Кривые глаза

После того, как Азог ослепил Кили, орки бросили его у костра, и он пролежал так много часов. Возможно, тогда он смог бы бежать. Его не связали — просто швырнули лицом вниз в грязь и растоптанную траву. Кровь текла из ран на спине, клочья рубашки прилипли к коже. Каждую минуту Кили ждал, что его убьют; вздёрнут на ноги и вскроют от пупка до шеи. Ну или хотя бы пнут пару раз. Никто не прикасался к нему. Он мог бы бежать. Но далеко ли убежит окружённый врагами слепой гном? Кили лежал на животе там, где они его бросили. Он не мог ни о чём думать, не чувствовал ничего, кроме боли. Он чувствовал, как холодеет его кожа, а это значило, что сейчас самый глубокий час ночи. Кили вдыхал запах раздавленных одуванчиков, растоптанных орочьими сапогами. А может, это его собственные пальцы срывали их со стеблей, когда его в первый раз повалили лицом вниз, и он цеплялся за землю, сдерживая крики. В какой-то момент всё стихло, если не считать редкого храпа да отдалённого гогота охранников на краю лагеря. Кили казалось, что он что-то слышит — тихий шёпот, зовущий его по имени, растекался по земле, вливаясь в его заледеневшие уши. — Кили. Кили. Кили, пожалуйста. В конце концов он понял, что это говорит его брат. — Кили, просто дай мне знак, что ты жив. Пожалуйста. Прошу. Он хотел ответить. Очень хотел. Но потом боль снова вернулась, накрыла Кили красным потоком, который смыл все его мысли. Он подозревал, что Фили на самом деле не ждал ответа. В голосе брата никогда раньше не бывало столько отчаяния. Должно быть, он думал о худшем. Кили захотелось протянуть руку на звук, как будто он собирался схватить его и притянуть к себе, чтобы согреться. Он не мог точно определить, откуда исходит этот звук. Он не помнил, где они оставили Фили; только то, что брата привязали за шею и запястья к низкому, искривлённому буку так, что он не мог ни встать, ни опуститься на колени, кроме как с жестоко выгнутой спиной. Возможно, Фили был всего в нескольких футах от него. Может быть, Кили даже сможет найти его в темноте, развеять его страхи, прикоснуться в последний раз. А может, лучше позволить ему думать, что всё кончено. Возможно, было бы лучше, если бы всё и правда закончилось. Постепенно насекомые умолкли и началось пение птиц, хотя светлее не стало. Больше никогда не будет света. Кили напрягся, слушая лязг надеваемых доспехов, шаги сонных орков, шаркающих мимо друг друга, и зубы, которые разгрызали хлеб и плоть гномов и пони — его товарищей по охоте. Он вздрогнул, услышав, как кто-то помешал палкой костёр. Но ещё больше Кили испугался, когда услышал голос Азога, который что-то пролаял одному из своих лейтенантов. Почему-то он знал, что это Азог, несмотря на то, что не понимал слов чёрной речи, даже если все эти мерзкие монстры звучали одинаково. Кили успел уловить только топот тяжёлых сапог, прежде чем кто-то схватил его за руку, приподнял на несколько дюймов вверх, тряхнул и опять уронил лицом вниз. Он остался лежать вялой грудой. У него не было ни сил, ни желания защищаться, а орк хотел от него реакции. Но он не станет проявлять себя. Кили предпочёл бы лежать здесь, пока они не прикончат его. — Эй! Вставай, снага! — сапог пнул его избитые рёбра, но не сильно, без злобы. Кили по-прежнему не двигался. Ноги другого орка остановились где-то рядом с его головой. Он слышал сердитое ворчание, а потом острые когти впились в тыльную сторону его ладони. Инстинктивно Кили подтянул руку к лицу, покрытые грязью пальцы согнулись, выдавая его. Азог что-то нетерпеливо прорычал. Орки с бурчанием подхватили его под мышки и поставили на ноги, как будто он был легче пёрышка. Кили почувствовал, как едва запёкшиеся раны от хлыста на спине опять загорелись огнём под кожей, и споткнулся, перенеся часть своего веса на ноги. Орки поволокли его через лагерь, мимо искривлённого бука, и он слышал сухой, хриплый голос брата. — Куда вы его тащите? Куда вы? — а потом всё слабее, — Возьмите меня, вы, вонючие куски дерьма! Сделайте это со мной вместо него! В течение нескольких минут орки спускали его с холма. На каждом шагу Кили спотыкался о траву и кроличьи норы. От боли кружилась голова, и его снова и снова приходилось подтягивать вверх. Они прошли по плоскому участку земли, миновали рощицу низких деревьев, окружающих Красный холм, где Кили прошлой ночью нашёл лагерь. Он был дураком, думая, что скорость, решительность и уверенность в себе позволят ему спасти брата прямо у Азога под носом. Прошло всего два года со времени битвы, в которой они отвоевали гору, два года, как Азог вместе с остатками своей армии исчез, оставив своего сына Болга умирать. Никто из них не верил, что Азог полностью побеждён. Все ожидали, что теперь его жажда мести станет в десять раз сильнее. Тем не менее, у них было столько других забот: нужно было восстановить целое королевство, и ни он, ни Фили не любили обсуждать свои мрачные воспоминания о той битве, о том, как дядя чуть не погиб от рук Болга. Теперь Торин полностью исцелился и был силён и при поддержке их матери ему, наконец, уже не нужна была помощь племянников для того, чтобы держать в узде товарищей по отряду и гномов Даина. Торин разрешил им сделать в работе перерыв и на несколько дней отправиться на охоту с двумя новыми приятелями из Железных холмов. Они взяли оружие не для битвы, а только чтобы убивать оленей и диких свиней. Ну какие неприятности могли ожидать четверых гномов так близко к горе? Отсюда до Эребора была всего пара часов быстрой езды. Они чувствовали себя в безопасности и потеряли бдительность. Кили отошёл от остальных, чтобы набрать ещё палок для костра — всего на минутку, и вот уже брат кричит ему, приказывая бежать, бежать и прятаться, вокруг лязгает сталь, и он бежит… Идиот. Тупица. Нужно было бежать за помощью, а не