коротковатых волос — и вообще-то это Яку нравились девушки с короткими волосами (или все еще нравятся, кто знает) — проводя пальцами до затылка и притягивая к себе лицо чуть ближе, но так, чтобы Мориске не приходилось вставать на носочки. — Не на людях же, — возмущение Яку не вяжется с его покрасневшим лицом и взглядом, опущенным в пол. У Куроо новая страсть. Заставлять вечно строгого Яку с его агрессией, вшитой под кожей, краснеть и смущаться. Тогда он становится похож на маленького зверка, попавшего в клетку длинных и сильных рук. — А мы и не на людях сейчас. Яку ничего не отвечает, только заглядывает в глаза. У него они такие светлые, приятно-карие, карамельный, а ресницы светлые по краям, но черные к месту около века, и сейчас из-за освещения очень плохо видны веснушки, но Куроо помнит их расположение. Его рука такая большая. Пока пальцы в зоне затылка, он может большим пальцем водить по чужой щеке, гладкой и мягкой, но не дотягивается до уголка губ — для этого нужно еще выдвинуть руку из волос, но сейчас не хочется. Его вторая рука находит чужие пальцы и игриво касается их, подталкивает, но не сжимает, не переплетает, лишь скользит по фалангам, по подушечкам, по линиям на ладони. Вдох. Выдох. Куроо нужна еще одна жизнь. Чтобы пережить этот момент снова и снова, чтобы вернуться к себе первогодке или чтобы признаться не Бокуто по телефону, а сразу Яку, чтобы в бассейне все равно стащить Яку в воду и прижимая к себе целовать, а затем не извиняться, а снова целовать. Чтобы целовать Яку во время нескольких дней летнего лагеря, чтобы целовать в каждое мгновение лета, чтобы напроситься учиться вместе, чтобы— Пережить все это еще раз. И затем еще и еще. Сейчас, стоя с Яку вот так, Куроо хочет иметь девять жизней, как у кошки. Резко чужие пальцы хватают его руку, зажимают пальцы между своих, и Яку закрывает глаза, слегка поднимаясь, чтобы встретить Куроо на полпути. Тетсуро не торопится, он целует медленно и размеренно, сначала просто касаясь, а затем начиная посасывать нижнюю губу, проводя по ней языком, и углубляя поцелуй. Его рука на затылке слегка наклоняет Яку голову в бок, а вторая переплетает их пальцы более удобным способом. И Куроо целует, меняя темп, меняя напор по своему усмотрению. Он может мягко чмокнуть в губы, чтобы затем языком проникнуть к чужому или, посасывая, смять губы своими. Когда воздух заканчивается, он хочет продолжить, но Яку тянется сам и теперь пытается показать себя — его губы целуют мягче, словно успокаивая. Словно обещая, что у Куроо еще так много времени впереди, чтобы целовать с ним. Он мягок, когда поцеловав в верхнюю, опускается к нижней, и прижимая к себе ближе — рука Яку оказывается на чужом плече, так крепко держится, так сильно сжимается в складки футболка — начинает нападать мелкими короткими поцелуями. Они отрываются друг от друга красные, запыхавшиеся и, если честно, то у Яку просто прекрасно блестят губы. Это должно быть мерзко, слюни и всё такое, но все, о чем думает Куроо, — как же великолепно тот выглядит с красноватыми губами и этим поплывшим взглядом. Его рука аккуратно массирует чужой затылок, успокаивая, пока сам Тетсуро выравнивает свое дыхание и ждет, когда же желание продолжить отпустит его. Его губы горят, но они так быстро остывают без чужого тепла на них. Яку отпускает его плечо, и это служит сигналом к тому, что они закончили на сегодня. — В следующий раз не утаскивай так резко и целуй на улице поспокойнее. Странное чувство удовлетворения и предвкушения поселяются в груди, и Куроо выдыхает, его голос выравнивается и теперь звучит слегка насмешливо: — В следующий раз? — Чужие уши, мило розоватые ранее, становятся красными по ободку. — В следующий раз я буду лучше выбирать места для свиданий. Как ни странно, но атмосфера не рушится, как только они возвращаются на большой проспект — после того, как Яку уже серьезно отчитал его за такое поведение и попросил предупреждать прежде, чем тянуть его куда-нибудь, и Куроо в шутливой манере пообещал, что не будет целовать так неожиданно (хотя не факт) — и множество людей, не смотрящих на них, делают все ситуацию словно не реальной. Словно всем без разницы, целовались ли два подростка-парня в подворотне. И это успокаивает. Куроо думает, что кроме поцелуев он хочет обнять Яку. Как после соревнований. И прощаясь с ним на станции, он так и делает. Притягивает к себе, утыкаясь носом в макушку — у него всего несколько мгновений перед тем, как на них станут коситься всякие зеваки, перед тем, как ситуация покажется многим странной и требующей внимания. Он вдыхает чужой запах, касается еще раз волос на затылке и пальцем задевает горящее ухо. Когда он отдаляется, то мажет губами по щеке. — Никто не заметит такого, — успокаивает Куроо. Но на самом деле, ему плевать. На что ему не плевать, так это на то, как Яку смущенно кивает, поправляя свою футболку небесного цвета, слегка съеживаясь, как потом поднимает глаза — резко, уверенно, заглядывая Куроо в ту часть души, принадлежащую только Мориске, словно это не у него горят уши и розовеют щеки, словно это не ему тут непривычно и неловко, его робкая улыбка появляется перед глазами неожиданно, настолько, что Куроо не успевает сообразить, когда чужие губы шепчут ему: — Хорошее вышло первое свидание. Увидимся на сборах. И Яку оставляет его стоять в огромной толпе, уходя с потоком к вагонам метро — его макушка быстро исчезает за высоким и широким мужчиной. Они так ничего и не решили. То всё, что так хотел прояснить Куроо — так и не коснулись, не разобрались. Ну и ладно. Позже. Тетсуро хочет иметь девять жизней и чутье получше, чтобы в каждой находить Яку Мориске и влюбляться в его отвратительный характер, который оказывается таким запутанным, что ничего не понятно. Тетсуро хотел развлюбленниться. Узнать Яку поближе и понять — не его. Не сейчас. Но вот прикол. Яку не его. Еще нет. А развлюбленниться не получается. Чутье ведь говорило: с Яку все пойдет по пизде. А чувства пошли по нарастающей вверх. Куроо будет ждать, ждать, когда чужое сердце ответит ему не только эмоциями, а чувствами, когда Яку будет не только отвечать ему на поцелуи, но когда они будут в отношениях, в настоящих отношениях, без всяких договоренностей и неопределенностей. У Куроо есть девять жизней, чтобы дождаться Яку. Чтобы тот был его, влюблен в него. Узнать, какого быть с Яку в отношениях, когда тот хочет этого тоже. [потому что развлюбленниться — уже не вариант]