Лекарство

Будильник. Утреннее недовольство. Кофе. Работа в офисе. Вероятнее всего, эта ваша ежедневная рутина, но не моя. Каждый день — неизвестность, импровизация. Иногда в хорошем смысле, но зачастую в обратном. В нескольких десятков метров предо мной возвышалось 4-х этажное здание, выполненное в классическом готическом стиле. Здание было продолготоватым и красноречиво выделялось на фоне местного пейзажа. Вдалеке сверкали верхушки гор и шпили высоченных сосн и елей. И посреди живописных видов, возглавляла всю эту картину психиатрическая больница. Добираться сюда, конечно, тот ещё квест, поскольку место моей работы находится далеко за городом. Но за годы пребывания здесь, привыкаешь. Больница была старых лет. Выглядит потрясающе, с лоском, но, признаться честно, не менее пугающе. Территория была большая, на ней умещался целый парк вместе с оранжереей. В парке постоянно гуляют пациенты, но те, которым это позволено, конечно. А позволяют немногим. Внутри здание было переоборудовано на современный лад, но кое-что осталось от прошлого. Так, главный холл пестрил роскошью арт-деко 40-х годов прошлого века. Круглая стойка регистрации, над которой висела большая люстра. Велюровые бирюзовые диваны, что располагались по всему холлу, с раритетными торшерами. Много растений, в особенности тропических. Каждый раз, когда я захожу в этот зал, возникает чувство, будто бы и не в больницу психически нездоровых пришёл. Это поднимало настроение. На первом этаже не было ничего такого «интересного». Кафетерий, пара процедурных, общий зал для отдыха. И, конечно же, палаты пациентов. В основном на этом этаже находились пожилые люди, которые страдают манией, деменцией, депрессией, слабоумием и много чем другим «безобидным» я бы назвала. Я уже было подходила к комнате для персонала, как моё внимание пало на женщину преклонного возраста, сидевшую смирно на стуле, слегка покачиваясь в разные стороны. Это миссис Скарпа. Пациентка, которая поступила сюда ещё до моего устройства на работу. Каждый день, от звонка до звонка, она сидит на этом стульчике с приподнятыми уголками губ и вяжет одну из вещиц, которую впоследствии будет носить. Так на ней уже была вязанная жёлтая шапочка. Эта милая старушка искренне считает себя пчёлкой. «Я пчёлка-труженица. Пчёлка должна трудится», — произносит она себе под нос постоянно. Я по привычке поздоровалась с ней, на что она по привычке не ответила. — Тебе трудно сюда добираться, ведь у тебя нет машины, но ты умудряешься приезжать раньше. Поражаюсь, — когда я вошла, брюнетка, которая накидывала на себя белый халат, сразу одарила меня то ли комплиментом, то ли оскорблением. — И тебе доброе утро, Айрин, — съязвила ей. Подруга фирменно закатила глаза, после чего подошла и всё же обняла меня в знак приветствия. Мы познакомились, когда я только начинала свои первые шаги в психиатрии. Поначалу мы не ладили, ведь она мне казалась довольно заносчивой. — Сегодня твой первый день на 4-м этаже. Амадоер возложил на тебя большую ответственность. Справишься? — Айрин размешивала сахар в чашках с кофе. — Я же не первый раз там появлюсь. Конечно, справлюсь. — присела на диванчик, а брюнетка как раз подала мне мою порцию кофеина. — Ты была там пару раз, а придётся ежедневно, — девушка по привычке дёрнула бровью. — Они не сильно буйные, — пожала плечами и отпила немного горячего и терпкого. — Да, но они и не «пчёлки-труженицы», — она ссылалась на миссис Скарпа, что каждый день «дежурила» возле комнаты для персонала. Я лишь тяжко вздохнула. Конечно, она была права, но все пациенты в первую очередь люди. Если я и не могу их полноценно вылечить, то хотя бы «сгладить острые углы». Мы поболтали ещё немного, а после разошлись по своим делам и этажам. Когда заходишь в лифт с первого этажа, ты будто бы прощаешься со всем более менее нормальным. Но когда поднимаешься на четвёртый… с каждым этажом становится всё печальнее и напряжённее, а в каких-то моментах и вовсе тревожно. Поверьте, это большая разница. На втором этаже, например, детское отделение. Может это непрофессионально с моей стороны, но по-человечески то, что