Глава 22
1 мая 2021 г., 00:43
На пороге стоял лавкрафтовский монстр – прямиком из глубин мироздания, и с ним еще два демона. Небесные хляби изрыгали воду, волосы демонов пылали в свете молний, черный гелендваген таращился фарами, будто исполинский варан. Такие, если оголодают, едят людей – Дино слышал.
– Боже! – воскликнул он, – что случилось?!
– Выпить есть? – Скуало прошлепал в холл, оставляя мокрые следы. В свете ламп монстры оказались жалкими: мокрые насквозь, с одежды текло, Луссурия, правда, держал зонтик, но ветер разметал его радужный чуб неопрятными сосульками. Ужас внушал только Занзас, мрачный, как катакомбы в Сиракузах.
– Глядите, он нам не рад! – оскорбился Луссурия.
– Неправда, – отмер Дино. – Ромарио, отгони машину в гараж! И кофе в мой кабинет, быстрее!
– Ладно, ладно, золотце, не суетись, – Луссурия сгрузил в руки горничной плащ и зонт с высокомерным «милочка, возьми, будь любезна». – Вон у тебя морщины уже, как не стыдно? Это преступление против красоты!
– Ну спасибо, – Дино обиделся. – А ты все бунтуешь? Отличное цветовое решение, даже не знаю, что хвалить в первую очередь, глаза разбегаются…
– Каваллоне! – рявкнул Скуало. – До утра будете ворковать?
Занзас уже поднимался наверх, не дожидаясь приглашения, – будто знал, куда идти.
– Да, – спохватился Дино, – прости. Пойдемте.
В кабинет принесли кофейник и четыре чашки. Занзас разлегся на диване, Луссурия утонул в монструозном кресле и смотрелся в начищенный до блеска кофейник, поправляя волосы то так, то этак. Скуало мерил комнату громкими солдатскими шагами.
– Я очень польщен вашим визитом – честное слово… – осторожно начал Дино.
– Какое-то дерьмо, – сказал Скуало, остановившись, и Дино осекся. Вошла Бьянки, кутаясь в шелковый халат.
– О, – она почему-то не выглядела удивленной. – Сколько шума, я думала, конец света, а вас всего четверо. Можно кофе?
– И тебе добрый вечер, душечка, – без восторга пробормотал Луссурия. Остальные молчали. Дино жестом пригласил Бьянки садиться, но Скуало вдруг набычился и перекинулся с Занзасом мимолетным – как ему казалось – взглядом.
– Мы не будем при ней разговаривать.
Дино нахмурился.
– Это еще почему?
– Не будем и все, – рыкнул Скуало. – Каваллоне, не тупи!
– Бьянки – член моей команды!
Занзас коротко, едва заметно мотнул головой. Бьянки высоко вздернула подбородок.
– Что происходит?
– Пусть проваливает, – припечатал Скуало. – Или уйдем мы.
Еще несколько месяцев назад Дино велел бы Скуало самому катиться к черту с такими заявлениями. Он не позволял себе пренебрежительно относиться к женщинам, к кому угодно, в Эстранео все были равны, жизнь и дар – единственное, что имело значение. Бьянки молчала, ожидая хоть какого-нибудь вердикта. Незнакомая, чужая. Дино не чувствовал перед ней вины.
– Извини, – наконец мягко сказал он.
Хлипкая рама окна с дребезгом распахнулась. Внутрь хлынул дождь, ветер смахнул со стола бумаги, закружив их, как пепел. Лампа грохнулась следом; Дино кинулся закрывать ставни и подбирать лампу, потом плюнул и сел обратно. Бьянки уже исчезла, оставив за собой нарастающую тревогу, – словно вот-вот, этой судной ночью, что-то должно случиться. Но Скуало, не впечатленный ее гневом, наоборот, расслабился и опять заходил туда-сюда, хрустя сапогами по осколкам.
– В чем дело? – с нажимом повторил Дино.
– Да нихера не понятно! – Скуало взмахнул руками. – Только отвечаю – он там был, в гробу в этом! Точно он!