возвращаться за Фили. А теперь его убьют. Кили боялся смерти. Страх затмил боль, заставил с мучительным напряжением улавливать в воздухе каждый звук, каждый запах. Они подошли ко второму склону, но сделали всего несколько шагов, когда Азог снова позвал орков наверх. Кили мог слышать музыку воды — это был узкий, глубокий ручей, пахнущий летним солнцем, под которым он бежал много миль. Наверное, это был маленький приток реки Бегущей; тот самый, по которому он крался прошлой ночью, чтобы скрыть свой запах от варгов, и от этого блуждания по воде носки у него до сих пор были мокрые. На самом деле это случилось совсем недавно, однако казалось, что прошло уже несколько недель. Если орки бросят его труп в реку, завтра он всплывёт в Долгом озере. Возможно, кто-нибудь обнаружит его и опознает, откуда он, по гербу на пряжке ремня. Если только тело не напитается водой и не утонет. Но Азог не стал бы так поступать — подобное было совсем не в его стиле. Он захочет устроить из его смерти настоящее представление. Это будет что-то намного более ужасное. Кили услышал, как Азог рявкнул ещё один приказ, и его толкнули вниз, чтобы усадить на покрытые лишайником камни. Внезапно орки вцепились в его сапоги, удерживая его ноги на месте, когда он слабо задёргался. Что они собираются делать с его сапогами? Отправят их Торину? Его отрубленная голова представлялась Кили более подходящим подарком. Его разум был слишком вялым, чтобы задумываться об этом, и через несколько минут его опять подняли и поставили босиком на холодном утреннем воздухе. Кто-то схватил его за плечи и заставил развернуться. Кили ощущал на лице чьё-то зловонное, неровное от сдерживаемого смеха дыхание. Он почувствовал, как железный коготь царапает кожу головы и с трудом заставил себя не вздрагивать. Азог заговорил, а один из сопровождавших его орков начал переводить. — Ты хочешь домой, мелкий червяк? — когда Кили не ответил, огромная рука обхватила его затылок, прижала голову к железному когтю, — Хочешь? — Да, — выдохнул он, стуча зубами от холода, и услышал, как Азог ухмыльнулся. — Он говорит, что ты можешь идти, — объяснил орк. — Ч-что? — Иди домой, — фыркнул орк, — Иди и передай Королю-под-Горой, что Азог милосерден, и если Дубощит хочет, чтобы его наследник остался жив, то придёт сюда, на Красный холм, завтра в полдень. А если он не появится или будет не один, Азог затрахает твоего брата до смерти. Ты всё запомнишь, тупое ничтожество? Кили кивнул, не в силах унять дрожь в руках и ногах. — Как? — просипел он. — Гора прямо у тебя под носом, червяк. Ты что, ослеп? Просто иди прямо, — переводчик испустил гнусный смешок. Азог сказал что-то длинное низким, глухим голосом, предназначенное только для ушей своих солдат. Один из них недовольно заворчал, но вожак рявкнул на него, и Кили услышал, как он уходит, ломая подлесок, по направлению к далёким голосам из лагеря. Рядом с ним остались только два меньших орка. — А нам обязательно? — прошипел один из них, — Нам что, идти туда самим, если он сдохнет? Нас порвут на куски! — Нет, если они до последней минуты будут думать, что мальчишка жив, — огрызнулся другой, — Вали за варгами, я не собираюсь тащиться пешком всю дорогу. — Вот, лови, flâgît, тебе это пригодится! Что-то ударило Кили в руку и с сухим стуком упало на землю. По звуку он понял, что это просто тонкая деревяшка. Медленно, мало-помалу реальность ситуации открылась ему; так никем не замеченная смола растекается в шахте, пока не находит упавший факел, и тогда пещера становится огненным адом. До Эребора было двенадцать или тринадцать миль полёта ворона. У Кили не было сапог, он не пил уже много часов, а солнце поднималось навстречу дню и его горячим ветрам. Азог ожидал, что он пойдёт по этим пустынным землям, окровавленный, слепой, но упрямый, как и всякий другой гном, будет блуждать по кругу, пока не умрёт в пути. А потом двое солдат, которые будут идти за ним следом, отвезут его в Эребор, бросят к ногам Торина вместе с посланием, и дядя ясно увидит все его муки. Скорее всего, Торин догадается — Кили знал это из того, что слыхал прошлой ночью — что орки ни за что не дадут Фили уйти с головой на плечах. Но дядя всё равно отправится на Красный холм. Он поедет туда, потому что для Торина Дубощита любая, даже самая маленькая надежда имела значение. Потому что даже самая малая надежда спасти племянника будет стоить для него риска. А он, Кили, будет мёртв и не сможет помочь никому из них. Кили почувствовал удушье. Согнув колени, он медленно опустился на корточки, пока не нащупал палку, которую швырнул в него орк. Деревяшка была длинной, высотой почти что с него самого, и изогнутой, но сухой и лёгкой, с парой сучков, которые он быстро обломал. Вполне сносная трость для слепого гнома. Кили сжал палку обеими руками, чувствуя, как натягивается покрытая кровоподтёками кожа на костяшках пальцев — он пустил в ход кулаки, когда драться было больше уже нечем. И подумал: Я всё равно ещё могу спасти их обоих. Выбирать было не из чего. Он мог остаться здесь и умереть сразу или умереть в пути, пытаясь получить помощь. Кили не колебался. Он ощупал подол рубашки, пока не нашёл разрыв и, схватившись за него, оторвал по кругу длинную полосу ткани. Стиснув зубы от боли, он осторожно наложил ткань на пустые глазницы и затянул так туго, как только смог выдержать, а затем негнущимися пальцами завязал на затылке. Одной рукой он сжал палку, держа её перед собой, а другую вытянул вперёд, чтобы поддержать себя, если понадобится. Так Кили начал свой путь. ********* Кили сделал всего несколько шагов в направлении, которое указали ему орки. Он бы ни за что не смог перейти равнину без помощи. Но реку он знал. Это был единственный крупный поток между этими местами и Эребором, и он находился недалеко от главного