Прекрасный белый замок

      – Кро-пань-е пош-ло-стей – боль-шо-е зло, – по слогам читал Цуна, – вы этого совсем не соз-на-е-те. Без-дар-ных про-хо… про…       – Проходимцев, – подсказал Гокудера. Он валялся на расстеленном пальто, подставив лопатки солнцу и обложившись журналами. Он-то наверняка давно все прочитал, и не только в оригинале, а еще на нескольких языках. Гокудере здорово давались языки. Цуна иногда жалел, что Гокудера увязался за ним на факультатив по зарубежной литературе. Один он не чувствовал бы себя таким идиотом.       – Бесполезно, – пробормотал он уныло. – Все равно у меня было видение, что я опозорюсь на уроке.       – Ну и что?! – всполошился Гокудера. – Подумаешь, видение, не обязательно ведь сбудется! Давай я помогу, вот это слово, «пфушерай», это значит – «халтура»…       – Ты такой умный, – Ямамото восхищенно заулыбался.       – Да уж поумнее тебя, долботряса!       – «Долботряса»? Что это значит?       – Это значит, что ты полный придурок!       – Ребята, не надо, успокойтесь, – взмолился Цуна. Гокудера притих. Цуна уже не помнил, когда в последний раз он разговаривал с Ямамото и не кричал. Непонятно, почему, ведь Ямамото так старался с ним поладить, но чем больше Ямамото старался, тем больше Гокудера нервничал. Ему не нравилось даже, как Ямамото дышит. Дино-сэмпай обязательно разобрался бы, – мысленно вздохнул Цуна. Нет, наверное, ему никогда не постичь загадочную душу европейца. Привыкать к итальянцам было очень трудно, к бурному, как горная река, потоку их мыслей и их непонимаю глубинной сути вещей. К их религии, вечно требовавшей жертв и покаяний. Они были такие поверхностные и сентиментальные одновременно… Рядом с Дино все становилось как-то проще, легче, и Цуна часто по нему тосковал.       Даже сейчас они сидели вокруг фонтана, который Дино показал ему однажды. Цуне нравилась замшелая мраморная чаша и бурление упругих струек, таких шустрых и громких, как влюбленная речь. Совсем не похоже на тихий перестук бамбуковых фонтанчиков в японском саду. Ямамото заложил руки за голову и мусолил жухлую травинку. Ему не надо было делать домашнее задание, только в додзё вечером. Хром невесомо разместилась в стороне – будто рядом, а будто и нет, крутила в пальцах синюю ленточку, бесконечно далеко в своих мыслях. Цуна позвал ее, как всегда, а она, как всегда, молча согласилась, покорная какой-то понятной ей неизбежной воле судьбы. Ей, наверное, тоже грустно. В первую осень они все ждали, когда парк загорится багровыми и золотыми шапками момидзи, но вместо этого листва вдруг осыпалась разом, оголив ветки, как келью тибетского монаха. Рёхэй тогда сказал, что парк «экстремально лысый». Да уж.       Цуна страдальчески вздохнул и вернулся к «Фаусту». Бездарных проходимцев ремесло… Его снова отвлек недовольный голос Гокудеры:       – Ну вот, помяни черта.       По дорожке брел Маммон-сэнсэй в компании нового профессора. Это к нему Цуна записался на литературу, хотя вообще-то герр Арбер вел теорию телепатических взаимодействий. Начиная с сентября он, со своим лающим немецким акцентом, мучал их терминами, стратегиями и ассоциативными рядами, а Реборн радостно оставил себе только издевательства, которые называл «практикой».       