– В каком гробу? – голова пошла кругом.
– Мы с июня так мотаемся! Езжай туда – хер знает куда, отвези то – хер знает что, дождь еще этот, блядь, чтоб его…
– Скуало!
– А я что говорю! Темнотища – глаз выколи, только что я, не узнаю нашего пацана? Волосы, морда – его. Лежит себе, как ебаная Барби…
– Скуало хочет сказать, – наконец прервал невразумительную тираду Луссурия, – что мы видели Бельфегора.
Дино закашлялся, пытаясь одновременно поставить чашку и вытереть рот, стол, руки. Чашка опасно накренилась, и Дино поймал ее в последний момент.
– Где? В Раю?
– В аду, блядь!
– Нас определили в сопровождение, – невозмутимо продолжал Луссурия, не давая сбить себя с толку. – Это с самого начала было странно. Работаем на перевозке, как какие-то дальнобойщики. Ездим из ниоткуда в никуда. Инструкции невнятные: то ничего не требуют, то на левой ноге покрутись и через плечо поплюй. Мы таскали коробки, вскрывали банковские ячейки, один раз везли старичка – на ладан дышал, ей-богу, – а в дороге пришлось отбиваться, каким-то полоумным этот старичок позарез понадобился, Леви их по асфальту размазал всех до одного…
– И? – поторопил Дино.
– Неделю назад мы случайно увидели, что везем. В том ящике был Бельфегор, несомненно.
Повисла тишина, вязкая, словно сон. Раскаты грома затихали, отдаляясь.
– Каваллоне, – вдруг хрипло каркнул Занзас. Дино вздрогнул. – Выпить налей.
Дино открыл отцовский бар и поставил перед Занзасом бутылку виски и стакан.
– Куда вы его отвезли?
– Это было в горах, – Скуало вроде немного успокоился. – Координаты у нас остались. И там были постройки – здание какое-то, ангары, ворота, но нихрена не разглядеть. Только огни и парни в белом. Они его забрали. Ящик с Бельфегором. Нас даже внутрь не пустили.
– Почему вы решили мне рассказать?
– А кому?
Вопрос ударил в лицо. Они смотрели на него, все трое. Скуало – зло и потерянно, Луссурия – виновато, Занзас – с уязвленным пренебрежением. Дино уперся руками в стол и перевел дыхание.
– Твоя семья была у Эсцет на побегушках до седьмого колена, – Скуало навис над ним, с его волос на лакированную столешницу капала вода. – Скажи, Каваллоне. Где все те, кто не возвращался из Рая?
– Да я говорил, нихрена он не знает, – опять подал голос Занзас, мрачнея с каждой секундой, еще немного – и сгустится черной дырой, проглотив остатки света. – Папаша его, наверное, берег, чтоб не забивал голову…
– Занзас.
Занзас отвернулся, сквозь грани стакана безразлично изучая стену.
– Он прав, – медленно сказал Дино. – Я ничего не знаю. Мы всего лишь финансируем школу…
Скуало хмыкнул.
– Реборну лично в руки деньги отдаешь?
– Я не знаю, – повторил Дино и умолк. Господи, у него совершенно не было времени, впереди маячило Рождество и предвыборная кампания, но беспокойство разрасталось, как дрожжи, и грозило забродить. – Мне нужно подумать. Я поеду в Эстранео в декабре – смотреть досье. Попробую поднять тех, кто не возвращался. И отправьте мне координаты этого места.
– Попробуем, – Скуало пожал плечами и как-то обмяк – то ли от облегчения, что выговорился, то ли от разочарования. – Ладно. Надо машину глянуть, там вроде колодки забарахлили. Мы хер знает сколько тряслись по этой сраной погоде. Где у тебя гараж?
– Ромарио проводит, – Дино бессильно повел рукой.
– А я загляну на кухню, уж очень есть хочется, с утра маковой росинки во рту не было! – подхватился Луссурия.
