декабристы и алена швец

ты - мое первое сентября, ты - сильно пахнущий спиртом забытый маркер. и сколько ни пытались разделить учителя, мы все сидели за одной партой. чёрный блеск твоих очей - я влюбляюсь все сильней.

их отношения были громкими, наполненными, яркими, да какими угодно, только не скучными. вспыхнули как огромный костер – стремительно и обжигающе – с первого взгляда, с первых слов. трубецкой перешел к ним в десятом классе. стоял тогда на линейке в честь первого сентября, одетый с иголочки в идеально выглаженную рубашку и с аккуратно уложенными волосами, оглядывал своих новоиспеченных одноклассников безразличным взглядом свысока, хоть и был всего на полголовы выше. ни с кем не говорил, лишь улыбнулся один раз классному руководителю в ответ на приветствие. ребята удивленно переглядывались и шептались: новенький не сказал ни слова даже в классе, когда екатерина александровна его представляла, только скользил внимательным взглядом по всем присутствующим. когда он, немного помедлив, прошел в класс и остановился у парты кондратия, все напряженно замерли. маленький, одетый в охровый приталенный пиджак рылеев выглядел невероятно хрупким на фоне широкоплечего трубецкого, и на заднем ряду бестужев-рюмин угрожающе сжал кулаки, готовый в любую секунду броситься защищать друга. - присяду? кондратий дергается, отрывается от книги и, кажется, только сейчас замечает, что сережа совсем ему не знаком. молчание затягивается. рылеев хлопает ресницами, все еще не веря, что вопрос адресован ему: соседи сменялись каждые пару дней, начиная с первого класса, пока, наконец, кондратий не остался один – с его творческой, летящей натурой никто не мог ужиться. - на другое место сядь, полно свободных, - не выдерживает сидящий спереди каховский, хоть и аня бельская до последнего пытается его сдержать. - нет, нет, все в порядке, - мотает светлой головой кондратий, улыбается и дергает трубецкого за рукав рубашки. – садись, только продержись хотя бы до завтра, - подмигивает и снова отворачивается к книге. с того урока они не расстаются ни на минуту. сережа стойко терпит разбросанные по парте ручки, клочки бумаги, терпит тычки локтями в бок, потому что погруженный в творческий процесс кондратий не видит и не слышит ничего вокруг. рылеев на уроках никогда не занят учебой, по правде говоря он занят чем угодно, только не учебой, но тем не менее остается круглым отличником, которого ставят в пример и отправляют на конкурсы. если бы трубецкой не видел, как рылеев до ночи учит материал первого курса университета, он был бы уверен, что тот продал душу дьяволу. жизнь с кондратием за одной партой – полнейший, непрекращающийся хаос из чернильных пятен на пальцах, обрывков стихов и книжеккнижеккнижек. собрания сочинений, автобиографии, русская классика, основы ядерной физики – казалось, по венам кондратия текут бесконечные строчки из букв и запятых. - признавайся, он тебя подкупил? – заговорчески шепчет ему на перемене тезка муравьев-апостол, пока никто не слышит, когда по прошествии недели трубецкой по прежнему сидит рядом с кондратием. в ответ сережа только жмет плечами и загадочно улыбается. ему нравится весь этот хаос. он делает его живым – вносит в монотонную, пресную жизнь миллионы оттенков. ему нравится слушать вместо скучнейшей лекции по биологии только что написанные стихи о весне, нравится пить вместе кофе после школы у него на кухне и смотреть как солнце путается в светлых волосах, нравится целовать тонкие губы и слушать ворчание про привкус сигарет.

а за спиной все твердят о том, что ты так плохо, очень плохо на меня влияешь. и руки пахнут табаком, но лучше них меня ничто не согревает. мама скажет: «так нельзя!» для неё мы лишь друзья.