Герр Арбер невзлюбил Цуну с первого дня. С Цуной все время так бывало – только завидев его, люди почему-то хотели ударить его побольнее. Кроме Гокудеры… но даже Гокудере он понравился не сразу, а после того, как остановил время. Как и почему у него вообще такое получилось – Цуна до сих пор толком не понимал. Он бился, как рыба об лед, но повторить не выходило. Даже муху не удалось замедлить, в конце концов она просто села ему на нос.       – Странно как-то они спелись, – подозрительно заметил Гокудера, провожая учителей хмурым взглядом. Маммон безразлично смотрел вдаль, а герр Арбер что-то говорил по-немецки. На солнце его рыжая голова горела огненным нимбом. Может, он кицунэ? Или сам Мефистофель? – Шляются тут…       – Это не наше дело, – тихо ответил Цуна, ужасно боясь, что их услышат. И, конечно, его страх немедленно сбылся: Арбер оглянулся – резко, как все, что он делал, мотнув лисьим хвостом волос, раскосые зеленющие глаза ножом впились Цуне в череп. Цуна ойкнул.       «Хочешь осилить «Фауста» до вечера, Савада?» – раздалось прямо в голове. Знал же, что нельзя расслабляться! Арбер заулыбался острыми зубами. – «Удачи, троттель. И не вздумай прогулять занятие», – и выпрыгнул из его головы, как из окна сиганул.       Цуна захлопнул книжку и уставился в ясное неподвижное небо.       – Всё. Не могу больше.       – Ага, тоска, – согласился Гокудера. – И холодрыга.       – Интересно, как там сейчас Дино-сэмпай и остальные?...       – Да дурью какой-нибудь маются, – сердито сказал Гокудера. – Трескают свеженькую пасту и смотрят «Гранде фрателло», чего еще зимой делать? Или свалили куда, где потеплее.       – Дино-сэмпай, наверное, катается верхом…       – А Бьянки разгуливает по ресторанам. Она мне все уши прожужжала, что станет сомелье.       – А Скуало любит воду! – влез Ямамото. – Интересно, в Неаполе красивое море? Может, он купил яхту? Или ныряет в коралловых рифах…       – В Неаполе нет коралловых рифов, балда.       – А Бьякуран-сэмпай, говорят, стал ученым…       – Я бы все отдал, чтобы заниматься исследованиями, – мечтательно вздохнул Гокудера. – Поехал бы в Центральную Африку, в мангровые леса…       – А я – в Америку бы. Там можно сколько угодно смотреть бейсбольные матчи!       – У тебя вместо башки мячик бейсбольный, чем ты собрался смотреть?!       – Ладно тебе, Гокудера. Просто в Японии нас ничего хорошего не ждало. Выслали бы на одну из американских военных баз – и дело с концом. А теперь столько возможностей…       Пока они препирались, Цуна устроил голову на руках и закрыл глаза. Когда Дино-сэмпай выпускался, то выглядел таким взрослым. У него, Цуны, осталось всего полгода, чтобы нагнать… успеет ли? На Рождество Дино обязательно приедет и привезет подарки. И неважно, что потом. Скоро кончится эта муштра, эти ужасные тренировки, изматывающие экзамены, эта бесчеловечная арена, с которой даже кровь не смывают, кончатся все тычки и издевки. Они будут свободны.