Занзас остался валяться на диване, вытянув ноги в грязных ботинках. Дино выбрался из-за стола и рухнул рядом с ним. Мысли гудели разбуженными злыми оводами и кусали голову изнутри, веки весили целую тонну. Занзас молчал и цедил пойло мелкими глотками. Он не останавливался – только иногда отрывался, чтобы вытереть рот рукавом. Край челюсти и щека у него подрагивали, словно его тоже кусали невидимые оводы. Как большого измученного зверя, который не может найти облегчения даже в тени.
– Тебе больно, – вдруг понял Дино.
Занзас зыркнул черными угольями глаз.
– Чего?
– Твои шрамы – они же болят, да? Ты поэтому напиваешься?
– Ну, бывает, чешутся, – буркнул Занзас. – Тебе какое дело?
Дино выпрямился, взбудораженный тоской, виной, состраданием – всем, за что Занзас испепелил бы его без раздумий.
– Помолчи, – попросил он. – И не шевелись. Пожалуйста.
Даже Иисус не исцелил бы эти шрамы. Они въелись в кожу, окостенелые и грубые, как корни дерева. Занзас свирепо дернулся, но Дино все равно трогал роговые узлы под виском, сосредоточив все свое раскаяние, пока чешуйчатая кожа не проглотила его тепло, как рептилия жадно глотает солнце. А потом почувствовал, как пальцы Занзаса разжимаются и отпускают стакан. Стакан глухо покатился, расплескивая виски; лицо Занзаса вспыхнуло. Будто старый тотем окропили кровью, и глаза вырезанного на нем идола, древнего, страшного, налились огнем. Дино качнулся вперед, Занзас опустил ресницы, выдохнул что-то протяжное, невнятное – и через бесконечную секунду мотнул головой, все-таки уходя от касания. И сказал:
– Поздновато теперь для этого.
Наваждение выгорело, как капля мазута, осталось только едкое послевкусие. Дино непонимающе моргнул:
– Для чего? – потом сообразил и засмеялся в нервном, суеверном ужасе: – Боже, Занзас!
– Зубов дохрена, Каваллоне? – выразительно поднял брови Занзас. Дино перестал смеяться.
– Прости меня. Мне правда очень, очень жаль.
– Да похуй, – Занзас нагнулся за стаканом. – Какая теперь разница.
Дино смотрел, как он по-стариковски звякает горлышком о край стакана, и, не выдержав, посоветовал:
– Ты заканчивай. Вырубишься, как потом тебя уносить – вместе с диваном?
– Дельная мысль, – неожиданно весело осклабился Занзас.
– Мои люди не будут таскать твою задницу!
– Тогда я сожгу их к хренам собачьим.
– Тогда я прострелю тебе голову.
Они умолкли, исчерпав перепалку. Потом Занзас сказал совсем тихо:
– Я прострелю твою, если растреплешь Скуало про шрамы.
– Он знает тебя, как облупленного.
– Нихера он не знает. Он идиот.
Дино тяжко вздохнул.
– Ты действительно меня простил?
– Да заебал ты уже! – разозлился Занзас. – Это была честная драка, чего тебе еще надо? До второго пришествия ныть будешь?
«Это разве не второе пришествие?» – вдруг услышал Дино голос Франа. И лицо Мукуро в полумраке, белое, злое, вдохновенное. Пальцы в невесомых перчатках, схватившие платок. Компания Занзаса моментально стала невыносимой, захотелось уйти, Дино даже вскочил рывком. Но уйти сейчас – значило оставить Занзаса в своем кабинете. Наедине со всем, что было ценного у семьи Каваллоне, со всей своей жизнью. Если бы это был Скуало…
Занзас медленно качал рукой из стороны в сторону и бесцельно наблюдал, как качается вместе с ней последний глоток виски в стакане. Дино помедлил на пороге всего секунду, а потом вышел.