русла. Кили мог идти вдоль него прямо до реки Бегущей, а уже по ней добраться до самой входной двери. Это значило, что обратный путь будет почти на милю длиннее, но если он всё время будет слышать реку слева, она приведёт его прямо к главным воротам Одинокой горы. Кили даже мог бы — хотя он и старался не питать особых надежд — найти восточную тропу, которая шла вдоль потока по большей части его длины. Это была удобная дорога от воды, и ей мало кто пользовался в это время года; оживлённые пути проходили на другой стороне. Свежепроложенная дорога на западном берегу реки огибала передовые заставы у Лихолесья, растущие городки вокруг старого Эсгарота, Дейл, Одинокую гору и даже пересекала новый мост между южными отрогами Эребора, а потом исчезала за восточным горизонтом. В нынешние времена именно этим путём пользовались большинство людей, когда шли от озера в Эребор. По восточной дороге осенью ездили только торговцы лошадьми из Рохана да редкие продавцы специй из Рун. Но, возможно, он сможет её найти. Может, какой-нибудь фермер наткнётся на него по пути и поможет ему. Однако река была единственным другом, на которого Кили мог положиться, и он должен был держаться поблизости. А ещё она послужит источником воды, когда ему захочется пить. Кили взошёл на возвышенность у берега и сделал ещё несколько шагов, прежде чем медленно повернуться, пока шум бегущей воды не зазвучал громче в левом ухе. Он ощупал тростью землю перед собой, чувствуя мягкие кочки, заросшие высокой, по колено, травой, и твёрдые выпуклости покрытых землёй камней. Кили сделал вслепую один шаг, затем ещё один и ещё, а потом упал. Он умудрился поддержать себя свободной рукой, однако израненные пальцы ног тут же запульсировали болью, и вдобавок к укусам на спине свежая вспышка боли пронзила колено. Кили слышал хохот орков у себя за спиной. — Ты идёшь не в ту сторону, снага! — заорал один из них. Кили заставил себя пропустить их насмешки мимо ушей. Они мешали ему только тем, что заглушали шум реки. Он подождал, пока орки замолкнут, потом осторожно поднялся и стоял, зарывшись пальцами ног в сухую, колючую траву, пока боль в них не утихла. А затем сделал ещё несколько шагов. Кили шёл так медленно, что это просто сводило с ума. Температура росла, и утренний гомон сменился редкими трелями жаворонка вперемешку с жужжанием мошек. Он часто падал, даже когда был уверен, что не торопится и тщательно проверяет землю. Совсем скоро он ободрал все ладони, наставил себе синяков, а запястья болели от постоянных ударов. Настолько же сильно доставалось и коленям, но их хотя бы частично защищали толстые брюки. Пальцам ног везло меньше. Кили удивлялся, как Бильбо смог босиком проделать весь этот путь из Шира, и в который раз поразился выносливости хоббита. Конечно, времени нарастить себе толстые хоббичьи подошвы у него не было, поэтому при каждом шаге он поднимал ноги выше, чем обычно — и уж точно выше, чем, как он думал, мог вынести — и аккуратно опускал их только тогда, когда был уверен, куда переносит свой вес. Такая походка была медленной и неуклюжей, но теперь он хотя бы спотыкался через каждые двадцать шагов, а не через пять, как раньше. Временами он слышал позади болтовню орков, однако со временем их голоса затихли. Должно быть, они остановились и затаились где-то, чтобы спрятаться от солнца, потому что знали, что варги в любое время смогут его выследить, да и он сам не сможет уйти очень далеко. Кили почти ожидал того, что они воткнут копьё ему в спину, если он слишком преуспеет, но тут ему пришло в голову, что им будет на руку, если он дойдёт до Эребора сам. Они не хотели подходить к главным воротам на расстояние полёта стрелы, волоча вдвоём мёртвого гнома. Возможно, поэтому один из них и дал ему палку-трость. Кили просто надеялся, что им не придёт в голову задуматься о том, что Азог сделает с ними, если они позволят ему войти в Эребор живым. Временами боль становилась настолько сильной, что приходилось останавливаться и сжимать трость, втыкая её в землю, пока не становилось легче. Часто рассудок уплывал вдаль под дёрганый ритм его шагов, и, очнувшись от бреда, Кили обнаруживал, что шум реки слишком далёк и почти не слышен, или вдруг приходил в себя, споткнувшись о кромку берега или внезапно провалившись в какую-то яму в земле. Несколько раз дорогу ему преграждали густые заросли кустов или нечто, что с помощью палки он принимал за бездонные провалы оврагов. Каждую преграду приходилось мучительно медленно исследовать руками и пальцами ног, и это часто уводило Кили далеко от реки, пока не находился способ переползти через препятствие или спуститься на четвереньках. И всякий раз сердце бешено колотилось в груди, а горло сжималось от страха, что прохода не будет или что он потеряет реку и больше никогда её не найдёт. Не раз он слышал свой собственный скулёж, высокий, похожий на отчаянное мяуканье, из носа текло, а грудь ходила ходуном от тяжёлого дыхания. Но он не плакал. А даже если бы смог, высохшая кровь не пропустила бы слёзы. Кили дошёл до речной развилки — Крапивного утёса — и к тому времени солнце стояло прямо над ним. Он узнал звук реки Бегущей по более громкому рёву воды и запаху холодных горных вершин, который она несла с собой. Запах горы. Кили не мог быть уверен, но если сейчас наступило позднее утро, о чём можно было судить по жаре, это значило, что ему потребовалось больше четырёх часов, чтобы пройти всего полмили. Он на секунду присел, позволяя дрожащим мышцам расслабиться, но не опустил трость, а продолжил держать вертикально, потому что боялся, что у него не хватит сил снова её поднять. Ему не справиться. Ещё никогда в жизни он не был так истощён. Ему ни за что не добраться до Эребора, даже если он будет ползти на четвереньках. В горле как будто бушевал