***

      – Отсюда пешком, – сказал Дино, выходя из машины.       Море обдавало набрякшие тучи грязной пеной, дождь хлестал, как пощечины. Внизу у причала бился о сваи катер. Плакальщицы-чайки наперебой выкликали свою тоскливую панихиду.       – Каваллоне, – хрипло сказал Скуало, – ты понимаешь, что если в твоем плане есть хоть один малюсенький проеб, хоть один…       Дино понимал. Месяцами его шпионы прочесывали местность, замаскированные то под туристов из Дании, которым приспичило искупаться в ледяной воде, то под пьяных подростков, то под новобрачных с фотокамерой, то под любителя птиц с огромным биноклем. Наблюдательный пункт охраны оказался далеко. Там живые люди следили за показаниями датчиков, которыми был нашпигован берег: тепловые датчики, датчики движения, датчики псионической энергии. Дино знал расположение каждого с точностью до метра, и это знание было их единственной надеждой.       – Все будет хорошо, – пообещал Дино и развернул зеркальный щит, накрывая всех.       У него было два года, чтобы понять: Божественное Зеркало может защитить не только хозяина. Никто ничего не почувствовал, но Дино видел, как сияет золотой амальгамой его доспех, отражая незримое солнце.       – Уверен, что это сработает? – напряженно спросила Бьянки.       Конечно, они не верили. Их с Мукуро идея выходила за рамки разумного и только потому имела шанс на успех. Старейшины ждали двоих, двое должны были сесть в катер и двое высадиться на маяке, а любой датчик показал бы тринадцать человек. Разумеется, нельзя было обмануть датчики. Но можно было обмануть людей.       – Уверен. Мукуро, ты готов?       Нужно только, чтобы зеркальный щит отразил сигналы датчиков и вернул вместе с внушением, с простой и короткой мыслью: «двое». Дино чувствовал, как эта мысль растекается снаружи по щиту вязким туманом, укрывая их, как мантия-невидимка. Фран обожающе вздохнул. Получилось. Теперь все они были заточены в маленьком герметичном мирке, ничто не войдет и не выйдет без моей воли, а для реального мира превратились в идею, образ. Не настоящий Бьякуран и не настоящий Дино, только зыбкая проекция глазами Мукуро.       – Мукуро-кун великолепен, не правда ли? – мечтательно обратился Бьякуран к пространству, словно это было его личной заслугой. – Это работа художника…       Мукуро промолчал. Ветер бросил волосы ему в лицо, рассекая на два полушария – северное, где болезненным азартом горели глаза, и южное, где кривился рот, за поцелуй которого Дино мог отдать жизнь. Свою, чужую, неважно.       – Идем, – резко сказал Дино. Они гурьбой спустились к причалу, оскальзываясь на мокрых камнях.       – Мы опрокинемся! – в ужасе воскликнула Бьянки.       – И нас поймает гигантский кальмар! – подхватил Фран, выпадая из предсмертного экзистенциального уныния в восторг ребенка, которому расхотелось спать после страшной сказки. – Обхватит щупальцами и сломает пополам, и тогда мы пойдем ко дну и запутаемся ногами в саду угрей…       – Если с этой секунды еще кто-нибудь произнесет вслух хоть слово, – тихо и зло начал Мукуро и умолк.       «Покомандуй давай, тварь», – мелькнула мысль Занзаса. Дино первым ухватился за борт катера и пролез в каюту, силясь остановить шатающийся мир. Старый мотор зачихал, тяжело запуская винты. Каюта оказалась слишком тесной для тринадцати человек, катер ощутимо просел, последним втиснулся Дэйзи, не переставая скулить – его плюшевый заяц намок и запутался в волосах Блюбелл, и Кикё пришлось зажать ей рот, чтобы она не взвизгнула. Бьянки навалилась на Луссурию. Тот шарахнулся прочь и придавил Закуро. Закуро выматерился так грязно, что в голосе Бьякурана зазвучал укор: «Господа, прошу, мы ведь не животные!» Леви согнулся в три погибели, защищая собой Занзаса, и только Мукуро остался на причале. Он стоял с закрытыми глазами, а его одежда трепетала упавшим штандартом. Дино мерещилось в этом дурное предзнаменование.       «Хочешь остаться?»       Мукуро раскрыл глаза и взглянул на него, прямо сквозь дождь и мутное стекло каюты, потом улыбнулся:       «Тебе страшно?»       «Нет», – ответил Дино, и тогда Мукуро взошел на борт.       Выйти в глиссирование на таких волнах можно было даже не мечтать. Катер пыхтел, зарываясь носом в гребни, силясь преодолеть жалкие сотни метров между берегом и маяком. Дино сжимал штурвал и видел в своих загорелых, обветренных ладонях кровоточащие дыры. В дырах ворочались чужие глаза. Вчера, в тени, Дино не принадлежал себе, просто ждал, когда его поведут на алтарь, а алтарем был Мукуро, и жрецом тоже был Мукуро, и двумя разбойниками, между которыми висел Христос, тоже, и часть этой тени теперь навсегда застряла в сознании, готовая отозваться на любое касание других теней, как свежая рана.       «Ты прямо гребаный Индиана Джонс», – это Скуало.       «О, ты все-таки посмотрел «Утраченный ковчег»!» – обрадовался Дино. – «А я тебе говорил, это легендарный…»       «…вы когда-нибудь видели сад угрей? Они растут из песка, как водоросли, и колыхаются…»       «Фран, золотко, умоляю!»       «Вы совсем не боитесь угрей? Я вот немного боюсь…»       Когда катер наконец ткнулся носом в деревянный понтон, силы кончились и от щита осталось только воспоминание. Вблизи неприступный обелиск маяка казался еще громаднее, будто его поставили подпирать небо, нависал серыми стенами в два локтя толщиной. Дино заглушил мотор. Сердце колотилось, как безумное. Господи, молился Дино, если я выживу сегодня, то клянусь, никогда больше не согрешу!       Из пристройки, слепо пялившейся черными дырками окон, вышли трое с автоматами наперевес. Дино первым пошел навстречу, загородив собой катер; Бьякуран прятался за его плечом с лицом непорочной совести святого и зачем-то демонстрировал безоружные руки.       – Назовите себя, – потребовал один из охранников.       – Нас ждут, – дружелюбно сообщил Дино.       – Назовите себя!       «Фран», – раздался голос Мукуро, – «бери левого. Кикё – правого».       Дино не успел ответить. Охранник слева уселся на землю и принялся чесать автоматом за ухом, яростно, как собака, которую искусали блохи. Второй замер мертвой куклой, вперившись оцепенелым взглядом в хтоническую пустоту. Охранник справа медленно, неохотно, будто преодолевая мучительное сопротивление, преклонил колено. Кикё заставил его склониться перед Бьякураном, как склонялся сам, это выглядело дико и непристойно, однако Бьякуран благосклонно похвалил: «Кикё, ты просто прелесть», – и царственно протянул руку для поцелуя. «С ума сошел?!» – выкрикнул Дино, но охранник покорно приложился губами к ногтям Бьякурана, и тот расцвел насосавшейся крови орхидеей. Шут гороховый!       «Ты сомневаешься в моем телепате, Дино Каваллоне?» – мурлыкнул Бьякуран.       «Кончайте цирк», – хмуро велел Занзас. – «Выходим».       