Прекрасный белый замок

      – Вас только двое? – спросил Ромарио, когда Дино и Бьянки усаживались в машину. Ворота Эстранео скребли по сердцу ржавыми ножами. Дино измученно глянул в зеркало заднего вида, и больше Ромарио ничего не спрашивал. Бьянки тоже молчала, злилась; казалось глупым отвлекать ее от этой злости рассказами про живого мертвеца. Когда яма кишела ядовитыми гадами, усмирить их молгла только любовь, а у Дино не осталось больше ни капельки.       Через несколько часов Ромарио распахнул перед ними двери кабинета, и к горлу Дино подкатил комок. Он словно вернулся в чужой дом, не ждавший и не долгожданный. Горячий сквозняк всколыхнул шторы, они голодно потянулись навстречу, бахрома золота на подсвечниках пролилась на макушку расплавленной короной, а шкафы заскрипели – это скелеты изнутри пытались выломать дверь.       – Это же кабинет отца, – сказал Дино.       – Теперь – ваш, – любезно объяснил Ромарио.       Дино прошелся по комнате, путаясь в занавесках, похожих на белые платья ундин, потер пальцем лакированную столешницу – на ней не было ни пылинки.       – Переделать здесь все, – сказал Дино резко. – Шторы – в мусор. Пусть вынесут этот диван. И эти горшки с бегонией… бога ради. И уберите фотографии, я никого на них не знаю.       – И подсвечники? – ядовито хмыкнула Бьянки.       Дино подумал.       – Нет, подсвечники пускай остаются.       Ромарио кивал и кивал, не споря, – понимал, что спорить бессмысленно. Бессмысленным было абсолютно все. Осуждение Ромарио давило камнем на плечи, но хуже была его жалость. В нее хотелось упасть, как в омут, и никогда больше не выныривать. Конечно, Ромарио все знал – он всегда узнавал первым. Дино хотел жалости, но понимал, что не заслуживает ее.       – Я провожу синьорину Бьянки в ее комнаты. Показать дом и сад?       – Я сам.       Ромарио придержал для Бьянки дверь. Она выпорхнула стремительно, как проклятие из ящика Пандоры, а Дино рухнул лицом вниз на диван и прилип влажным лбом к вытертой лоснящейся коже. Темнело. Ундины печально опустили руки, корона остыла и теперь невыносимо сжимала голову. Дино вдруг вскочил, заметался, наугад схватил бутылку из отцовского бара. Недопитый старый херес. Он жадно глотнул и приложил бутылку ко лбу; она была теплая, херес был на вкус как гнилой миндаль и полевые цветы, вот только поле это горело адским пламенем, все горело, все должно было быть совсем по-другому, и тогда Дино просто сел на пол и остался сидеть, пока не наступили сумерки, а с холмов не пришел туман.

***

      Однажды придя, туман больше не уходил. Каждое утро Дино таращился в окно на пронзительную лазурь и неестественно алые цветки китайской розы в вазе – всякий раз свежие. Наверняка гибискус пил ночами его кровь. Он алел и свежел, а Дино на ощупь брел в тумане – ногами, словами, мыслями. Каждый вечер он падал в кровать без всяких сил, но засыпал только к рассвету. Иногда его сны неслись, как поезд сквозь ноябрьские леса, но где-то пути обрывались, сожранные туманом, как и его сердце. Однажды он обнаружил морщину возле рта и с тех пор в зеркало больше не смотрел.       Дел было невпроворот. После смерти отца городком Портофино заправлял временный губернатор, но Дино скоро уже исполнялось двадцать, теперь была его очередь. Семья Каваллоне царствовала в Портофино, сколько хватало памяти; дела у банка «Конка-д’Оро» шли хорошо, и это обеспечивало им местечко в сенате, сейчас нагретое задницей старика Сальвадео. Но пришло время для свежей крови – Дино в это верил, даже если его собственную высасывал проклятый гибискус. Наверняка это Бьянки его приносила, кто же еще. Дино упрямо выбрасывал цветы в мусорную корзину, пока как-то раз не налил себе в кофе коньяк и не стало все равно. Туман стал гуще. С Бьянки они встречались только за ужином. Чем она занималась все это время? – Дино понятия не имел.       Потом в голове поселился червяк. Иногда он ползал туда-сюда, ужасно мешая сосредоточиться. Акции «Феррари» опять подскочили в цене; Дино высчитывал, сколько теряет на ожидании, не покупая их, но где-то в глубине, где червяк-тоска прогрыз себе норку, ему было плевать. Ползание становилось невыносимым. Дино то совсем не спал, то спал целые сутки и поднимался встревоженный, разбитый; он ждал хоть каких-нибудь новостей, хотя любые новости значили бы гибель Мукуро, а отсутствие новостей значило, что Мукуро, вероятно, все еще жив, но неизвестность кормила червяка и китайскую розу, и Дино уже совсем потерял счет времени. Сколько прошло недель? Три? Четыре? Двадцать? Сколько букетов он выкинул? Сколько десятков тысяч евро потерял?       – Ты не очень хорошо выглядишь, – сказала Бьянки в августе, наматывая пасту на вилку. – Может, зайти в эрбористерию, купить травок каких-нибудь?       Это уже слишком, вдруг понял Дино. Нужно хоть какое-то облегчение – обморок или взрыв. Нужно забыть обо всем на свете.       Вечером он выехал с полуострова на приморскую трассу и взял на северо-запад, в сторону Генуи. Море здесь было повсюду, глухими зимними вечерами его шепот накрывал весь полуостров, но сейчас в отелях, облепивших берега, как светящийся планктон, рокотали только голоса людей, которые ели, пили, пели, целовали друг друга. А небо было малиновым и черным, и море тоже, и в самой глубине был покой. Где-то там стоял, воздев руки, весь заросший тиной и объеденный рыбами каменный Христос, хозяин своей собственной бездны. Слепой и глухой, он все еще молился за человечество. «А ведь я предупреждал тебя, Господи», – вспомнил Дино и беззвучно рассмеялся. Внутри него готов был лопнуть мешок со слезами.       Стоило убраться из богатого Портофино, как траттории стали дешевле, а обочины темнее, пока все не накрыло сумерками. Позади остались Камольи, Рекко, Сори, и где-то здесь Дино свернул на север.       Огромный старый ангар, изрисованный граффити, до мурашек напоминал арену. Дино не столько знал, что это место здесь, сколько знал, что найдет его – или любое другое такое же. Тусклые фонари поскрипывали, ветер гонял по разбитому асфальту пакеты и банки, и темные силуэты бросали на стены ангара исполинские тени. Тень чьей-то головы торчала прямо между нарисованными рогами дьявола. Дино бросил машину возле входа – пусть хоть до винтика разберут, плевать. Он ногами чувствовал исходившие от земли вибрации. Под кроссовком хрустнул пустой шприц. На самом деле плевать было всем, никто не пытался окликнуть его и не рвался в драку, тени покачивались, склоняя друг к другу головы, у двери под тревожной красной лампой курил молодой цыган.       – Куда? – спросил цыган, не двигаясь.       – Ты похож на одного моего знакомого, – сказал Дино мечтательно и невпопад.       Цыган презрительно посторонился; Дино сунул ему двадцатку и вошел.       Наверное, рыбы у атолла Бикини, когда американцы взорвали ядерную бомбу, чувствовали себя именно так. Мысли вышибло из головы все разом, а кровь бросилась в лицо, и Дино, будто в водоворот, рухнул туда и куда-то понесся, потек, задыхаясь. Его влекло в самую середину, где водоворот обычно швыряет незадачливые корабли о дно, только вместо океана был однообразный транс, резонировавший хуже, чем ночные кошмары в корпусе телепатов. От этого резонанса не спасали ментальные щиты, которыми Дино инстинктивно обложился, прежде чем перестать чувствовать собственное тело. Боже, Мария, любого телепата здесь разорвало бы в клочья. Он пробился к барной стойке сквозь потные, дрожащие от усталости и экстаза тела и бросил деньги в обмен на стакан с дымящейся ядовито-синей жидкостью. Наверное, денег было слишком много, Дино понятия не имел, сколько все это стоит, он даже бармена толком не видел, так был оглушен. Его толкнули в бок.       – Ничего, – пробормотал Дино, хотя никто не извинялся, и залпом опустошил стакан. Потом еще один. И только тогда позволил тревожной музыке потащить себя дальше. Опьянение накрыло быстро и сильно. Горло горело, глаза слезились, горячее и гибкое прижималось к нему сзади, спереди, со всех сторон, и теперь Дино сам превращался в одно из этих мокрых дрожащих тел, которые двигались, не осознавая себя. Смотреть вверх было невыносимо – там ослепительно сверкали то ли огни, то ли пайетки, зеленые лучи жгли глаза; Дино вдруг почувствовал, что его мутит, а потом женский голос, шелкопрядом тянувший неразборчивые слова, взлетел и застрял на ужасно пронзительной ноте.       Тогда Дино услышал, как скандируют другие голоса. И увидел их: десятки, сотни жадных бледных лиц, готовых к его смерти. Он был на арене, а они кричали его имя – или не его, любое другое, он мог быть кем угодно, – потому что сделали большие ставки, и азарт теперь разрывал их вены. Животный гибельный азарт. Широко открытыми глазами Дино смотрел, как мчится ему в лицо облако пламени, как блестят ножи, знал, что его вот-вот швырнет невидимой силой об стену и раскрошит кости. Кто-то сегодня проиграет, кого-то вытащат в черном мешке, кого-то – его…       Из кошмара выкинуло, как бывает, в последний момент. Дино обнаружил, что вцепился в тонкое девичье предплечье, все в дешевых браслетах с китайского рынка.       – Хочешь? – спросили темные губы и белые зубы, улыбаясь Чеширским котом.       