Two three. No, four, and what is this, a new world?

Время в психиатрическом крыле федеральной тюрьмы сверхстрогого режима не измеряется часами. Оно измеряется щелчками замков, лязгом металлических подносов с пресной баландой и расписанием принудительных инъекций галоперидола Дэймон Смит сидел на полу в самом углу камеры. Вокруг — только мягкая, белая, моющаяся обивка стен. Ни окон. Ни острых углов. Ни единого шанса навредить своему абсолютно здоровому телу. На нем была плотная смирительная рубашка, ремни которой стягивали грудь так туго, что каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах. Он раскачивался взад-вперед. Монотонно. Стук-стук. Стук-стук. Затылок бился о мягкую стену. Лампа на потолке издавала постоянный, сводящий с ума гул. Но Дэймон слышал сквозь него совсем другие звуки. — Ты опять бормочешь, Дэйм, — голос Долли донесся сверху. Он медленно поднял отяжелевшие от транквилизаторов веки. Она сидела под самым потолком, прицепившись к вентиляционной решетке, как гигантское, переломанное насекомое. За эти восемь месяцев в его голове она сгнила еще сильнее. Кожа на ее щеках лопнула, обнажив почерневшие зубы. — Я не бормочу... — прохрипел Дэймон пересохшими губами. В горле стоял вкус желчи. — Я пытаюсь... уснуть. Из-под койки, ввинченной намертво в пол, раздался влажный хруст. Выполз Арвид. У него не было нижней челюсти, но Дэймон всё равно прекрасно слышал его голос в своей черепной коробке. — Уснуть? — Арвид подполз ближе, оставляя за собой влажный красный след на белом полу. Он положил изуродованную голову прямо на скрещенные ноги Дэймона. — В том отеле спало двести человек, командир. Почему ты должен спать? — Отъебитесь от меня... — заскулил Дэймон, зажмуриваясь до цветных пятен. — Пожалуйста... Я во всем признался. Сука, просто оставьте меня! Долли спрыгнула с потолка. Беззвучно. Присела на корточки, заглядывая в его лихорадочно бегающие глаза. От неё несло моргом и горелым мясом. — Саймон был прав. Это твой личный ад. И мы в нем — твои демоны. Щелчок. Тяжелая стальная дверь камеры дрогнула. Заскрежетали засовы. В камеру шагнули двое санитаров огромных размеров. За ними вошел доктор Эванс — сухопарый психиатр с планшетом в руках. Его лицо ничего не выражало. Для него Дэймон был не человеком, а просто интересным клиническим случаем. — Доброй ночи, Дэймон, — спокойно произнес Эванс. — Охрана доложила, что ты снова кричишь. С кем ты разговаривал? Дэймон посмотрел на доктора. Прямо за спиной Эванса стоял Арвид и костлявыми пальцами ковырялся в лысине психиатра, вытаскивая воображаемые куски мозга. Дэймон истерично, надрывно заржал. Из его рта брызнула слюна. — С кем я разговаривал?! — прохрипел он, давясь собственным смехом. — Да вы, блять, слепые! Они все здесь! Эванс тяжело вздохнул и сделал пометку в планшете. — Визуальные и слуховые галлюцинации прогрессируют. Дэймон, ты понимаешь, что твоих друзей здесь нет? — ОНИ ЖИВЕЕ ТЕБЯ, СУКА! — Дэймон попытался рвануться вперед, но санитары мгновенно прижали его к полу. Тяжелый ботинок вдавил его щеку в линолеум. На уровне его глаз стояли изрешеченные пулями ноги Долли. — Укуси его, Дэйм, — ласково прошептала она. — Дэймон, — голос доктора звучал скучно. — Если ты продолжишь сопротивляться, мы переведем тебя в палату полной сенсорной депривации. Дэймон перестал дергаться. В его глазах плескалась такая концентрированная, черная пустота, что один из амбалов невольно ослабил хватку. — Вырежьте мне мозг... — прошептал Дэймон, глотая слезы. — Сделайте лоботомию. Вколите смертельную дозу. Пожалуйста... Доктор Эванс смотрел на него без капли сочувствия. — Тебе почти восемнадцать, Дэймон. Ты физически абсолютно здоров. Анализы идеальные. Твое сердце может проработать еще лет шестьдесят. И, поверь мне, государство позаботится о том, чтобы ты прожил каждую минуту своего пожизненного срока. Ты не получишь легкого выхода. Доктор кивнул санитарам. Один из них достал шприц с мутной жидкостью. Дэймон не сопротивлялся, когда игла вошла ему в плечо. Он знал, что химия не поможет. Это просто сделает его тело ватным, чтобы он не мог биться головой о стену, пока они будут рвать его сознание на куски. Дверь с лязгом закрылась. Препарат начал действовать, превращая мысли в вязкий кисель, но галлюцинации стали только ярче. Долли легла рядом с ним на пол, обняв его своими гниющими руками. — Шестьдесят лет, Дэйм, — прошептала она ему прямо в ухо. — Тридцать миллионов минут. И мы будем с тобой в каждую из них. В темноте камеры снова раздался тихий, безнадежный смех, медленно переходящий в животный скулеж. Абсолютно здоровый, молодой парень, запертый в клетке собственного сгнившего разума. Дьявол действительно смеется последним.