***
Новый звук, тревожный, текучий, словно вода в мутном ручье, пробился сквозь мерное постукивание дождя и разбудил Дино. До рассвета было еще далеко. Он полежал немного, прислушиваясь. Старый рояль, к которому не прикасались годами, позвякивал на верхних нотах плачем умирающей грозы – тринадцатый ноктюрн Шопена, Бьянки часто играла его в музыкальном классе, всякий раз, когда ссорилась с Гокудерой. Зябко ежась, Дино спустился в гостиную. В темноте Бьянки походила на сомнамбулу, случайно забредшую в чужие сны. Она не замечала Дино, и он долго смотрел, как обнаженные белые руки лебедями летают над клавишами, на кружево вечернего платья и выбившиеся из прически волосы. У ног Бьянки стояла бутылка вина. Лебеди то рвались все выше, все отчаянней, то бессильно падали, сдаваясь. – Ждешь гостей? – спросил Дино. Аккорд оборвался на полузвуке. – Или твои гости уже ушли? – Чего ты хочешь? – Бьянки, прямая, как ведьма, которую посадили на кол, гладила кончики клавиш. Дино привалился к роялю. Во рту было горько. Все казалось таким ясным – почему он не замечал этого раньше? Сегодня хватило нескольких слов, чтобы дорисовать картину. – Ты ведь опять меня предаешь, да? – Что? – Я тебе не верю. – Неужели. – Почему Скуало не хотел, чтобы ты слышала наш разговор? – Потому что он невоспитанный ублюдок? – Или он просто не хотел, чтобы этот разговор услышал Реборн. Бьянки молчала. Глаза у нее были утомленные и припухшие, словно она провела здесь, за роялем, много ночей подряд. Или плакала. – Ты отравила половину школы, помогая Мукуро сбежать, – продолжал Дино, с каждым словом все больше уверяясь в своей правоте. – Тебя не могли не допрашивать. Реборн же не идиот, наверняка он задавал вопросы… – Задавал. – Но все-таки тебя отпустили, и теперь ты здесь. – Надо же, ты заметил. – Почему он не наказал тебя? Что ты отвечала, Бьянки? Что ты ему пообещала? Руки Бьянки блямкнули по клавишам. Струны кашлянули, как охрипшая дворовая собака. – Ладно, – сказала Бьянки. – Ты умный мальчик, Дино Каваллоне. – Просто ответь! – Хочешь услышать, что ты прав? Конечно, прав. Я не могла дать ему ничего ценного. Я не знала, где искать Мукуро. Но могла дать обещание следить за тобой и рассказывать обо всем, что здесь происходит. – Во имя Христа! – Дино пнул ножку рояля, и Бьянки рассмеялась. – Нет. Во имя любви. – Не могу больше этого слышать, – Дино потер лицо руками. – Я должен был догадаться. Боже, я знаю тебя столько лет – и не знаю совершенно ничего! – Действительно, – согласилась Бьянки. – После того, что ты устроил в августе, тебя следовало выпороть ремнем. Как думаешь, почему Реборн не явился и не сделал этого? Где-то далеко зарокотал последний отголосок грома, и снова стало тихо – как бывает только осенью, когда туманы стынут в жилах, а плесень разъедает все живое. Дино сел возле Бьянки на край скамьи. – Наверное, я тогда и правда ничего не мог сделать, – сказал он наконец. – Наверное, так было лучше. Я просто хочу знать, что он еще жив. Бьянки положила руку ему на волосы. Дино взял ее ладонь, сжал обеими руками, потом отпустил и поднял бутылку с вином. В ней оставалось не больше половины. – Тебе можно верить? – Никому нельзя, – сказала Бьянки ровно и безлико. – Я ничего не обещаю. Но постараюсь, чтобы Реборн не знал того, что ему не следует знать. Они допивали вино в усыпляющей тишине, скрепляя уговор. Сырая темнота за окнами сгущалась, прежде чем набухнуть и разродиться первыми блеклыми пятнами рассвета. Глаза Дино отчаянно слипались; он уже плохо разбирал, где сон, а где явь, когда Бьянки вдруг спросила: – Почему ты решил, что меня не наказали? Он заморгал, встряхнувшись, но Бьянки улыбалась так, словно не говорила ничего. Наверное, ему просто послышалось.