Старейшины ждали наверху, в нескольких ярусах к небу, а сердце паранормального мира охраняли десятки верных псов, и ни единому лишнему звуку, ни единому вздоху нельзя было просочиться туда. Иначе Эсцет упорхнут, как птицы, победив без боя и обрекая их, безнадежных мечтателей, на показательную казнь. Дино все время чувствовал Мукуро, как нарывающий гнойник или как медовое красное яблоко, вот-вот готовое упасть с яблони. Мукуро не говорил ни слова, но все его понимали, пока поднимались по винтовой лестнице ярус за ярусом, словно по пищеводу исполинского бетонного червя, оставляя за собой трупы. Берсерки, телекинетики, телепаты – ни один из них не должен был вскрикнуть перед смертью. Блюбелл по-детски хихикала, собирая молекулы воды из кислорода и водорода прямо в легких своих жертв. Леви с хрустом ломал шеи, Скуало упоенно вонзал клинок в одно горло за другим, промочив сапоги кровью. Фран вздыхал беззвучно, только вздрагивал, когда в их общем ментальном пространстве эхом отдавались телепатические удары Мукуро. Теням нравится запах и вкус смерти, – рассказывал Мукуро без слов. Мне нравится вкус жизни, – без слов отвечал Дино, укрывая его собой. Нет одного без другого, – смеялся Мукуро, –живая принцесса стоит смерти.       У последней двери они остановились перевести дух.       «Дино Каваллоне», – сказала Бьянки дрожащим голосом, – «если мы здесь умрем…» – ей было так страшно, что хотелось плакать. Дино сжал ее руку и отпустил.       «Никто не умрет».       Мукуро вдруг вспыхнул неприязнью, такой острой, что полоснуло всех, и молча толкнул дверь.       Старейшины Эсцет сидели и безмятежно пили чай из антикварного фарфора. Дино хватило времени с изумлением понять, что они и вправду очень старые, прежде чем грубая, жестокая рука стиснула его внутренности. Дэйзи и Блюбелл упали на колени. Он устоял. Накрыло гулкой тишиной, не осталось ничего, кроме его собственного частого затрудненного дыхания.       Старейшины любопытно разглядывали их близорукими глазами.       – Напомни-ка, любезная Рут, сколько приглашений мы отправили?       – Только два, Роберт, только два.       – Действительно? Но их тринадцать. Может, мы ошиблись?       – Твоя память слабеет с каждым днем, любезный Микаэль. Мы совершенно точно отправили только два приглашения.       – Я не люблю незваных гостей.       – Да, никакого уважения к старикам.       – Зачем вы ввалились сюда всей толпой, негодные дети?       Дино никогда не чувствовал такой ментальной силы. Она давила, ошеломляла, сами клетки их тел источали яд древности и мощи, как гадючьи клыки. Колени неумолимо гнуло к земле.       «Это не люди», – мелькнула судорожная беспомощная мысль. – «Это чудовища, они были и будут вечно, как глупо было надеяться застать их врасплох…»       «На самом деле вы так не думаете», – вдруг встрял тоскливый голос Франа. – «Это они так думают. Давайте уйдем отсюда?»       – Негодные дети обещали принести хорошие новости, – Рут огорченно закачала седыми кудрями под старомодной шляпой, – а вместо этого испортили аппетит!       – Чего ты хочешь, Божественное Зеркало? – спросил Роберт, ослабляя тиски.       – Мести, – хрипло выдохнул Дино.       – Очень глупо, – строгим учительским тоном заметил Микаэль. – А ты чего хочешь, юный Оракул?       – О, немного свободы не помешало бы! – Бьякуран разулыбался так, будто ему предложили конфету. – Я, знаете, не умею служить…       – А ты? – Роберт вдруг обратил взгляд на Франа, и Фран попятился, пугливо бормоча:       – Я вообще ничего не хочу, я домой хочу…       – Бедные дети, – вздохнула Рут. – Мы живем так долго, что помним войны, которые вам и не снились. Мы сбились со счета, сколько раз к нам приходили за свободой и местью. Но мудрость веков смягчает сердце, не так ли, Роберт?       – Воистину так, любезная Рут.       – Поэтому мы даем вам шанс одуматься. Уходите и больше не тревожьте наш покой.       Эта мысль врезалась снаружи в сознание алмазной пилой. Уйти хотелось смертельно. Мучительно. Уйти и никогда не вспоминать эти лица, эти дребезжащие голоса, этот изматывающий внушенный страх. Дино разлепил ссохшиеся губы, чтобы ответить «да», и услышал Мукуро:       «Скажи нет».       – Нет, – покорно выговорил рот.       – Что ж, – Роберт с разочарованием отставил чашку. – Жаль разбивать Божественное Зеркало, но боюсь, команды, предавшие клятву верности, подлежат ликвидации.       – Хрена с два! – крикнул Скуало, и все вздрогнули. – Кончайте болтать, поднимите свои старые задницы и дайте мне надрать их! Посмотрим, кто подлежит ликвидации, вы, гадюки…       «Сейчас».       Занзас и Закуро поперли вперед, как танки. Меч Скуало блеснул, отражая пламя, и совместная атака наконец заставила Старейшин оторваться от удобных кресел. Их фигуры вдруг растеряли сутулость, в пыли и мареве огня выросли вдвое, втрое, даже низенькая Рут отбрасывала гигантскую тень с властно вытянутой рукой. Это совсем не было похоже на кровавую резню внизу. Казалось, старики защищаются, но их защита была хуже нападения, об нее можно было только биться, как бес о ведьмин круг. С ними играли, пытались взять измором ради одного – не убить, нет, заставить корчиться от бессилия. Показательная казнь. Выпускной экзамен.       Толчки сотрясли стены их безопасного ментального мирка, пустили глубокие трещины по зеркалам. Из носа Кикё ручьем хлынула кровь. Дино слышал, как крошатся зубы Луссурии, и ничего не мог сделать – только смотреть беспомощно, безнадежно. Вот тощее тельце Дэйзи свалилось мешком, голова плюшевого зайца отлетела в сторону. Трещина хрустнула, и зеркала осыпались, раня Дино руки и сердце. Страшная, непроглядно черная, соленая, как слезы, тьма штормовыми волнами застучалась в мозг. Фран услышал, укрыл его и даровал секундное облегчение. Дино едва сумел подняться, когда рвануло пламя Занзаса.       Стены маяка дрогнули. Вверху угрожающе зарокотала бетонная плита и медленно, лениво повалилась вниз, рухнув на вздутые плечи Левиатана. Он так и остался атлантом держать свод – неизвестно, на сколько хватит сил. Дино позвал Мукуро, но Мукуро не отвечал, в дыму Дино почти не различал его, только хрупкий черный силуэт, качнувшийся под ударной волной. «Не бойся!» – хотел крикнуть Дино, – «не бойся, все это превратится в руины, на руинах вырастут сады, у меня есть еще десять песо, я снова запущу карусель, я люблю тебя, я…!» – но не успел.       «Подними свой щит, Дино Каваллоне», – приказал Мукуро с обреченной веселостью. – «Накрой всех, кроме меня».       «Нет!» – ахнула Бьянки, – «Это же самоубийство!»       «Мукуро-кун собирается пожертвовать собой?» – обрадовался Бьякуран. – «Как безрассудно и благородно… ой!» – плита осела ниже, погребая Леви и Скуало. – «Представляете, еле отскочил…»       «Нет», – запротестовал Дино, наполняясь первобытным ужасом. – «Ни за что!»       «Хочешь умереть?»       «Никто не умрет!»       «Все умрут, Дино Каваллоне. Давай».       «Нет!»       «Давай же!»       Мертвенный белый свет разгорался в глазах Мукуро. Свет запредельной силы, пробуждавшейся, как чудовище в недрах айсберга, и неминуемой гибели. Дино знал: Мукуро выдержит всего несколько мгновений, карусель вот-вот сорвет со столба и все деревянные лошадки разлетятся в щепки. Он встал и раскинул руки, готовый к распятию. Зеркала заискрились, дробясь на мириады отражающих граней. Их блеск спрятал под собой всякую живую тварь, и тогда Мукуро ударил – не волной, одной концентрированной точкой. Зеркальный щит принял телепатический удар, пропустил сквозь лабиринты призм и преломлений и выбросил, умножив тысячекратно. Дино судорожно сомкнул руки, словно мог укрыть Мукуро в ладонях.       Вселенная оглохла. Сквозь звон в ушах Дино видел, как осыпаются карточными домиками тени Старейшин, оставляя сморщенные немощные оболочки людей на грязном полу. Потом начал падать Мукуро.       