- …в команде при штатной армии имелись и ротные командиры… - взводные. - блять… со звонким хлопком учебник по истории откидывается на стол кондратия, и без того заваленный всем, чем только можно: очередными книгами, исписанными листами, кружками, в которых когда-то даже был кофе – а трубецкой падает на кровать рядом с хозяином комнаты, обнимая его за талию. - что такое, князь? – на шутливое прозвище сергей фыркает куда-то кондатию в живот. – нам еще два параграфа осталось, давай, не время отдыхать. - может на перекур? - ты полчаса назад ходил, серёж. прекращай дымить как паровоз, а то целоваться с тобой не буду. - это что, угроза? - трубецкой даже голову приподнимает. - это предупреждение, - кондратий смеётся, перебирая темные волнистые волосы. тёплыми руками сережа обхватывает узкие бёдра в мягких домашних штанах, лезет пальцами под толстовку и щекочет спину. от рылеева свежо пахнет кондиционером для белья и жасмином. он сам как цветок: легкий, нежный, почти воздушный, и сладкий до невозможности. уж трубецкой-то знает. - сереж, сережа. мама сейчас вернется, - кондратий выдыхает, возится и упирается в широкие плечи. при желании он смог бы оттолкнуть от себя чужие руки, но, трубецкой чувствует, совсем этого не хочет. - у нас еще полно времени, - он задирает толстовку до груди, выцеловывает напряженный живот, легко подталкивая, чтоб рылеев перевернулся на спину. кондратий прогибается, только сильнее сжимая плечи, и жмурится. вероятность быть пойманными пьянит сильнее любого шампанского, да так, что пальцы на ногах поджимаются и учащается пульс. – кондраш, радость моя, посмотри на меня, - лицо сережи оказывается неожиданно рядом, так, что можно ощутить горячее дыхание. он открывает глаза и тут же тянется за поцелуем, обнимает за шею, притягивая еще ближе. дергается, не то от щекотки, не то от удовольствия, когда трубецкой проходится пальцами по ребрам, гладит по обнаженной спине, и сладко выдыхает прямо в теплые губы. сережа всегда горячий, как чертов ад, и он своими поцелуями-укусами заставляет кондратия сгорать изнутри заживо. метаясь по покрывалу, рылеев только и может, что шумно дышать и за волосы тянуть еще ближеближеближе. так жарко, что он едва может думать, но в голове назойливой мухой мысль о том, что одеться, если сейчас скинуть надоевшую толстовку с себя, до прихода родителей они точно не успеют. хлопает входная дверь. когда мама заходит в комнату, трубецкой как ни в чем не бывало с учебником в руках рассказывает параграф, пока ее сын прячет в вороте алеющие засосы.

в кабинете у директора я целую всем назло тебя. разом все учителя кричат, завтра нас наверно исключат. в кабинете у директора я целую всем назло тебя. завтра выложат в интернет - маме передай «привет».

- я была о вас лучшего мнения, кондратий федорович! – лицо госпожи рылеевой выражает полное разочарование и обиду. – а вы, молодой человек, - указательный палец с ярко-алым ногтем указывает на трубецкого, - за месяц своего влияния превратили моего сына в непослушного сорванца. чтоб я не видела вас вместе больше. - прошу вас не быть такой категоричной, уважаемая, - николай павлович поправляет на носу очки. – это всего лишь шалость, не более. - шалость? то, что они уже неделю прогуливают уроки, по-вашему, шалость? а этот, - красный ноготь снова утыкается в грудь сергея, - еще и курит. - вы не можете этого подтвердить… - да от него несет за милю! - женщина раздраженно вскакивает со стула и хватает кондратия за плечо. – идем, с тобой мы дома поговорим. рылеев сбрасывает ее руку и отходит к сереже. взгляд под нахмуренными бровями мечет молнии. - никуда я не уйду, - трубецкой пораженно моргает – откуда столько решимости в мягком кондраше? - и что ты сделаешь? с ним останешься? – она усмехается, но, видя серьезность своего сына, немного теряется. - не зли меня, кондратий, пойдем домой. в ответ он только вздергивает подбородок и берет сережу за руку. в большой ладони маленькие тонкие пальцы ощутимо дрожат. волнуется? или хочет сделать что-то из ряда вон?.. рылеев резко выдыхает и, до последнего сохраняя с матерью зрительный контакт, прижимается губами к губам трубецкого. целоваться всерьез он, конечно, не собирался, но у своенравного сережи были другие планы: на спину и затылок ложатся чужие ладони, так что отстраниться не получается. ну что ж, помирать, так с музыкой. дверь хлопает так, что звенят стекла. раздается тактичное покашливание. оба синхронно оборачиваются на директора, который с улыбкой смотрит на них. - господа, я думаю, что вам лучше будет выяснить отношения вне моего кабинета. я никому не скажу, не переживайте. сам таким же был, - николай павлович встает с кресла и потягивается, разминая затекшие мышцы. - и вот еще что. зайдите к историку, скажите, что я его жду. - а павел иванович разве не ушел? - рылеев останавливается в дверях. - не ушел, не ушел, - он подмигивает. и добавляет уже закрывшейся двери: - как он уйдет, если ключи от квартиры у меня.

***

- как думаешь? - мм? - тебе сильно достанется за это? они идут вместе по ночному петербургу. людей вокруг почти нет, поэтому их пальцы тесно переплетены, да и в темноте никто не заметит. кондратий останавливается и задирает голову: над ними загораются блеклые городские звезды, луна скоро закончит свой цикл, исчезнув на пару дней насовсем. развернувшись, он расцепляет их ладони, но только для того, чтобы встать на носочки и обнять за шею, ткнувшись носом в воротник футболки. - честно? мне все равно, - теплое дыхание щекочет кожу. сережа легко целует чужой лоб и улыбается, - главное, что ты рядом. кондратий смеется, отстраняется немного и шепчет прямо в губы: - я тоже тебя люблю.