Two three. No, four, and what is this, a new world?

Декабрь 2021 г. Западный берег реки Миссисипи. Линия обороны «Завет». Свинцовая вода Миссисипи пахла ржавчиной, мертвой рыбой и подтаявшим льдом. Огромные, грязные льдины с влажным хрустом терлись друг о друга, скапливаясь у бетонных опор разрушенных мостов. На восточном берегу, вгрызшись в промерзшую до состояния камня землю, ощетинилась стволами последняя линия обороны генерала Макинтайра. Траншеи воняли немытыми телами, страхом и дешевым табаком. Солдаты до побеления костяшек сжимали цевья винтовок, глядя в серую, непроницаемую пелену на другом берегу. Они ждали бронетанковый клин. Ждали массированного артобстрела. Но из тумана вышли дети. Их было не миллион. Около восьмисот выпускников «Гаража». Подростки в безразмерных, выцветших серых куртках. Они шли к ледяной воде не бегом, а ровным, сомнамбулическим шагом, оставляя глубокие следы в подмерзшей грязи. Тишина над рекой была такой плотной, что солдаты на восточном берегу слышали хруст наста под их ботинками. В руках у детей не было автоматов. Только тяжелые брезентовые сумки, набитые взрывчаткой и белым фосфором, стянутые на груди скотчем. — Матерь божья... — сипло выдохнул капрал Дженкинс, глядя в оптику пулемета. Его палец на спусковом крючке задрожал. Сквозь перекрестие прицела он видел лицо мальчишки лет двенадцати. Ребенок не щурился от ледяного ветра. На его губах играла широкая, абсолютно расслабленная улыбка, обнажающая десны. — Огонь! Огонь на поражение! — сорванный в истерике голос ротного командира разорвал тишину. Пулеметы М2 ударили с оглушительным, вибрирующим ревом, от которого заложило уши. Золотистые трассеры прошили утренний сумрак. Первая шеренга детей просто испарилась. Пули 50-го калибра разрывали хрупкие тела на куски, превращая серые куртки в кровавые ошметки. Звук рвущегося мяса и ломающихся костей смешался со звоном тысяч стреляных гильз, падающих на бетон дотов. Вода у западного берега мгновенно вспенилась багровым. Но криков боли не было. Над рекой стоял лишь монотонный, сводящий с ума детский смех. Девочка без левой руки, из культи которой толчками хлестала артериальная кровь, продолжала идти по колено в ледяной воде. Она смеялась, глядя, как её собственная кровь окрашивает льдины. Она дошла до первого ряда колючей проволоки, скрытого под водой, и, не переставая улыбаться, дернула кольцо на груди. Глухой хлопок — и ослепительная вспышка белого фосфора вскипятила воду, испаряя куски проволоки вместе с детским телом. Запахло жженым пластиком и жареным мясом. Они шли по трупам. Физически протаптывали мост из собственных разорванных товарищей, подрывая себя на минных заграждениях, чтобы расчистить фарватер для тяжелой брони. Запах сгоревшего тротила смешался с тошнотворным, сладковатым ароматом. Из тумана, прямо за спинами самоубийц, выползли пузатые черные бензовозы Пепла. На их крышах с тяжелым, промышленным гудением закрутились турбины вентиляторов. Жидкий концентрат «Пепельной росы» ударил под лопасти, превращаясь в густое, желтовато-белое облако, которое медленно поползло через реку. Газ накрыл окопы Макинтайра. Угольные фильтры армейских противогазов продержались ровно полторы минуты. Капрал Дженкинс сделал судорожный вдох, когда клапан его маски предательски пискнул. В горло хлынул приторный, химический вкус, похожий на просроченную карамель с привкусом меди. Спустя десять секунд реальность в траншеях треснула по швам. Дженкинс моргнул. Оглушительный грохот боя куда-то исчез. Пулемет в его руках вдруг показался невыносимо горячим, живым. Он посмотрел на свои руки — с них слезала кожа, обнажая пульсирующие черные вены. — Сними это... — прошептал ему прямо в ухо голос его мертвой жены. — Сними маску, Джимми. Здесь так