лесной пожар; он сделал несколько глотков воды из тёплого пруда, на который наткнулся несколько часов назад, но она была такой мерзкой на вкус, что он пошёл дальше. И теперь безмерно жалел об этом. Окажись этот пруд сейчас рядом, Кили выпил бы его досуха. Звук бегущей воды в месте слияния двух рек был невероятно заманчивым, вызывая почти физическое удовольствие, однако по тому, что он доносился откуда-то снизу, Кили понимал, что берега здесь были слишком крутыми, и в таком состоянии ему не спуститься. Если он перегнётся слишком сильно, поток сметёт его. А ещё он может поставить ногу на какой-нибудь зыбкий выступ или ухватиться за сухую ветку, которая не выдержит его вес, и это будет конец. Ему не дотянуться до воды. Но иначе ему не справиться. Кили не мог больше сделать ни единого шага, не говоря уже о том, чтобы пройти двенадцать с половиной миль. Он подумал о Фили. Вспомнил, как два дня назад брат улыбался в лучах солнца, и тушки трёх кроликов свисали с его седла. Тогда мир вокруг казался голубым и золотистым, а дом, в который они с гордостью собирались скоро вернуться — тёплым и почти уютным. Кили содрогнулся, вспоминая хриплые крики Фили из лагеря орков, когда он сам крался по краю, выискивая слабое место в периметре. Орки знали, что он следит за ними; варги учуяли его и рвались с привязи. Но Азог хотел заманить его и жёг Фили калёным железом, пока тот не заорал от боли. И Кили глупо, фатально покинул своё тайное убежище. Он не думал ни о чём, кроме отчаянной потребности добраться до брата. Он уже нашёл ответ на очевидный вопрос: зачем сразу убивать их спутников и оставлять Фили в живых? Потому что Азогу был нужен заложник. Но чего он не знал, так это того, что Азогу был нужен тот, на ком можно будет продемонстрировать, как он поступает с пленниками. И теперь Кили думал о брате, привязанном к ветвям низкого дерева под палящим солнцем, не способном даже согнать с лица мух. Знал ли Фили, что он жив? Скорее всего, нет. При этой мысли кровь закипела у него в венах. Кили схватился за трость и с трудом поднялся на ноги. Каждую минуту, пока он сидел здесь, жалея себя, Фили висел на этом дереве, верил, что его брат мёртв, и ожидал своей собственной смерти, зная, что когда она наконец наступит, дядя, возможно, присоединится к нему. Кили не простил бы себе, если бы хоть на миг позволил продлиться этим страданиям. Он должен попасть домой. Он повернул направо, параллельно реке, зная, что стоит перед Одинокой горой, хотя никогда больше её не увидит. И опять отправился в путь. ********* По течению реки Бегущей Кили шёл ещё медленнее, чем вдоль притока. Несмотря на то, что теперь он брёл по бесплодным просторам, где когда-то обитал Смауг, рядом с ревущим потоком растительность была гуще. С тех пор, как умер дракон, прошло всего два года, но за это время любая злобная магия, которой он проклял эти земли, рассеялась. Они видели это на охоте: везде, где была вода, росли дрожащие кочки и дикие маргаритки, яркие лютики, ползучий можжевельник, мучимые жаждой побеги молодых ив и мягкие холмики овечьих циновок. Однако сейчас, поднимаясь вверх по течению, Кили, казалось, не встречал ничего, кроме зарослей колючего дрока да кустов-метёлок. Повсюду вокруг реки, как сыпь на земле, росли сорняки выше эльфийского роста. Часто, преодолев долгий путь, Кили вдруг обнаруживал, что тропа настолько непроходима, что приходилось разворачиваться и возвращаться назад, иногда даже несколько раз, пока ему не становилось страшно, что он вообще не сможет найти выход из этого лабиринта. Когда Кили удавалось пролезть через просветы в преграде, ему всё равно попадались заросли ланцетника и чертополоха, которые он не мог нащупать своей палкой, пока не наступал на них ногой. Каждый раз, когда шипы впивались в кожу, Кили был вынужден останавливаться и искать безопасное место, где можно присесть, чтобы вытащить их дрожащими пальцами. И каждый раз он думал, что у него не хватит сил снова подняться. Ему приходилось всё время двигаться, потому что стоило ему остановиться, как мухи тут же слетались на запах его крови, жужжали в ушах, садились на голую, покрытую струпьями спину и ползали по щекам, пытаясь забраться под повязку на глазах (ну, на то место, где когда-то были глаза, мысленно поправился он). Кили ощущал, как сухая кровь трескается и шелушится на коже, слишком чувствительной и воспалённой, чтобы к ней прикасаться. Он отгонял мух и брёл дальше. Он почувствовал лёгкий уклон почвы вверх, когда предгорья вокруг Эребора начали выпирать над землёй. Кили не помнил каждый дюйм ландшафта вдоль реки — за последние два года он редко ездил этим путём в основном потому, что был очень занят в горе. Но даже если он и бывал здесь, то на другом берегу. Больше всего он боялся того, что на пути ему попадётся высокий холм или выступ скалы, через который он не сможет перебраться, и придётся уйти от реки, чтобы обогнуть их. Было так легко зайти слишком далеко не в ту сторону, сбиться с пути и никогда больше не найти воду. И ему до сих пор нечего было пить. По мере того, как река мельчала, Кили был уверен, что с равнин будет течь ручей, на который он скоро наткнётся. В темноте он представлял себе эту холодную воду, которую будет глотать, пока не скрутит живот. Освежающий поток, в котором можно смочить пульсирующие болью ступни. Сейчас он был готов на всё ради простой миски с водой. Кили налетел на валун, пытаясь обойти особенно колючие заросли дрока, и вытянул руку, чтоб не упасть. Когда его исцарапанная ладонь ударилась о скалу, он чуть не взвыл. На ощупь было очень похоже на эреборский гранит — тот прочный фундамент, на котором стояло королевство. Кили был гномом; его вырастили мать, которая разбиралась в горных породах, и дядя-кузнец, а он сам знал камень, как свои пять пальцев. Это