Глава 23
2 мая 2021 г., 01:34
Он опять не сдал. Если бы люди в этой академии были адекватные, они бы сразу освободили Франа от рукопашного боя. Учителю Колонелло, понятно, давно отшибло мозги, это явственно подтверждалось его компульсивными выкриками, но остальные-то могли бы и подумать! Больно еще так! Теперь коленка будет ныть всю неделю до следующего занятия, а учитель Колонелло пообещал, что станет гонять Франа, пока из него не выйдет толк. Но Фран-то знал, что толк из него выйдет только вместе с душой. Это если повезет. А если не повезет, душа выйдет раньше.
Франа решительно преследовали неудачи. Он даже взял за привычку часто оглядываться, чтобы они не накинулись сзади. Они могли притвориться камнем и присосаться к затылку – Фран оборачивался и швырял камни прочь носком ботинка – или сгуститься тучевым облаком, видимым только в ментальном поле, – Фран то и дело проверял, нет ли там пророческого дождя из лягушек или чего-нибудь подобного; порой он таскал с собой зонт. От постоянных взглядов внутрь себя он сделался рассеянным, то и дело на что-нибудь натыкался. Он даже имел два разговора с психологом и бесчисленные – с Реборном. Не о рассеянности, конечно, а о Мукуро. Реборн вызывал его с упорством обсессивного психотика все лето. Вообще Фран не возражал, он всегда был общительным, разговоры разгоняли его тоску. Они повторяли ночь побега по минутам десятки раз, а затем Реборн решил искать в прошлом.
– Вообще-то я всегда любил овсяное печенье, если вам интересно, я думаю, это связано с тем, что бабушка пекла мне его, когда к ней приходили подруги. Чтобы я не мешался.
Конечно, Реборну было не интересно, но Фран не останавливался.
– Я очень боялся сыра, – рассказывал он с упоением. – Однажды, когда мне было четыре или пять, я нашел целую головку в кантине. Я подумал, что это солнце, ведь должно оно куда-то прятаться по ночам, но мне очень хотелось, чтобы снова наступил день и не нужно было ложиться спать. Бабушка всегда рассказывала такие страшные сказки перед сном! Про девушку, которая укололась иголкой и умерла и лежала мертвая сто лет! Я все время боюсь уколоться. А еще про ожившее полено и про говорящую луковицу. Вот вы едите лук? Я никогда больше не ел. Я потащил солнце на себя, чтобы выкатить наружу, но оно упало мне на голову, мне пришлось оставить его там до утра. Больше всего я боялся, что утром все раскроется, что я сломал солнце, понимаете? Что солнце разбилось о мою голову.
Когда Фран слишком входил в раж, Реборн его бил – он никогда не церемонился с учениками. Он ударил его за сломанное солнце, за сыр, за овсяное печенье, за вин бруле на деревенском празднике, за кроличьи лапы в траве, приносящие удачу, за последний вечер, когда цикады перестали петь, потому что его увезли в глухом минивэне, куда не доносились звуки, к которым он привык, а он даже не успел попробовать молочный будино, приготовленный на ужин. С маленькой ягодкой внутри, которую нужно было угадать наудачу.
– Я спрашиваю еще раз, Мукуро оставил тебе инструкции? Как вы планировали связываться?
– Мы всегда связывались одинаково, – твердил Фран с выражением крайней обиды. – Я просил его поговорить со мной и не убивать во сне. И помочь с дятлами. Иногда он отвечал. А иногда – бил, прямо как вы.
– С какими дятлами?
Реборн устраивал детальные проверки с ревизией всех закоулков ментального щита. Он деловито прохаживался по заброшенной станции, постукивал костяшками пальцев по фонарям, прижимался ухом к рельсам, ходил к обрыву.
– Видите, вот я строю, а они все портят, – Фран жаловался на дятлов. Дятлы смотрели на Реборна пустыми глазами и долбили. И Фран долбил. Что не договаривался, что не знал, что не помнит ничего странного, если странным не считать сны, где он тонет в пуховой перине, которая пахнет совсем как молочный будино, где его лижет жираф абсолютно черным языком, Реборн же знает, что у жирафов черные языки? где великая предвечная кобылица кусает его за то, что он не родился девочкой. Не знает ли Реборн, что это может значить? Фран даже просил Реборна помочь ему сдвинуть с рельсов очередное упавшее дерево и поделиться схемой нормальной вагонетки. И пояснить ему слова Ницше – все лето Фран читал и тосковал.
