декабристы и алена швец

Дождь, не трожь мою любовь, Я спрятал далеко, ты не найдёшь. О чем же ты молчишь, О чем поешь, дождь?

Сергей никогда не думал о соулмейтах, как о чём-то необычном. Это всё казалось далёким, но отчего-то важным и простым. Пока был маленьким, Муравьёв-Апостол часто влюблялся, и тогда для него это было навсегда: вот она – одна единственная, которую он так сильно любит, и будут они вместе теперь и навечно. Не многие соглашались целоваться, и, наверное, только благодаря этому к восемнадцати годам на запястье красовались лишь пять чёрных маленьких звёздочек.

Коснутся капли рук твоих, Завидую я им, я весь притих. Мне хочется уплыть, На месте их побыть.

Бельская прекрасна. Она остроумная, красивая, по-женски заботливая, но при этом решительная и смелая, в общем, такая, что Сергей просто без ума. Ему хочется кричать и прыгать от чувства легкости, правильности, у него словно крылья за спиной выросли. Он признается ей в любви в театре, незадолго до того, как их срочно куда-то вызывают. Бельская смущенно улыбается и смотрит на него так, что Сергей понимает – все взаимно. И от этого еще сильнее хочется прямо здесь сжать ее в объятьях и поцеловать. Трава тихо шелестит у них под ногами, будто тоже боится нарушить эту хрупкую тишину. На сколько хватает глаз – никого, только они вдвоем. Сергей берет ее тонкие в белых перчатках руки в свои, трепетно прижимает к груди, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Ничего не помогает, в ушах он отчетливо слышит каждый удар, когда Анна склоняется к нему еще ближе. Он чувствует её теплое дыхание на своих губах и, пока хватает решимости, подается вперед, аккуратно касаясь. И тут же отскакивает, хватаясь за свою руку. Анна Бельская оставляет ему предпоследнюю, девятую, звезду на запястье.

Плохой не трогай алкоголь, Я заберу себе всю твою боль. И за твоё тепло Отдам себя всего.

В комнате душно. Даже скорее жарко. Тем не менее, они сидят, привалившись друг к другу, Миша вертит в руках бокал шампанского, и Муравьёв-Апостол вместе с ним любуется на танец пузырьков в жёлто-оранжевом свете свечей. Они оба достаточно пьяны, чтобы тишина не казалось чем-то неправильным, наоборот – громким голосом можно разрушить ощущение, что они сейчас вне времени и пространства, где-то далеко от всех забот и других людей. Сергей коротко скользит взглядом вниз по руке Бестужева-Рюмина. Девять. Ему уже давно не давало покоя это количество, ведь Миша был совсем не похож на ветреного человека. Да, он был обаятелен и красноречив, его обожали буквально все, кто лишь только слышал Мишины речи, он словно околдовывал даже старших товарищей, но никогда не был импульсивным или недальновидным. Чужое бедро прожигало похлеще печки, Сергей закинул ногу на ногу, повел плечом, а потом вздохнул, поёрзал и снова вернулся в исходное положение. - Сергей Иванович, не мельтешите, - Миша смотрел на него с мягкой улыбкой, - хотите что-то спросить – спрашивайте. - Боюсь, что вопрос покажется вам бестактным, дорогой мой. - Пока не спросите, не узнаете, - глаза блестят в полумраке, он словно наперед знает, что мучает Сергея. - Откуда у вас столько звезд? Бурная молодость была? - Была? Она пока продолжается, - всё ещё улыбаясь, Миша корпусом поворачивается к собеседнику. – Вы будете смеяться, мой друг, или припишите к сумасшедшим. - Пока не расскажете, не узнаете, - подмигивает Муравьёв-Апостол. Теперь ему только сильнее хотелось разузнать о загадочных обстоятельствах обретения такого “багажа”. - Я специально это сделал. Хотел, чтобы к встрече с моим соулмейтом у меня осталась всего одна попытка. Всё или ничего, понимаете? Я поцелую человека, только если буду точно уверен, что он родной мне, ведь если я сам не буду в этом уверен, то зачем все это. - Где же вы нашли девятерых безумцев, отдавших вам свой поцелуй? - О, я много где искал. Попадались отчаявшиеся люди, просто безрассудные. За пару поцелуев я даже заплатил. Ну вот, я же говорил, что вы будете смеяться. - Вы такой романтик, Мишель. Я не над вами смеюсь, лишь над тем, как вы смущаетесь своей натуры, - Сергей встаёт, касается пальцами чужих волос, мягко поглаживает. - Пора и честь знать, завтра ранний подъём, а у вас ещё сна ни в одном глазу. Ложитесь, Михаил Павлович. Половицы тихо скрипят под тяжелыми ботинками. На улице, должно быть, давно ни души. - Сергей Иванович... Серёж... - Муравьёв-Апостол оборачивается, опуская ладонь на ручку двери, - а у тебя откуда столько? - Я просто тоже романтик, Мишенька. Влюбчивый и глупый романтик.

