Two three. No, four, and what is this, a new world?

25 июля 2021 г., 23:00 Денвер, Колорадо. Пентхаус Губернатора, Капитолий. Ночной Денвер дышал тишиной и паранойей. Дэймон стоял на открытом балконе пентхауса, скинув тяжелую тактическую куртку. На нем осталась только черная майка. Ночная прохлада приятно остужала кожу, покрытую бледными шрамами от смирительной рубашки. Он закрыл глаза, вслушиваясь в мертвый город, отравленный его «Росой». Они называли его богом. Тысячи вооруженных людей внизу, в долине, на блокпостах. Они смотрели на него с благоговением. Но они были живыми. Они были кусками мяса, которые всё еще цеплялись за физический мир. Дэймон давно перешагнул эту черту. Воздух на балконе внезапно стал ледяным. Запахло озоном, увядшими лилиями и формалином. Дэймон не открывал глаз. Он знал, кто стоит за его спиной. Холодные, почти невесомые пальцы скользнули по его плечам. Прикосновение обжигало морозом, от которого по коже побежали мурашки. — Они молятся тебе, Дэйм, — голос Долли был мягким, перетекающим из бархатного шепота в потусторонний шелест. — Они готовы умирать за тебя. Но они никогда не поймут тебя так, как я. Дэймон медленно повернулся. Долли стояла перед ним. На ней было всё то же порванное, пропитанное засохшей кровью платье, в котором она погибла в отеле. Но её лицо... Для всех остальных она была бы гниющим трупом. Для Дэймона она была совершенством. Бледная, фарфоровая кожа, огромные черные глаза, в которых отражалась вся его боль и вся его тьма. Она сделала шаг вплотную к нему. — Я была с тобой в белой палате, — прошептала галлюцинация, кладя свои ледяные ладони ему на грудь, прямо туда, где билось сердце. — Я была с тобой в черном изоляторе. Когда весь мир отвернулся от тебя, когда Саймон бросил тебя гнить... я сидела рядом. Я держала тебя за руку, пока ты сходил с ума. Дэймон смотрел в её мертвые глаза. Внутри него, там, где у обычных людей были чувства, зияла огромная, черная воронка. И только Долли могла её заполнить. — Ты единственная Истина, — хрипло, едва слышно произнес Дэймон. Арвид материализовался на перилах балкона. Он не смеялся и не отпускал своих обычных садистских шуточек. Призрак снял свою окровавленную бейсболку и почтительно склонил изуродованную голову. — Она твоя королева, командир. Всегда ею была. Долли встала на цыпочки. Её ледяное дыхание коснулось губ Дэймона. — Мы сожжем этот мир дотла, — промурлыкала она. — Только ты и я. Дэймон закрыл глаза и подался вперед. Их губы встретились. Это был поцелуй, стирающий границы между жизнью и смертью. Дэймон чувствовал вкус праха, засохшей крови и абсолютного, кристаллизованного безумия. Это было не человеческое вожделение. Это была фанатичная, больная преданность собственной шизофрении. Он обнял её, сжимая в объятиях пустоту, которая для него была реальнее всего Денвера. В этот момент массивная дверь пентхауса тихо скрипнула. В комнату вошел майор Миллер с папкой вечерних сводок. Он сделал пару шагов и замер, как вкопанный. Кровь отхлынула от лица старого ветерана. На балконе стоял Архитектор. Пророк Пепла. Левиафан, поставивший Америку на колени. Дэймон стоял один. Он обнимал воздух. Его глаза были закрыты, голова чуть наклонена, а губы приоткрыты, словно он целовал кого-то невидимого. Его пальцы судорожно сжимались на пустоте. Миллер прошел Ирак. Он видел оторванные конечности, он видел газовые атаки и расстрелы. Но то, что он видел сейчас, пробирало до самых костей первобытным, лавкрафтианским ужасом. Его лидер не был просто гениальным стратегом или циничным диктатором. Его лидер был абсолютно, безвозвратно и тотально безумен. Он любил мертвецов больше, чем живых. И именно этот сумасшедший мальчишка теперь держал палец на кнопке от их судеб. Миллер, стараясь даже не дышать, начал медленно, шаг за шагом пятиться к двери. Дэймон, не открывая глаз и не отрываясь от губ невидимой Долли, вдруг произнес громко и четко: — Положи сводки на стол, майор. И выйди. Миллер сглотнул вставший в горле ком. Он аккуратно положил папку на край стола и бесшумно выскользнул из пентхауса, плотно закрыв за собой дверь. Архитектор Ада остался наедине со своей мертвой королевой. Его разум окончательно замкнулся сам на себе, и в этой больной, искаженной любви он черпал силы для своего следующего, еще более страшного шага.