Она держала в ладонях глаза Мукуро. Дино моргнул, и глаза превратились в таблетки с тиснением. Темно-синие круглые конфетки, на каждом – слово «небо» и что-то еще, Дино совсем не разбирался, у него никогда не было на это времени. Он взял одну и положил на язык. Чеширский кот рассмеялся и велел:       – Купи мне выпить.       Дино высыпал на барную стойку все свои деньги, а когда поднял глаза, увидел Мукуро. Мукуро протягивал ему стакан и тоже смеялся, то и дело убирая за ухо змей своих черных волос, как Медуза или как Геката, в пустоте глазниц которой переливается космос. Голод пришел, как пуля в висок. Дино в жизни не чувствовал такой пустоты и такой жажды. Он лег на стойку всем телом и через секунду целовал Мукуро в смеющийся рот, отдавая ему не растворившиеся остатки таблетки. Потом Мукуро вдруг оторвался и спросил:       – Почему ты решил, что у тебя есть такое право? – и Дино впал в отчаяние, умирая.       Кажется, он снова танцевал – это нельзя было назвать танцем и нельзя было назвать музыкой, это старый ангар просто дрожал от криков «Ва-ли! Ва-ли!» – а Дино пытался вспомнить, какие сегодня ставки. Где-то рядом Савада Цунаёши, наверное, опять остановил время, потому что оно больше не шло. Или мчалось, но никак не могло добежать – срывалось в бездну к затопленному Иисусу.       Он очнулся в грязном шумном туалете. Пальцы девочки, похожей на Чеширского кота, до синяков мяли его кожу, а он вжимал ее в дверь – так сильно, что хлипкий замок трещал. Ее платье болталось под грудью, и Дино вдруг будто со стороны увидел себя, мокрого, задыхающегося, безумного и нелепого, свою футболку на мокром полу, свои расстегнутые штаны.       – Мадонна, – сказал он и отшатнулся.       Она смотрела на него мутными глазами, по «небу» в каждом.       – Если хочешь, можно и так.       – Прости, – сказал Дино. Схватил ее руку и поцеловал костяшки пальцев, так бережно, как смог. Они были шершавые и растрескавшиеся, как у рыбака. – Было очень приятно познакомиться. Мне… пора идти.       – Да?       – Да. Правда.       Ее улыбка растворилась последней.       Обратного пути Дино, конечно, не запомнил. Предрассветные сумерки высушили пот и заморозили внутренности. Он дрожал; кажется, кто-то все-таки поцарапал его машину, кажется, в открытое окно очень пахло морем, а ветер пролетал насквозь, не давая прикурить; кажется, на дне беспокойным сном спал Иисус, и весь особняк тоже спал – кроме Ромарио, который встретил его на пороге.       – Синьор Каваллоне, – сказал он натянуто. Потом совсем другим тоном добавил: – Дино…       – Все хорошо, – отозвался Дино, колотя зубами в безжалостном ознобе и пытаясь обнять сам себя. – Все нормально, слышишь?       Ромарио повел его внутрь, накрыв пиджаком, и только теперь Дино заметил, что особняк все-таки не спит: его ждали, и это напряженное ожидание пропитывало каждый угол. Эмпатия зудела в ушах надоедливым комаром.       – Если бы вас увидели в таком виде, – говорил Ромарио, – если бы вас остановила полиция! Вы хоть представляете, какой скандал…       – Все хорошо, – оборвал его Дино так, что Ромарио замолчал. Он больше не чувствовал себя пьяным. Только было очень, очень холодно. И тогда пришло решение.       Через несколько минут из отцовского кабинета уже вытаскивали старую мебель. Ее обернули чехлами и сдвинули к стенам месяц назад, готовясь к перестановке, но Дино все никак не мог собраться с духом. Три года он отказывался входить сюда. Голые, осиротевшие стены, пустые окна были слишком тяжелым наследством, даже от коробок с сухими бегониями и разбитыми рамками из-под фотографий веяло нелюбовью. Смертью, предательством.       И вот наконец диван с грохотом волокли вниз по лестнице, как поверженного тролля, а занавески-ундины махали ему на прощание призрачными руками.       – Сюда! – командовал Дино, стоя на площади перед входом, по-прежнему укутанный в пиджак Ромарио. – Все сюда складывайте! Сломайте к черту этот стол!       Он сам поджег всю огромную кучу. Первыми высохли и скорчились занавески, потом полопались стекла на фотографиях, потом разошлась и полыхнула обивка дивана. Забыть обо всем на свете оказалось невозможно, но можно было начать заново. Пламя поднялось исполинским столбом, окрашивая небо в багряный, божественный цвет инквизиторской мантии. Дино сжигал всех своих демонов на этом костре; и даже когда все ушли, остался стоять, пока небо не проглотило последние искры. Только тогда он поднялся наверх и открыл двери в пустой кабинет. На подоконнике сидела Бьянки, удивительно красивая в рассветном солнце.       – Видела мой костер? – похвастался Дино, будто самолично, невероятным усилием разжег этот рассвет.       – Ты весь дом перебудил, – отозвалась Бьянки сварливо. А потом добавила, не поворачиваясь: – Доброе утро, Дино Каваллоне.