И помни, если в пальцах дрожь, Я тоже попаду под тот же дождь. Ты солнышко, и впредь Не дай мне умереть.

Их всех собирают в одной комнате, если её, конечно, возможно так назвать, и извещают об участи. На Рылеева больно смотреть: он отсутствующе глядит куда-то сквозь стены, забившись в угол и обняв колени. Пестель и Каховский выглядят лучше, но, может, это от природной стойкости. Миша, кажется, не может поверить: стоит посреди и прожигает взглядом дубовую дверь с маленьким окошком. - Миш, - сейчас было не до формальностей, - всё будет хорошо. - Сам-то веришь? - и голос будто не его, тусклый и хриплый. - Верю. Отойдём? - Сергей не дожидается ответа и за локоть отводит в угол их временной камеры. - Давай вместе умрём. До казни. Я не хочу, чтобы моя жизнь была в чьих-то руках. - И как ты это себе представляешь? - Поцелуй меня, - Миша хмурится и непонимающе закусывает губу. - Ну, у нас у обоих девять звёзд. Эта будет последняя. - Почему я? Вон у Кондратия Фёдоровича есть соулмейт, его поцелуй точно сработает. Теперь хмурится Сергей. Ему кажется, что Миша знает что-то такое, отчего сейчас стоит, переступая с ноги на ногу, заламывает пальцы и прячет взгляд. Неужели ему хочется погибнуть вот так – как преступник, в петле и с табличкой на груди? - Он не захочет запятнать свою душу, я ведь предложу Кондратию, по сути, убить меня. А так мы вдвоем это сделаем. Отчего же ты противишься, дорогой мой? - А что если… - Бестужев-Рюмин внезапно вскидывается, прожигает своими бесконечно печальными сейчас глазами насквозь, - что если мы с тобой родные? – на последнем слове голос срывается, Миша плотно сжимает побелевшие губы и весь подбирается. Родные. Но ведь так не бывает! Сергей бы наверняка заметил, он бы не упустил…или всё же мог. Вся эта привязанность, из-за которой они оба ежедневно выслушивали шутки, их, казалось бы, невозможная дружба видавшего виды подполковника и зелёного прапорщика. Миша ведь был постоянно рядом, был предан до самого конца. И вот куда это привело. Может, он и правда не придал значения тому, чему нужно было? Нет, звучит как домыслы. Они сейчас просто взвинчены и видят то, чего нет. - Разве мужчины могут быть соулмейтами друг друга? – спрашивает Сергей, прерывая молчание. Бестужев-Рюмин дергает плечом и скашивает взгляд на Рылеева. - Хорошо. Раз тебе так хочется – целуй. Ты ведь знаешь, что я всегда пойду за тобой, сейчас ничего не изменилось. Я готов умереть с тобой, за тебя, - Миша выдыхает и зажмуривает глаза, словно перед шагом в пропасть. На них всем всё равно, никто не смотрит. Лишь бы успеть до того, как за ними придут. Интересно, будет больно? Сергею кажется, что они оба перестают дышать, он тянется вперед, кладет ладонь на чужую щёку, Миша вздрагивает и вцепляется пальцами в плечи напротив. «Не бойся, все будет хорошо. Я здесь, с тобой» - слова сами срываются с губ тихим шёпотом, потому что Мишу начинает потряхивать в его руках. Сергей считает до трех про себя и прижимается губами к холодным, искусанным губам. Всё или ничего. Ничего. Ничего не происходит. Они отстраняются, Миша все еще жмурится и не расцепляет пальцы. Сергей хватает его руку и переворачивает. Звёзды с запястий растворяются вместе с их последней надеждой.

Дождь, не трожь мою любовь, Я спрятал далеко, ты не найдёшь. О чем же ты молчишь, О чем поешь, дождь?