была та же самая скальная жила, которая тянулась с севера и восходила к самому великому пику его предков. Этакий маленький кусочек дома на этих равнинах. Кили ощупью обошёл валун и сел на него, чтобы не опрокинуться навзничь. Теперь только один вариант развития событий страшил его больше любого другого. Он шёл так медленно, что если даже и дойдёт живым до конца пути, то к завтрашнему полудню всё равно не доберётся до Эребора. Солнце уже нагревало его левую щёку намного сильнее правой. Наверное, уже наступил полдень, а это означало, что у него оставалось меньше суток, чтобы предупредить Торина обо всём, что уже случилось и скоро произойдёт. Если он не успеет, если придёт к королю слишком поздно, Азог без колебаний убьёт его брата. Кили прижал ладонь ко лбу и всхлипнул. Возможно, ему стоит просто остаться здесь и ждать смерти. Было так заманчиво поддаться боли и усталости. Он мог подождать, пока орки на своих варгах выследят его и отвезут его труп дяде, а вместе с ним и требование выкупа. Так будет намного быстрее, даже если они не станут искать его до наступления темноты. Тогда у Торина может быть больше времени, чтобы подготовить спасение. Королевская семья сегодня потеряет только одного гнома, да и то не из самых важных. Им будет его не хватать, но они хотя бы будут живы, чтобы по нему скучать. И маме не придётся оплакивать их всех одновременно. Разве что, кроме Тауриэль — она в любом случае будет по нему тосковать, и выживание его родичей будет ей слабым утешением. Она изо всех сил старалась уважать Торина и повиноваться ему, и бесцеремонным, но в целом услужливым членам его двора. Кили подумал, что она почти смогла полюбить Фили, однако как-то рассеянно, по-эльфийски, и несмотря на глубокое, искреннее желание защитить каждое существо, которое встречалось ей на пути, казалось, её всё равно мало интересовали дела и проблемы смертных. И Кили был единственным поразительным исключением. Но с того момента, когда Фили криком велел ему бежать, он почти не думал о Тауриэль, и заставлял себя совсем не думать о ней после того, как его схватили. Сейчас у него были другие приоритеты. И даже если он и вернётся к ней, всё уже не будет, как раньше. На прошлой неделе они немного повздорили. Вообще-то, всё случилось из-за того, что Тауриэль спутала Торина, сына Даина, с его племянником — Гиннаром прямо посреди очень важного совещания. На этой неделе Трандуил приехал на встречу с королём Бардом, и раз уж бывший капитан эльфийского владыки теперь поддерживала с ним формальные отношения, подгорный король время от времени отсылал её к Трандуилу сообщать о том, как успешно развивается Эребор без помощи Лихолесья. Несмотря на то, что в течение двух лет стороны не угрожали друг другу, война, которую Торин объявил Лесному королевству, официально так и не была отменена, а только отложена. Кили не мог сказать, надеялся ли дядя, что эльфийка затоскует по дому и оставит его племянника, или же она просто служила ему источником насмешек над Трандуилом, напоминая эльфийскому владыке, что его доверенное лицо бросило его ради гнома. Кили знал, что Тауриэль считала огромной честью быть связующим звеном между Эребором и Лихолесьем, но всё равно не относилась к своему месту в совете Торина настолько серьёзно, как ему бы того хотелось. Когда Тауриэль назвала младшего Торина чужим именем, старейшины замолчали, а король посмотрел на Кили таким строгим, разочарованным взглядом, что тот покраснел, вывел эльфийку из комнаты и предложил ей сходить на стрельбище и немного пострелять из лука, пока не закончится совещание. Когда он объяснил причину, Тауриэль с надменным, хоть и смущённым видом возразила, что в том, что она не способна отличать друг от друга почти незнакомых гномов, нет её вины. Кили огрызнулся в ответ, что да, варг задери, она ещё как виновата, потому что Гиннара ей представляли по меньшей мере с полдюжины раз, а молодой Торин живёт в горе уже больше года, а значит, это просто позор. Тауриэль в ярости ушла прочь, не сказав ни слова, и не разговаривала с ним до самого отъезда в Дейл. Когда эльфийка уехала, Кили в бешенстве заявил брату, что очень хотел бы, чтобы Трандуил наконец-то простил её и забрал обратно в лес. Фили ответил, что на самом деле это всё не серьёзно, и предложил ему написать ей записку с извинениями прежде, чем они отправятся на охоту. Кили отказался. А теперь Гиннар мёртв. Разрублен на куски и зажарен солдатами Азога на вертеле. И сам он скорее всего тоже умрёт и уже вообще не сможет перед ней извиниться. Он всхлипнул и вытер нос тыльной стороной ладони. Он спрашивал себя, вернулась ли уже Тауриэль из Дейла. В любом случае, он уже никогда не увидит её лица. Однако он всё равно мог попросить у неё прощения за то, что стыдил её. Он должен. Он любил её и не мог позволить ей думать, что злился на неё перед смертью. Кили встал с валуна и, вытянув палку перед собой, с тяжким вздохом зашагал вперёд. Когда его трость нащупала пустоту, он был слишком рассеян и не обратил на это внимания. Он занёс ногу над краем раньше, чем понял, что что-то не так. Кили упал вниз всего на несколько дюймов, ударился подошвами о землю с россыпью мелких камушков, согнув колени так резко, что у него клацнули зубы. Он был настолько измучен, что не смог сохранить равновесие, а продолжал идти по инерции, пока не грохнулся прямо вперёд, разбрызгивая камни во все стороны. Они были такими мелкими, что падение получилось относительно мягким, однако голова у него закружилась, а раны на спине опять загорелись огнём. Какое-то время Кили просто лежал. Одной рукой он зарылся в камни, сбитый с толку их размером и гладкостью. Наверное, это была галька, отполированная бегущей водой. Пляж. Он лежал на речном пляже. Тяжело дыша, он поднял голову. Пляж означал, что здесь