В конце концов Реборн устал. Или счел Франа невменяемым. Или беседы – бесперспективными. Или Мукуро – слишком нормальным, чтобы доверить что-то такому идиоту. В промозглом октябре он не вызвал Франа ни разу.
А еще никого не подселили. В сентябре должен был появиться сосед, но никто не пришел. В собственном корпусе Франа обходили, как прокаженного, будто из него в любой момент мог выпрыгнуть демон Мукуро и сжечь всем мозги.
Побег быстро оброс слухами. Первокурсники и вовсе считали, что в академии когда-то учился сумасшедший маньяк, и если войти в его комнату, он узнает и вернется за тобой. А еще в прошлом году этот маньяк завладел разумом учеников целой академии Коа и перебил их всех. Ученики академии Коа все отрицали, но говорить об этом не стремились, так что первокурсников было не переубедить. Пройдет пара лет – и в академии не останется никого, кто знал Мукуро лично и мог бы опровергнуть слухи.
Октябрь принес только одиночество и новую порцию тоски. Летом Франу хотелось бывать одному, поэтому он вдруг на едином порыве перечитал кучу книг из обязательного списка, который всегда игнорировал (за это на второй год не оставляли). В голове все прочитанное перемешалось в ядерную смесь из «Одиссеи» (ужас, живых людей жарить, как свиней?), «Обрученных» (что, если придет чума?), Ницше (толкни падающего, христианский бог все равно мертв – а Фран подозревал!) и Шекспира. Последний захватил Франа целиком размахом своей трагедии и поэтичностью драмы. Но теперь, в увядающей осени, драмы больше не хотелось, хотелось общения, разговоров, компании. Хром – единственная, кто никогда его не сторонился, – к несчастью, оказалась нема. Она молчала о печали, молчала о Мукуро, молчала о своих страхах и оглушительно громко молчала о Хибари Кёе. Фран просто не мог больше этого выносить, почему бы китам не проглотить Хром, тогда бы вместо этого жуткого молчания родилась песня.
Фран забился под одеяло с твердым решением больше никуда сегодня не ходить. Даже на ужин. Пусть он истощится от голода и тогда вызовет у учителя Фонга жалость. Учитель Фонг всегда был к нему добр и тактичен; на успехах в восточных единоборствах это не отражалось, но ходить туда хотя бы не было такой мукой.
Унылая станция с вечными каштанами встала перед глазами, как только Фран их закрыл. В руке откуда-то оказался билет из широкого каштанового листа, правда, прочитать на нем что-то было невозможно. Фран решил, это по-персидски, потому что директор Тимотео, который лениво знакомил учеников с религиоведением, говорил на прошлой лекции о зороастризме. Из-за горизонта нарастал гул, приближался неминуемой волной, и верхушки застывших деревьев ожили, зашевелились, тронутые ветром.
Поезд выползал из небытия медленно, плавил выдуманную реальность по сантиметру, вгрызался в ее суть голодным ртом. Фран успел заметить, что в кабине никого нет – да и кто бы мог вести поезд из ниоткуда в вечность. Двери открылись тяжело, словно не привыкли впускать в себя пассажиров. Фран зачем-то подобрал колючий каштан и вошел. Вдруг кто-нибудь нападет на него внутри? Тогда каштан, конечно, пригодится. На самом деле, он просто боялся потеряться, не вернуться назад из чужого сознания, и никакой каштан, конечно, не мог в этом помочь, но психологически было легче сжимать в кармане что-то из своего мира. И Фран сжал. Но каштановому ежу не хотелось умирать – Фран с осознанием ужасающей обреченности посмотрел на выступившую каплю крови и провалился в смертельный сон. На сто лет, до поцелуя принца. Через минуту он сообразил, что несколько драматизировал ситуацию, и несмело сел к окну. Поезд медленно полз через недвижимый дятловый лес, здесь все еще была территория Франа, но дальше… Кабина машиниста замерла у самой пропасти, состав встал в ожидании, как на пике американских горок. Фран зажмурился, ожидание натягивалось пружиной, дятлы замолкли, и Фран слышал собственное дыхание. Для полета нужны двое, – дошло до Франа с опозданием.