Дино подхватил его, прижал к себе. Вцепился в тяжелое, как камень, тело, будто пьяница в бутылку, и зашептал что-то, баюкая с раздирающей душу нежностью.       – …аллоне!       – Отче наш, сущий на небесах…       – Каваллоне!       Занзас, весь покрытый гарью, с вплавившимися в кожу лохмотьями одежды, волоком тащил на себе обморочного Скуало. Правая рука Скуало безжизненной плетью болталась вдоль тела, заливая кровью его ноги, пол, все вокруг.       – Оторвало, – коротко и глухо сказал Занзас. – Сдохнет сейчас.       Его боль привела Дино в чувство хлесткой пощечиной.       – Там внизу катера, – распорядился он отрывисто. – Ты и Луссурия, заберите Скуало и возвращайтесь к машинам. Ромарио вышлет за вами вертолет. Остальные пойдут со мной.       Обмякшего бездыханного Мукуро он понес сам. Казалось чудовищным отдать его кому-то.       Когда ему удалось спуститься вниз – нескоро, кажется, дрожащие ноги совсем не слушались, – Бьянки подбитой птицей лежала на мокром валуне перед распахнутой дверью в маяк, подставив лицо дождю. Капли стекали ее по грязным щекам, как слезы.       – Уехали? – спросил Дино и опустился рядом, бережно укачивая Мукуро. Бьянки передала ему едва тлеющую сигарету.       – Мы сделали это, Дино Каваллоне, – сказала она. – Ты отомстил. Стало легче?       Учитывая безжизненного Мукуро в объятиях Дино, звучало издевательски.       – Там вход в лабораторию, – проговорил Кикё губами, покрытыми засохшей коркой крови, и указал на незаметный проем в стене пристройки. Но Дино знал это и так, потому что это знал Мукуро.       Лаборатория «Нептун» кротовыми норами расползалась под Монтероссо-аль-Маре, невидимая со скалистого берега. Крысы уже оставили корабль, в обязанности исследователей не входила война, а значит, весть о падении Эсцет в считанные часы облетит весь мир. Нужно было спуститься под землю, вдруг кого-нибудь можно спасти, но что-то внутри Дино сопротивлялось: он просто не мог опять внести Мукуро в эти стены. Пусть идет кто-нибудь другой. Бьякуран, Кикё, кто угодно.       – Надо сбросить тела Старейшин в море, – сказал Дино. – Эти старые твари, похоже, живучие, как тараканы. Нельзя, чтобы их нашли.       Никакого облегчения он не чувствовал. Кажется, даже не понимал до конца, что произошло. Они победили? Так выглядит начало нового мира? Пустота, отчаяние и кровь? Дино бессознательно поднял щит, чтобы скрыть мысли от остальных, и вдруг понял, что остался совершенно один. Ментальная связь разрушилась. Никто его не слышал, в зеркальном лабиринте некому больше было отражаться.       «Мукуро!» – позвал Дино и вдруг испугался. До этого почему-то казалось, что сейчас все наладится: они сядут на катера и доплывут до твердой земли, а там Мукуро придет в себя, это же очевидно. «Мукуро!», – Дино встряхнул его тело, и голова неестественно мотнулась.       – Мукуро! – позвал он вслух.       – Опоздали, синьор Каваллоне, – произнес тихий голос. – Как всегда.       Эту насмешливую интонацию Дино узнал бы из тысячи.       – Маммон! – воскликнул он, поднимая взгляд.       В дверном проеме лаборатории, прямо в воздухе, в сантиметрах от земли, парил незнакомый мальчик – на вид лет пятнадцати. С бледного азиатского лица, обтянутого пергаментом кожи, смотрели два огромных глаза, синих, как вечернее небо над Окинавой.       – Для вас – профессор Маммон, – губы мальчика едва шевельнулись, хотя Дино мог поклясться, что в голосе промелькнула улыбка. – Но вообще-то меня зовут Наги. Наги Наоэ. И незачем кричать. Там, куда ушел синьор Мукуро, он вас не услышит.

____________КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ____________