был пологий уклон к тихой излучине у реки. Кили со стоном поднялся на четвереньки и пополз на звук потока. Через мгновение его рука погрузилась в холодную воду, и он чуть ли не рухнул в её объятия. Вода. Чистая, свежая вода, текущая из горы, с привкусом эреборских кузниц. Он сложил ладони лодочкой и напился. Кили пил до тех пор, пока его не затошнило, а потом лежал на спине на берегу и ждал, когда утихнут спазмы в животе. Когда ему удалось сесть, он как смог отмыл ноги от грязи и крови, а заодно воспользовался возможностью вытащить пару шипов, которые вонзились слишком глубоко или были покрыты грязевой коркой, и их нельзя было достать. Кили оторвал от рубашки ещё одну полоску ткани и оттёр большую часть крови с лица и с тех мест на спине, куда мог дотянуться, осторожно избегая следов от кнута. Ему вдруг пришло в голову, что если надеть рубаху задом наперёд, то целая передняя сторона закроет раны на спине и хотя бы защитит их от пыли и мух. Конечно, потом будет ужасно больно её отдирать, но это станет проблемой только тогда, когда он доберётся домой. В голове наконец прояснилось. Теперь, когда мучительное желание пить больше не пульсировало в голове, Кили почувствовал себя намного сильнее. Он пошарил вокруг, ощупью нашёл палку и взобрался на дальний берег маленького пляжа. На той стороне тоже были заросли дрока, но он быстро их обошёл. Ему просто нужно было всё время идти. «Ещё сотня шагов», уговаривал себя Кили и, досчитав до ста, разрешал себе остановиться и на мгновение поддаться боли, а потом заставлял себя сделать ещё одну сотню шагов. Слева от него по-прежнему ревела река. Он справится. Он должен. ********* Второй раз Кили повезло вскоре после того, как он набрёл на берег. Он обнаружил хорошую дорогу меж валунов и кустов, по которой можно было продвигаться вперёд, только чуть-чуть ощупывая её тростью. Какое-то время он мог идти, почти не встречая сопротивления, так что он довольно быстро влился в ритм и не сразу понял, что идёт по утрамбованной земле. Наконец, Кили остановился, как вкопанный, уперев трость в чистое место впереди, а потом опустился на колени и принялся ощупывать руками землю. Сомнений не было. Почва здесь была утоптана до твёрдости и покрыта тонким слоем опавшей листвы. Трава по краям была низкой или её не было вообще. Это могло бы быть высохшее русло ручья, однако в центре не было жёлоба, да и ширина была идеальной для чего-то другого. Он нашёл тропу на восточном берегу. Кили рассмеялся низким, икающим смехом. Он наклонился и, тяжко дыша, начал целовать землю. Он опять вскочил на ноги так быстро, что голова закружилась, и ему пришлось схватиться за трость. По сравнению с прежним мучительно медленным — дюйм за дюймом — шарканьем, его нынешняя скорость передвижения казалась невообразимой. Однако ему всё равно приходилось шагать осторожно, всё время выстукивать и ощупывать землю перед собой, и тем не менее, это было намного лучше того, на что он мог бы надеяться. Временами тропинка становилась уже или почти совсем исчезала из-под ног, но Кили продолжал двигаться в заданном направлении и каждый раз вскоре опять её находил. И к своему огромному облегчению, он до сих пор слышал слева от себя шум реки. По мере того, как он шёл, воздух становился всё холоднее. Несколько раз Кили начинал волноваться при мысли о том, что ему придётся идти после наступления темноты, но всякий раз одёргивал себя. Темнее всё равно уже не станет. Теперь мир для него всегда будет тёмным, и никакой восход солнца этого не исправит. Ещё одной проблемой был холод, но в последние дни летние ночи были достаточно тёплыми, и если он продолжит двигаться, то не замёрзнет. И хотя он может стать лёгкой добычей, в этих местах на него некому было нападать, кроме комаров, разве что он наткнётся на какую-нибудь особенно злую свинью. Больше всего на свете Кили хотелось поспать, хоть несколько минут, однако он раз за разом прогонял от себя эту мысль. Даже если боль от ран позволит ему уснуть, не было никакой уверенности в том, что его сон будет недолгим. Если он ляжет на тропу, то отключится на несколько часов или даже на всю ночь. Времени у него было мало. Он должен продолжать идти. Тепло солнца медленно таяло, и Кили начинал слышать стрекотание насекомых и пение ночных птиц. Он всё шёл и шёл. Это была почти что игра — обмануть себя, заставить пройти ещё немного. И ещё. Теперь уже близко, убеждал он себя. Кили не пытался гадать, какое расстояние он уже преодолел, и сколько ещё миль отделяет его от горы. Он думал только о шагах, которые ему предстояло сделать. Кили не думал о том, что будет в конце пути, ни о еде, ни о тёплых одеялах, ни о голосе матери. Если он станет мечтать об этих приятных вещах, то ужас его состояния и непосильная тяжесть пути уничтожат его. Он просто рухнет без сил. И уже никогда больше не встанет. Все его мысли были сконцентрированы только на том, чтобы не потерять тропу, на звуках реки и на том, что ему нужно пройти ещё чуть-чуть. Ещё немножко. И ещё. ********* Вскоре после наступления ночи Кили услышал вой варга. Он остановился на миг и задрожал, представляя, как стая этих диких зверей вынюхивает в воздухе его кровь. Наверняка это были те два орка, которые тащились за ним. Диких варгов ни разу не видели в окрестностях горы с тех пор, как гномы отвоевали её обратно, да и Бард говорил, что эти твари были редкостью в этих краях уже тогда, когда он был мальчишкой. На равнинах не было крупной дичи. Смауг сожрал всё. Где-то через час варги нашли его. Их лапы ступали почти бесшумно, а вот орки даже не пытались скрывать своего приближения. Кили слышал, как они горланят похабщину и крушат кусты ятаганами. Ноги тряслись мелкой дрожью, и гном попытался двигаться быстрее, как только поступь тяжёлых лап по утрамбованной земле у