Прекрасный белый замок

      За детьми почему-то никто не приходил. Мукуро был уверен, что иногда, скажем, раз в месяц, на пороге должна появляться пара, и женщина с печатью горечи на лице, а с ней – крайне благопристойный мужчина, непременно в лаковых туфлях, должны забирать с собой самого приглянувшегося ребенка. Того, кто активнее всех прыгал из коробки и просился на руки. Ведь так выбирают щенков? Как выбирают детей, Мукуро не знал. Но пары не появлялись, никому не нужны чужие несчастья.       – Учитель, – взъерошенный нытливый мальчишка хватается за полу сюртука, – он меня бьет! – и тычет пальцем в сторону Хаято. Черт знает что такое.       – Это потому что ты самый слабый, – отрезает Мукуро. – Продолжишь в том же духе – быстро умрешь.       Их было у Мукуро уже пятнадцать или шестнадцать. Никому не нужные дети появлялись у дома над обрывом будто из ниоткуда. Будто знали, куда идти. Каждый раз Мукуро вспоминал о традициях Спарты, разве не милосерднее было бы закончить их жизни сейчас? Что-то внутри яростно противилось.       – Там взрослый, – едва слышно произносит Хром, уставившись на дорогу. Дом стоял на холме, окруженный с трех сторон пропастью, а с четвертой к нему поднималась пыльная желтая дорога. Любого было видно на ней издалека.       – Наверное, кто-то из города. Что мы делаем, когда видим незнакомого взрослого?       Дети бросаются врассыпную, словно мыши при появлении кота. Никогда не разговаривать с незнакомцами – первое правило дома на обрыве.       Мукуро спускается с крыльца и идет навстречу, ветер тут же подхватывает полы его сюртука и поднимает их красными крыльями за спиной. Иногда они появляются. Незнакомцы. Некоторые не доходят до дома, истаивают миражами вдали. Другие подбираются к самому крыльцу, особенно, когда дом накрывает ночь. Мукуро ненавидит это. Ему приходится надевать красные перчатки, чтобы не видеть на них крови, но они все равно становятся грязными. Незнакомцы и перчатки. Он убил уже несколько десятков, и это было как в отвратительном кино для плебеев. Его дети не должны такое видеть. Особенно малышка Хром. Ее бы Мукуро предпочел не отдавать, и кажется, это было взаимно – девочка ходила за ним хвостом.       – Стой, – властно говорит Мукуро, поднимая ладонь в запрещающем жесте, чтобы сигнал незнакомцу был очевиден.       – Стою, – покорно отвечает незнакомец. И исчезает. Мукуро даже не успевает разглядеть его лица. Не потому что слишком далеко, а потому что, как и множество раз до этого, черты кажутся неясными, словно перед незнакомцем скучивается пыльное облако.       «Время ночи, я не успею», – Мукуро пытается вернуться к дому, понимая, что слишком поздно – ночь застанет его здесь, и дом закроется до утра. Сумерек в этой местности не существует, тьма всегда наваливается практически мгновенно, вот минуту назад светило солнце, и вдруг – ночь, словно потушили лампочку. А ночью ни одно существо, включая самого Мукуро, не может проникнуть в дом, а его обитателям строго запрещено покидать его пределы. Это правило номер два. Никогда не выходить из дома в ночь.       Мукуро устало опускается прямо на пыльную дорогу. Как марионетка, которую некому стало держать. Легко было бы умереть, спасая бесхозных щенят. Но любой щенок вырастает. Никого не спасти.       – Учитель, вы что, умерли? – голос этого несносного ребенка поднял бы Мукуро даже из мертвых. Мальчик, бледный и худой, словно призрак, появлялся всегда исключительно ночью. Некоторые дети пытались устраивать спасательные операции для него, пока Мукуро не узнал и не запретил это самым строгим образом.       – Ты куда больше похож на призрака. Возможно, это ты здесь мертв? – сидя на земле, Мукуро был ростом как раз с этого ребенка.       – Ну, просто ваше солнце очень жареное, – поясняет ребенок, хотя Мукуро спрашивал не об этом.       – Я не знаю, чем тебе помочь, – Мукуро смотрит ребенку в бездонные пустые глаза, а тот смотрит в ответ. Какая странная, наверное, сцена со стороны. На пустой ночной дороге, под взглядом луны и злых окон дома, бледный малыш и потерянный учитель.       – А вы и себе не можете, мне такое не надо.       – Ты снова не придешь в мой дом?       – Я что, дурак?       – Я мог бы связать тебя и привести силой, – предлагает Мукуро. Ребенок задумывается. Кажется, такой расклад он вообще не рассматривал.       – Фу-у, – выдает он наконец, морща нос. – Это вообще-то похищение, вас посадят в тюрьму и будут показывать хорошим детям, чтобы было неповадно!       – Ну, хорошо, – легко соглашается Мукуро. – Давай я просто провожу тебя, если ты куда-то шел.       – Ладно, – ребенок тоже соглашается очень легко. И они идут по бесконечной дороге без единого поворота. Давно должен был показаться город, но его почему-то нет. Наверное, у ночи свои пути.       – Ничего не получается, – вздыхает ребенок, – до горизонта не дойти. И там еще... вот! – он показывает на кромку леса вдали. Мукуро знает, что это. Сейчас горизонт брызнет красным, и солнце вновь зажжется гигантским фонарем, а мальчик с бездонными глазами исчезнет. Кажется, прошло только несколько минут, разве ночь может длиться так мало?       На деревянных балках потолка ровная солнечная полоса. Мукуро знает каждый кружок от сучка на этих балках, потому что просыпается в этой комнате уже так давно, что все остальные комнаты стерлись из памяти. Он встает и тихо проходит по дому – дети еще спят, а молочник уже оставил за дверью десять бутылок – их обычный заказ, ведь детям очень важно пить по утрам молоко. К тому же никого из них не заставишь есть что-то, кроме хлопьев. За окном, на залитой солнцем лужайке, сушится белье. Белоснежные простыни взлетают и медленно опускаются от ветра. Мукуро всегда снимает их на ночь, а иногда их снимает кто-нибудь другой: серьезная розововолосая Бьянки или хозяйственный и очень покорный Скуало. Дети обожают играть в привидений, то один, то другой заматывается в белую ткань и хватает остальных.       – Вас всю ночь не было, – это вечно обиженный Занзас. Он подходит незаметно и стоит позади. Мукуро поворачивается, садится перед ним на корточки, смотрит в насупленное лицо.       – Я не собираюсь тебя бросать, – может, когда он скажет это в тысячный раз, Занзас поверит. – Пойди-ка разбуди остальных.       Через полчаса они уже завтракают на просторной кухне с видом на бескрайнее небо. Из окон не видно пропасть, только пушистые облака на голубой глади. Дети стараются угадать в них то несущийся поезд, то летящего дракона и приходят в такое возбуждение, что в конце концов умудряются опрокинуть несколько стульев, как разыгравшиеся козлята.       – Дети, – Мукуро хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание, – все на улицу. Играйте так, чтобы падать от усталости.       Он остается в тихом доме, с лужайки то и дело слышатся веселые детские крики, и Мукуро думает, что стоит больше заниматься угрюмым Занзасом, а у маленькой принцессы Хром очень болезненный вид, и может, стоит завести собаку, чтобы научить детей ответственности.       В коридоре скрипит половица, Мукуро смотрит туда – Хаято замирает в неуверенности.       – В чем дело? – спрашивает Мукуро. – Заходи.       Хаято несмело переступает порог, словно в любой момент может случиться что-то страшное. Но ничего не случается, и Хаято отодвигает массивный стул, виновато озирается из-за устроенного грохота, забирается на него и спрашивает:       – Меня же никогда не заберут, да?       – А ты хочешь отсюда уйти? – интересуется Мукуро.       – Нет, просто... когда вас нет ночью, здесь все становится другим.       – Неужели?       – Наверное, если кто-то не нужен, он превращается в чудовище, – обычно задиристый Хаято кажется сейчас не по годам взрослым.       – Хочешь сказать, ночью ты видел чудовищ? Тебе было страшно?       – Они все очень несчастные, – видимо, Хаято считает себя слишком большим, чтобы прямо признаваться в том, что боится ночных монстров. – И я подумал, вдруг я тоже... ведь Бьянки... и Хром... и Занзас...       – Ты не чудовище, – строго говорит Мукуро, нервно перекладывая ногу на ногу. – И они тоже. Это просто наши страхи, то, что мы в себе ненавидим, Хаято. Блуждая во тьме, мы выглядим иначе, каждый из нас, но это не значит, что ты никому не нужен. И не значит, что с тобой что-то не так.       Каждому его ребенку нужно бесконечно слышать одно и то же. Что их не оставят, что они нормальные и правильные, что они ни в чем не виноваты. Мукуро говорит это каждый день, но это как лить воду в пересохший колодец. Вода немедленно уходит в землю, и он снова пуст. И Мукуро нечем его наполнить.       – А теперь иди, – требует Мукуро и снова остается один. Он встает через минуту и зачем-то выходит на крыльцо и долго смотрит на дорогу. Но там никого, даже призрачные взрослые не нарушают ее покой. И конечно, в этот день за детьми снова никто не приходит.