сладко до тошноты.

белый чистый лист, белый стих, его кожа как овсяное молоко, как крем с кокосовым маслом. через каждые пару минут правит плечи, жмет острые колени ближе и не сводит взгляда. где-то за спиной, на шумной кухне снова включают новые треки. компании людей от чего-то начинают подпевать, почему-то знают все слова, а кашин прячет усталые глаза за ладонью. у него на языке не песни и куплеты, лишь его угловатые черты. артем держит расстояние, кивает, слушает, молчит. боже, он молчит кажется всю вечность, но его дыхание и глотки энергетика самым громким гулом отдаются в голове. «даня, ты мой враг» — это же его слова, это он шептал, отводя свой взгляд и подрагивая кадыком. он ведь идеал, первый снег, яркий свет — только радость и любовь приносит мне в душу. я не псих, просто мне нужно его испачкать.

///

каждый чертов раз, как между ними пропадали все души счет времени переходил в секунды. туркин зачесывает волосы с блеском в слоумо, опускает ресницы и прячет улыбку. светодиоды переливаются от теплых оттенков к холодным, что глаза начинают неприятно щипать, поэтому даня хватает пульт и включает любимый. парень в фиолетовом освещение. кажется, больше уже невозможно, но кашина ведет еще сильней. игра в гляделки обрывается когда тёма кусает губы и утыкается носом в чужое плечо, цепляется тонкими пальцами за кисть и теряется в ощущениях. даня гладит бедро, переходит на внутреннюю часть и не думает останавливаться. они ловят улыбки друг друга почти в мраке, дышать становится тяжело. данил хочет раздеть его до гола, выпить все до последней капли, увезти далеко за город и проснуться. выйти из этого кошмара, где все черные и гадкие фантазии осуществляются как на яву. они трезвые настолько, что целуются медленно и глубоко. запоминать каждый его вкус, запах — это все медленно убьёт позже, а пока лишь цепью поведёт дальше в гроб. пока тают в стакане кубики льда, тёма сладко мычит, прогибается, дышит сперто так послушно, словно всего себя отдаёт без остатка, словно влюблен. данил пытается не думать об этом всем.

///

сотый день без сна, словно во мне бездна. руки трясет, музыка мешается, работать невозможно. на съемки ехать через два часа, за окном еще совсем темно. артему звонить нет смысла — еще спит, я успею лишь покурить и найти чистые кроссовки. на студию кашин приезжает первый, хватает бутылку боржоми со стола, игнорирует бутерброды и идет курить. глазами бегает по компании операторов, но нужного не находит. час, два, ехать до следующей локации на такси пол часа — это утро бесконечно. даниле брызгают на лицо фальшивой кровью и он жмурит глаза, чтоб не попало. синяки даже нет надобности рисовать, губы покрывают гримом, линзы идут следом. в гримерку забегает запыхавшийся и сонный артем: в широкой футболке, замерзший, с бледными впалыми щеками, смотрит мимо кашина и выпаливает шумное «я проспал». — работать в состоянии? — данил косит на него взгляд, ему не девятнадцать, ему не стыдно. он просто пиздецки сильно боится остаться в одиночестве. — д-да конечно. гримерша переступает пару рюкзаков на полу и осматривает заспанное лицо парня. усаживает его рядом с кашиным на табуретку и хватает со стола косметическую кисть. тонкий слой пудры, консилера, лак на волосы, секундная укладка и привычный для всех артем, что встает в шесть утра, включает в айтюнс juice wrld и готовит латте с гречневым молоком возвращается. девушка окликается на зов за спиной и выходит из помещения. — привет, — кашин смотрит через зеркало на парня, что клонит голову в бок, прячет глаза. у него на шее засос и запах вчерашней ночи тянется от кожи, хотя душ смыл каждый мягкий поцелуй. туркин только кивает, телом легко подрагивает и молчит молчит молчит. — тём… кашин облизывает губы и жмурится, пытается не вспоминать. у него до сих пор всю спину под каплями кипятка в ванне жжет. он заебался возвращаться к сигаретам из-за людей, но вновь покупает самые тяжелые и дорогие, чтоб забить эту гнилую рану изнутри; он заебался оборачиваться в такси и выцеплять взглядом прохожего, что несколькими чертами отдаленно похож на тёму; он заебался смотреть на всех пустыми глазами, потому что все внимание фокусируется на его чертовых скулах и пухлых губах. он целует его совсем неловко и смазано. отстраняется и, не поднимая веки, быстро выходит из комнаты. думает, что глупо это все, что он долбаеб и, что пачку забыл взять. артем замирает в том же положении. оборачивается совсем поздно, когда дверь одиноко остаётся закрыта, и мажет подушечками пальцев белый грим на губах. думает, что похоже влюбил в себя артиста, что это страшно, что он безнадежный и, что надо догнать даню и отнести ему сигареты.