него за спиной зазвучала ближе. Сердце бешено забилось в груди. Кили побежал, спотыкаясь о корни и камни, его измученные ноги горели огнём. Не успел он сделать и нескольких шагов, как услышал впереди шум прорывающихся сквозь кусты орков и низкий лай варгов на охоте. Он даже мог чувствовать их зловонное дыхание, когда они подошли к нему. Кили поднял палку обеими руками и отступил, но упёрся пятками в изгиб тропинки и грохнулся навзничь. Он упал назад, приземлившись на локти и чудом избежав удара израненной спиной о землю, и с минуту только и мог, что замереть и слушать, как приближается рокочущий рык варга. Орки перекидывались друг с другом шутками и гоготали над ним. Один стоял сзади, другой — спереди. Бежать было некуда, разве что сойти с тропы. Ещё никогда в жизни Кили не чувствовал себя таким беспомощным, даже когда его распяли у костра, и Азог подошёл к нему с тупым ножом в руке. Даже тогда. Ему безумно хотелось ударить палкой в надежде причинить хоть какой-то вред прежде, чем они разорвут ему горло. После нескольких часов напряжения и возможности слышать только реку и птиц раскатистый хохот орков казался ему оглушительным. А потом Кили подумал: Да плевать на этих тварей. Азог велел им следить за мной, но не трогать меня. Если бы они собирались убить меня, то уже сделали бы это. Это было просто ещё одно препятствие в темноте. Медленно, продолжая сжимать палку в руке, Кили сел и заставил себя подняться на корточки. Он слышал, как рычит варг, отчаянно желая порвать его в клочья, однако наездник сдерживал его. Зверь не нападёт, если только гном не побежит, и инстинкт охотника и убийцы не пересилит вбитое в него послушание. Дюйм за дюймом Кили встал на ноги и посмотрел прямо туда, где по его мнению должны были находиться варг и орк. — Ну давай, — заорал позади него грубый голос, — Попробуй-ка драться, грязный слепой червяк! Орк впереди гадко захихикал. — Давай же! Сделай это! Ударь меня своим прутиком! Кили поднял руки к лицу и сдёрнул повязку с глаз, а потом повернулся пустыми глазницами на звук орочьего голоса. Смех умолк. С минуту он постоял на месте, держа повязку в ладони, которой сжимал трость. Затем вытянул руку вперёд и пошёл. Кили ощущал горячее дыхание варга на своей ладони и направился прямо к нему. Зверь фыркнул, дыхание исчезло, и гном услышал шорох лап по земле. Кили продолжил идти, шаг за шагом, мелкими движениями поводя палкой из стороны в сторону. Варг всё ещё пятился, а потом его дыхание сместилось в сторону. Кили прошёл мимо. В какой-то момент гном и зверь оказались так близко друг к другу на крошечной узкой тропинке, что мех касался кончиков его пальцев, а бок скользнул по тяжело дышащим рёбрам, однако варг быстро отшатнулся в сторону. Орк над ним что-то забормотал и плюнул. Плевок попал Кили в плечо; тёплая липкая капля медленно стекла по его голой ключице. Он не обратил на это внимания. Это было неважно. Всё, что имело значение — шум реки и утрамбованная земля под ногами. Кили слышал, что орки ещё какое-то время следовали за ним, нерешительно шипя друг на друга. Он не оборачивался, а продолжал двигаться и остановился только для того, чтобы вернуть на глаза повязку. В конце концов преследователи отстали, и он остался один. ********* Голова была слишком тяжёлой, чтобы её удержать. Кили брёл, покачиваясь, кивая, едва не упираясь подбородком в грудь. Ночь всё длилась и длилась. Кили думал о звёздах, вспоминал их эльфийские названия, которым Тауриэль учила его. Бывали вечера, когда он лежал рядом с ней и тянулся рукой вверх, уверенный, что сможет дотронуться до этих холодных далёких точек, ладонями ощутить радость, которую они дарили её народу. Он больше никогда не увидит звёзд. Красота света и цветов для него навсегда останется только памятью. Фили начал говорить с ним через несколько часов после заката. Его голос звучал у Кили в голове, но был таким чётким, как будто брат шёл рядом с ним. — У тебя всё получится, брат, — слова звучали почти раздражённо, — Осталось не так уж и далеко. — Я не смогу, — зашептал Кили и вздрогнул от звука собственного голоса, который был таким слабым и хриплым, что его с трудом можно было узнать. — Не будь дураком! — упрямо возразил ему Фили, — Это просто маленькая прогулка у реки, пустяк! В твоём возрасте Торин дошёл от Эребора до Синих гор. Гномы держаться стойко! Их ничто не остановит. — Чтобы добраться до Синих гор, им потребовалось несколько десятков лет! Я не успею в срок, — Кили покачал головой, — Сначала он убьёт тебя. — Кили, а ты когда-нибудь думал, что, возможно, не имеет значения, что будет со мной? — голос брата гудел у него в ушах, — Что, может, тебе нужно идти, чтобы ты смог жить? — Я лучше умру с тобой. — Никто этого не хочет, кроме тебя. Только ты и Азог. Вот почему он отправил тебя сюда. И ты позволишь ему добиться своей цели? Позволишь ему медленно убить себя? — теперь Фили говорил так чётко и ясно, что в кромешной тьме Кили мог видеть, как брат идёт рядом, размахивая руками, и его волосы кажутся серебряными в свете звёзд, — Ты должен жить. Ни я, ни Торин уже не важны. Сейчас ты ничего не можешь сделать для нас. Ты должен вернуться домой, чтобы жить. — Ты важен, — зашептал Кили, — Ты важнее всего на свете. — Не сегодня, — тихо шептал Фили ему на ухо, — Не сейчас. Не для тебя. Теперь мир — это ты. И только твоя жизнь имеет значение, — голос брата становился всё тише, будто он всё дальше исчезал в темноте, — Ты должен выжить. Ради жизни. Это всё, что осталось, брат. А потом наступила тишина, не было слышно даже уханья сов. — Я хочу жить, — ответил Кили в темноту. ********* Когда Кили услышал звуки нового рассвета, страх, словно медленная волна, начал охватывать его изнутри. Это был последний день. Близился полдень. Он хотел бы замедлить солнце или спрятать