– Можно не очень быстро? – попросил он очень вежливо и боязливо, но это, конечно, не помогло.
Поезд пополз в бездну, а бездна поползла в поезд. Сосны и каштаны двинулись, затем побежали, а через мгновение слились в сплошную зеленую линию – состав рухнул в бездонную дыру, сердце подскочило к горлу, и Фран заорал, закрыв руками лицо. Все прекратилось так же внезапно. Фран раздвинул пальцы; поезд летел или шел по невидимым рельсам прямо над густым туманом, которому не было ни начала, ни конца. А может, над облаками. Фран не очень понимал, в чем разница, но если бездна его и сожрала, это оказалось не так кошмарно, как он успел себе представить. Вот только билет пропал. И если вдруг придет египетский бог с длинным носом – Фран уверился, что именно так и должно быть, – ему нечего будет показать, тогда он просто вышвырнет Франа из поезда в вечный туман.
Никто не пришел. На горизонте показались слабые мерцающие огни, будто далекие дороги с редкими автомобилями, потом чернеющие дома со светящимися окнами, а затем – целое электрическое звездное небо. Под поездом лежала долина и дышала спокойствием, какое может быть только у тысячелетних долин. Поезд снова замедлялся, он полз по холмам, то вверх, то вниз, но видно было плохо – совсем спустилась ночь. Они все ехали и ехали, Фран даже начал клевать носом, поэтому, когда картинка переменилась, оказался не готов. Поезд стоял внутри старого разваливающегося дома, таких много в холмах, никто не хочет их восстанавливать, и они стоят, брошенные и забытые, пялясь темными окнами вдаль. Побелка на стенах давно облупилась, а на плитчатый, заваленный мусором пол кто-то натащил одеял, они лежали мятыми гнездами, а внутри вместо скорлупы и перьев – обертки от энергетических батончиков и чипсов.
– Еще пара ночей, и мы здесь сдохнем, – услышал Фран и вскочил на сидение, чтобы открыть форточку и высунуться, иначе говорящего не было видно. Впрочем, Фран и так знал, что это Кен, он теперь помнил его имя, потому что его помнил Мукуро.
– Успокойся, – это Чикуса. Форточка не поддавалась, и Мукуро повернулся – ракурс сменился, теперь Фран видел долговязую фигуру Чикусы, Ланчию, хмуро сидевшего у стены, обняв колени, и беспокойного Кена – этот жевал что-то в шуршащей обертке и ни секунды не стоял на месте.
– Да я уже сегодня чуть не сдох! Когда мы свалим?! – начало осени выдалось холодным, ноябрь мрачнел и звал за собой, которую неделю шли дожди. Фран жутко мерз даже в своей кровати под всеми одеялами. В заброшенном доме можно было выжить летом, но не теперь.
– Завтра, – веско сказал Мукуро, и все уставились на Франа. То есть, конечно, на Мукуро, но Фран от неожиданности отпрянул от окна.
Картинка дернулась, будто состав снялся с тормоза, и Чикуса, Кен и Ланчия начали исчезать. За окном рассвело. Сквозь слепящее солнце Фран разглядел вдали сверкающие стены прекрасного белого замка, он то выползал из-за холмов, то снова скрывался. Он что-то значил, но из пояснений Мукуро Франу была понятна только жгучая ненависть и какие-то путаные мысли о сильной псионической энергии, вблизи которой легко скрыть свою.
На обратном пути египетский бог, записавший Франа в свою книгу, тоже не пришел. Вообще обратный путь показался Франу куда короче. Наверное, так случается всегда, если едешь домой. Фран моргнул и обнаружил себя на пустом перроне. Заброшенная станция не видела поезда много лет и совсем заросла травой. Фран сидел на металлической скамейке под заржавевшим навесом, ветра снова не было, а в кармане кололся мятый каштан. Фран выкинул его на пути, и он весело подскочил несколько раз. «Не бойся», – Фран скорее понял, чем услышал. И все закончилось. Фран открыл глаза: за окном стояла глубокая ночь и слышались шаги коменданта. Наконец было тепло.
