Two three. No, four, and what is this, a new world?

Капитолий. Денвер. Дверь за майором Миллером закрылась с глухим, тяжелым стуком, отрезая пентхаус от остального мира. Этот звук напомнил Дэймону звук падающей мерзлой земли на крышку дешевого гроба. Капитолий пульсировал жизнью. Где-то внизу, за кольцом блокпостов, линии фронта разрезали раненую Америку на части. Там гибли люди, там вербовали новых фанатиков, там гудели генераторы и ковалась его Империя. Но Архитектор не смотрел на свои владения. Он стоял посреди огромного зала, покрытого персидскими коврами, и бережно, до дрожи в сведенных судорогой пальцах, обнимал пустоту. Жан-Поль Сартр однажды написал: «Ад — это другие». Дэймон Смит, стоя в холодной темноте, понял, что французский философ был слепым идиотом. Настоящий ад — это абсолютное, тотальное отсутствие тех самых других. Ад — это когда миллионы людей молятся на тебя, а ты готов отдать весь этот проклятый, горящий континент за одно-единственное прикосновение холодной руки девчонки в безразмерной куртке. — Мы одни, Дэйм, — прошелестел её голос. Он не видел её гниющей. Для него Долли навсегда застыла в янтаре его собственной памяти. Он вел её в медленном, ломаном вальсе по паркету. Это был настоящий Danse Macabre — танец смерти, в котором живой партнер был гораздо мертвее своего призрака. Её голова покоилась на его груди. Он чувствовал запах осенней грязи и железа. — Никто из них не понимает, — прошептал Дэймон в холодный воздух, его голос дрожал, срываясь на жалкий хрип. — Миллер боится меня. Кайл поклоняется мне, как ебучему идолу. Для них я — Левиафан. А я просто... я просто хочу домой, Дол. К нам в гараж. Долли остановилась. Иллюзия её присутствия была настолько плотной, что Дэймон физически ощутил, как её пальцы коснулись его лица. Как у шекспировского Макбета, который не мог смыть кровь со своих рук, Дэймон не мог стереть эту фантомную ладонь со своей щеки. — Нашего дома больше нет, — её глаза, черные и бездонные, смотрели прямо в его сломанную душу. — Ты сжег этот мир, чтобы согреться. Но тебе всё еще холодно, правда? Он судорожно кивнул, глотая горький ком. Никто никогда не заменит её. Ни одна женщина из плоти и крови, ни одна фанатичка из культа не сможет заглянуть в его бездну и не отшатнуться. Долли была его Беатриче. Но вместо того, чтобы провести его через Рай, она утащила его за собой на самое дно Инферно — в ледяное озеро Коцит, куда Данте поместил предателей. Потому что он предал их. Он выжил. Тени в углу комнаты сгустились. Запах озона смешался с резким, кислым запахом сгоревшего пороха. В губернаторском кресле, небрежно закинув ноги в грязных кроссовках на стол из красного дерева, сидел Арвид. Половины его головы не было. Снайперская пуля оставила лишь кровавый кратер, заливающий серую толстовку. Но в этот раз Арвид не кричал. Он не бросался на Дэймона. Единственный уцелевший глаз химика смотрел на Архитектора с такой тяжелой, неподъемной и абсолютной преданностью, что Дэймон пошатнулся и рухнул на колени прямо на ворс ковра. — Удобный трон, командир, — тихо произнес Арвид. В его голосе не было издевки. Только фатализм пацана, который принял пулю за своего друга. Дэймон зажмурился, впиваясь ногтями в собственные колени. — Забери меня, Арв, — проскулил он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Пожалуйста. Я устал. Я не хочу быть богом. Арвид медленно спустил ноги со стола. Он подошел к стоящему на коленях диктатору и опустился рядом с ним. — Джон Мильтон писал, что разум сам по себе может сделать из рая ад, а из ада — рай, — Арвид положил свою изуродованную, фантомную руку на плечо Дэймона. Прикосновение обожгло холодом. — Ты построил свою Империю, Дэйм. У тебя армия. У тебя фанатики, готовые взорвать себя по щелчку твоих пальцев. Но знаешь, в чем разница между ними и мной? Дэймон открыл глаза, полные слез, и посмотрел на мертвого друга. — Они умирают за твой миф, — прохрипел Арвид, и из его разбитого черепа на паркет упала тяжелая капля крови. — Они умирают за Пророка. А я умер за тебя. За того пухлого придурка из гаража. Никто из твоих солдат никогда не будет предан тебе так, как был предан я. И ты это знаешь. Слова ударили под дых сильнее любого физического удара. Это была самая страшная, самая кристально чистая правда. Кайл, Миллер, "Дети Пепла" — все они любили Левиафана. Если бы они узнали, что внутри этого монстра сидит плачущий, сломанный подросток, они бы разорвали его на куски. Долли и Арвид были единственными во всей Вселенной, кто любил настоящего Дэймона Смита. И он похоронил их обоих. Архитектор Ада обхватил себя руками, свернувшись калачиком на полу своего роскошного пентхауса. За окнами, в темноте, лежала наполовину захваченная страна. Завтра Миллер принесет новые карты, завтра Кайл казнит новых предателей. Завтра война продолжится. Но Шекспир был прав: «О, как тяжела ты, корона!». Дэймон лежал на ковре, чувствуя, как эта невидимая корона из пепла и костей ломает ему шею. Он смотрел на Долли, которая стояла у панорамного окна, и на Арвида, сидящего рядом. — Я никогда вас не отпущу, — прошептал он в пустоту. Он был самым могущественным человеком на руинах Америки. И самым одиноким существом на планете.