мне всегда грустно бродить по коридорам данного этажа. Маленькие дети, которые «что-то» слышат, «что-то» видят. И это не весь список. Но больше всего мне горько от того, что родители оставляют этих детей здесь, буквально отказываясь от них. Эта больница богата на те истории, в которых семья знатного рода сдаёт сюда своего «не такого» ребёнка, фактически избавляясь от него. На третьем уже находятся взрослые люди, у которых расстройства серьёзнее. Но четвёртый этаж… Поднявшись на 4-й этаж, меня объял этот запах, непохожий на все другие. Человеческий. Здесь не пахло моющими, медикаментами, парфюмом или шампунем. Здесь пахло человеком. Его природой. Ведь все те пациенты, что находились на этом этаже, были в своей природе. Они не грезились интригами, социальными вопросами и проблемами. Их не волновали мировые катастрофы и праздники. Они не были подвластны никакой политике и общественному мнению. У них не было всего того, что было у «нормальных людей». Комплексов, законов, принципов. Но у них был свой мир. Свой. Почти дойдя до нужной мне палаты, я «слегка» опешила от обнажённого вида молодого паренька, что медленно хромал возле доски с никому ненужными бланками. Нет, никому не позволялось ходить в таком виде. Но он раздевался каждый раз, когда его одевали. Ему связывали руки. Приковывали к кровати. Но он всё равно раздевался. В какой-то момент персонал сдался, аргументируя ещё тем, что он из богатой семьи, которая нарекла обращаться с ним бережно. Я быстро отвернулась от него и боком стала подбираться к нужной мне двери. В торопях зашла в палату. — Здравствуй, — мигом глянула на бланк, в котором были указаны его данные, — Билли, теперь я буду за тобой присматривать. Юноша как сидел на кровати, поджав под себя ноги, так и сидит. Смотрит в стенку сквозь меня, словно меня и нет. Ощущать это не то чтобы страшно. Но напряжённо. Страшно как раз таки ничего не видеть в глазах у мальчишки. Стеклянные безмолвные глаза. Пустота. — Билли, тебе нужно будет принять таблетки, которые тебе сейчас занесут. Ты примешь? Пустота. — Они помогут тебе. Пустота. Я печально вздохнула. Либо он отключён от реальности вовсе, либо понимает, что предлагаю ему фальшивую помощь. Люди считают, что в больницах, подобно нашей, действительно занимаются лечением. Что мы можем помочь всем этим несчастным людям. Но мы не можем. Никакие таблетки не смогут разрушить собственный мир этих людей. И эта помощь была лишь иллюзией. И пациенты это знали. Понимали. Несмотря на своё тяжёлое положение, они прекрасно понимали, где они находятся и что выбраться им уже не удастся. Покинув общество своего пациента, мне необходимо было заняться ещё более рутинными делами: распорядиться медикаментами, направить мед. персонал и всё в таком духе. Как раз в один из таких рабочих моментов в моё личное пространство попала неизвестная мне шатенка, которая стояла непозволительно близко. Это нарушение моих личных границ. Но дело в том, что их это не волнует. Они знают, что такое норма. У них свой мир. Своё восприятие. Свои границы, если они вообще существуют. И у них нет ни правил, ни норм, ни морали. Свобода. Но она имеет животную природу. День прошёл более менее гладко, пока меня не вызвал к себе главврач — Амадоер ЛаКруа. Он был напыщенным французом, который хоть и смыслил в нашем деле, но относился к нему больше как к бизнесу. — Джису, понимаю, что тебе ещё нужно время, чтобы освоиться. Но, — располагаясь за своим массивным и деревянным письменным столом, он поправил очки, сложил руки в замок, — на твой этаж завтра поступит новый пациент. Будь готова, — мужчина протянул мне папку с информацией по этому пациенту. Тоненькая папочка, непохожая на остальные громадные. — Она, — покрутила эту картонку с одним листом, — не очень информативна, — выгнула бровь. — Ознакомься, — славно проигнорировал он меня, — и с завтрашнего дня она будет находится под твоим личным присмотром. К ней должно быть отдельное внимание, — поправил очки, — будет нужна помощь, обращайся. — Конечно, я постараюсь ей помочь. Он мне ответил лишь слабой улыбкой, намекающей на его неверие в мои слова.