его за грозовыми тучами, чтобы даже эльфы не смогли увидеть его свет. Кили старался идти быстрее, но склон стал намного круче, чем раньше. Земля стала более каменистой, на пути там и сям встречались большие валуны, которые ранили ему пальцы или вовсе сбивали с ног, если он не успевал нащупать их палкой. Кили был уверен, что песня реки теперь стала тише, чем прежде. Поток до сих пор мчался и булькал где-то на границе его сознания, быстро и легко, как танцор, пляшущий под задорную мелодию, однако теперь в нём было меньше воды. Кили пересёк два или три маленьких ручейка, чуть выше его лодыжек. Вода в них была достаточно холодной, чтобы жалить укусами его исцарапанную кожу, прежде чем утолить его боль и жажду. Но по крайней мере исчезли ракитник и чертополох, хотя вместе с ними исчезла и защита, которую они давали ему: ветер стал сильнее, и в нём появились холодные снежные нотки. Примерно с первыми лучами солнца Кили потерял тропу. Должно быть, она свернула прочь от реки и побежала своим, возможно, более лёгким путём вверх по долине к какому-то известному ей одной месту. Растительности здесь было мало, так что было трудно отличить просто сухую землю и голые камни от тех, которые утрамбовали ноги людей и копыта животных, поэтому Кили даже не понял, когда именно дорога исчезла. Внезапно он обнаружил, что стоит прямо перед скалой, а слева шумит большой водопад. Это место со скучным названием водопад Гномий он знал, но не мог вспомнить ни высоту утёса, ни того, насколько он был опасен. Кили приложил к камню ладони и обнаружил, что скала не отвесная, а выступы широкие и прочные. Он поднимался вверх, мучительно медленно ощупывал камни и выемки пальцами рук и ног, и его мышцы дрожали от напряжения. В пути без надёжной опоры под ногами им вдруг овладело странное, слепое головокружение. Кили уже начал думать, что если отпустит скалу, то просто улетит и будет дрейфовать, как семечко одуванчика на ветру. Однако пройдя расстояние в два или три раза больше своего роста, Кили почувствовал, что утёс стал более пологим, превратившись в травянистый склон, и он нашёл лёгкий путь вдоль реки. Он шёл, солнце грело его лицо, а он всё шёл и шёл. Когда трава под ногами сменилась голой грязью, Кили почти не обратил на это внимания, но когда вместо грязи появились маленькие острые камушки, он смог сделать всего два или три шага, прежде чем его охватило отчаяние. Он перенёс вес тела на другую ногу так медленно, как только мог, однако это не принесло облегчения. Его босые измученные ступни буквально вопили от боли. И эту новую внезапную боль после относительной лёгкости сухой, колючей травы Кили не смог превозмочь. С тихим вздохом он упал на колени, а потом опустился на четвереньки и набрал полную пригоршню этих камней. Он узнал их. Кили поднял кулак, поворачивая ладонь, пока гравий не побежал сквозь пальцы. Это был щебень в начале долины, которым засыпали дорогу к горе, чтобы она не износилась от движения и дождей. Ворота были совсем рядом. Дверь в Эребор должна быть меньше, чем в четверти мили впереди, чуть справа. Кили поднял голову. Стоять он не мог, но мог ползти, перенося как можно меньше веса на все части тела. Насколько раннее сейчас утро? Там должны быть гномы, входящие и выходящие из главных ворот, и они скоро увидят его. Должны увидеть. Как часто у обычного гнома появляется причина покинуть Эребор? Наверное, раз или два за день. Но опять же — его разум отчаянно цеплялся за эту надежду — кто-то уже должен был заметить, что охотники не вернулись домой, и на их поиски отправят отряд. Стражники у окон с сигнальными рожками на поясе, готовые в любой момент протрубить тревогу. Кто-нибудь. Хоть кто-то. Кили чувствовал, как начинают дрожать локти. Колени, исцарапанные и избитые бессчётное количество раз, превратились в единую массу синяков и порезов. Он слышал, как оглушительный грохот сердца отдаётся в ушах — огромный барабан, каждый удар которого ощущался физически с каждым притоком крови. Кили повалился вперёд, собрался и снова пополз. Он должен добраться до ворот. Должен спасти Фили. Помириться с Тауриэль. Он хотел жить. Неужели он проделал весь этот путь, вытерпел столько боли только для того, чтобы умереть в пяти сотнях футов от спасения! Будь оно всё проклято! Кили опять упал, однако в этот раз выпрямился и сел на пятки, безвольно свесив руки между колен. Он запрокинул голову к солнцу. — Я хочу жить, — как молитву, выговаривал он одними губами: в горле так пересохло, что он не мог говорить. — Эй! Кто там? — крикнул из темноты грубый, чуть гнусавый голос. Горло у Кили сжалось, он не мог дышать, чтобы успокоить бешеный ритм сердца. Неужели он на самом деле услышал это? — Эй, ты! Что ты там делаешь? Кили узнал этот голос. Из всех, кто стоял сегодня на страже, именно этого гнома он меньше всего ожидал услышать. Он открыл рот, протянул руку на звук и всосал в себя воздух, пытаясь сглотнуть. — Помогите! — захрипел он, но так тихо, что его вряд ли могли услышать, — Пожалуйста, помогите! — Я сейчас натравлю на тебя стражу, бродяга! — Нори, это я! — завопил Кили. Из его глотки наконец-то вырвался громкий, грубый голос, — Это Кили! Я здесь! И вот он услышал свирепую, удивлённую брань где-то вдалеке между ним и крепостным валом сторожевой башни. Он опустил руку. В ушах пульсировала кровь, что-то высоко, гулко звенело. Кили ждал, балансируя на грани сознания и больше не считая минут. А потом, перекрывая звон, раздался скрип раскрытых нараспашку огромных ворот, и множество грузных шагов — это бежали коренастые, крепкие фигуры в тяжёлых одеждах, его народ, его друзья. Они приближались… Название фанфика взято автором из цитаты Гэндальфа: «А я скажу, что кривым глазам и правда кажется кривдой». Властелин колец, Две башни, глава 6: Владыка Золотых залов.