легко дышать. Капрал завыл, сдирая с лица шлем и противогаз. Он вскочил в полный рост, глядя на реку. Там больше не было детей-камикадзе. На него, перелезая через бруствер, ползли огромные, безликие тени с выжженными глазами. Справа от него радист забился в грязь на дне окопа. Молодой парень вырывал себе ногти, пытаясь соскрести с лица невидимых пауков, его крик переходил в свинячий визг. Лейтенант в соседнем доте с абсолютно пустым, безумным лицом методично расстреливал своих же солдат из табельного пистолета, бормоча под нос детскую считалочку. Линия обороны не была сломлена тактически. Она просто сожрала сама себя. Дисциплина, выучка, страх перед трибуналом — всё это растворилось в химическом котле. В командном бункере, расположенном на холме, воняло застоявшимся потом и мочой. Генерал Макинтайр отполз в самый угол помещения, вжимаясь спиной в холодный бетон. Мониторы видеонаблюдения показывали трансляцию из Преисподней. Его армия, лучшая армия на континенте, резала себе глотки штык-ножами и обнималась с наступающими фанатиками Пепла, которые хладнокровно вспарывали им животы. Дверь бункера не пытались выломать. За ней было абсолютно тихо. Генерал обхватил голову дрожащими руками. Фильтр в его бункере был автономным, он не дышал газом. Но его разум просто не мог вместить тот уровень хтонического, иррационального пиздеца, который разворачивался на экранах. Системы, логики, правил — больше ничего не было. Дэймон Смит доказал математически, что человек — это просто мешок с химическими реакциями, который ломается от одной молекулы. Макинтайр достал из кобуры «Беретту». Его зубы выбивали мелкую дробь о край металлического ствола, когда он засунул его в рот, чувствуя вкус оружейной смазки. Он зажмурился, чтобы не видеть, как черные танки «Абрамс» с перечеркнутыми кругами на броне вкатываются на его берег. Раздался глухой, мокрый хлопок. Брызги мозгов и крови веером разлетелись по серым тактическим экранам. На западном берегу, стоя на броне командирского бронетранспортера, Архитектор медленно выдохнул облачко пара. Морозный ветер забрался под воротник его черной куртки, но Дэймон не чувствовал холода. Он вообще мало что чувствовал. Нейротоксичность «Росы», которой он дышал изо дня в день, постепенно превращала его нервную систему в выжженную пустыню. Его взгляд скользил по переправе. Ледяная вода Миссисипи была забита трупами. Около тысячи выпускников «Гаража» и двух тысяч фанатиков авангарда остались лежать в этой красной грязи. Три тысячи жизней, стертых в порошок за сорок минут. Для Дэймона они не были людьми. Это был просто расходный материал. Куски мяса, которые он швырнул в шестеренки Системы, чтобы те подавились. Долли материализовалась на броне рядом с ним. Она сидела, скрестив ноги, и лениво болтала босыми ступнями. Её кожа сегодня казалась почти прозрачной, а глаза — черными провалами, из которых сочилась густая, смолистая тьма. — Ты открыл им глаза, Дэйм, — прошелестел её голос прямо в его синапсах. Запах увядших лилий перебил вонь сгоревшего тротила. — Смотри, как они танцуют на том берегу. Дэймон медленно моргнул. Из носа вытекла тонкая, горячая струйка крови. Он машинально стер её тыльной стороной ладони, в перчатке, перемазанной грязью. Токсикоз брал свое, но его мозг всё еще работал с пугающей, математической ясностью. Он поднял рацию. Кнопка передачи щелкнула под пальцем. — Эбигейл, — голос Архитектора прозвучал сухо, скрежеща, как ржавый металл. — Оборона сломлена. Мостите переправу. Мы не идем на Вашингтон, мне сообщили, что Город мертв и без нашего вмешательства. Дэймон посмотрел на восток, туда, где за горизонтом, в горах Пенсильвании, скрывался бункер «Рэйвен Рок». — Мы идем за Митчеллом. Мы идем вколачивать гвозди в крышку их гроба.