Плавится лёд

Се Лянь чувствует себя абсолютно беззащитным: словно напоказ обнажённое тело холодят шёлковые красные простыни, волосы непослушным водопадом рассыпаются по бархату подушек, дыхание его где-то на грани слышимости — затаённое, и с расширившимися зрачками он со скрываемым интересом наблюдает за склонившимся над ним Хуа Чэном. Тонкие запястья Се Ляня стянуты крепким узлом Жое: белая ткань на белоснежной коже — едва различить границы; осторожно, но основательно привязаны к резному изголовью кровати — без какой-либо видимой возможности освободиться. Лёгкая волнительная дрожь пробегает по телу Се Ляня, и это не уходит от внимания Хуа Чэна — он невесомо проводит тыльной стороной ладони по мягкой щеке, и Се Лянь подставляется под касание: успокаивающее, словно неспетая колыбельная, музыкой в унисон звучащая в их сердцах. Хуа Чэн с разливающимся в груди теплом пристально всматривается в каждую черту родного лица, считывая, угадывая тончайшие оттенки эмоций ещё до того, как они в виде сочного румянца или прикрытых в трепете ресниц проявятся и начнут сменять друг друга, подобно калейдоскопу, за которым он никогда не устанет наблюдать, открывая новые — порой неожиданные — узоры. Во взгляде напротив он читает и ожидание, и предвкушение, и — главное, самое важное, без чего он даже пальцем не посмеет пошевелить, — абсолютное доверие. Эта невероятная, будоражащая палитра придаёт Хуа Чэну уверенности: он всё обязательно сделает так, чтобы довести своего возлюбленного до высшей точки удовольствия, граничащего с безумием. Им обоим несомненно будет хорошо. — Гэгэ удобно? — с заботливой ноткой в голосе и скорее по привычке спрашивает Хуа Чэн, проводя подушечками пальцев по связанным запястьям, прежде чем осознать всю нелепую наивность своего вопроса в данной обстановке. Тень неловкости пробегает между ними, превращаясь в немного нервный смех, а затем расцветает тёплой, искрящейся нежностью где-то в области сердца: всё правильно, как и должно быть. Так их первая — друг в друга — влюблённость порою сквозит нерешительностью, кажется чем-то хрупким, что легко подёрнется рябью от упавшей на гладь воды пылинки; и вместе с тем с каждым днём чувство, которому уже так мало места в груди, крепнет, стремительно растёт и решительно рвётся наружу, ищет выхода в наполненных счастьем взглядах, в переплетённых, связанных нитью судьбы пальцах, в тягучих, совсем не робких поцелуях, от которых кружит голову, и — кульминация — в горячечном, страстном единении тел. — Всё в порядке, Сань Лан, — его голос мягче первых распустившихся лепестков душистой вишни; свет в глазах Се Ляня лучится ярче апрельского солнца, греет, подобно урчащему на коленях довольному коту, и Хуа Чэн не позволяет себе сомневаться в услышанных словах: Се Лянь под ним в подтверждение своих слов полностью расслабляется. Дыхание всё ещё кажется тяжёлым, но понемногу выравнивается, пока Хуа Чэн удобнее устраивается на крепких бёдрах, каждой клеточкой кожи ощущая томительное напряжение между их телами, которое становится всё больше и полностью занимает мысли. В руках у демона оказывается заранее подготовленная пиала: в ней морозные кубики льда соприкасаются хрупкими гранями друг с другом, тихо звенят, перекатываясь в тесном пространстве. Се Лянь неотрывно следит за тем, как своими тонкими пальцами Хуа Чэн аккуратно подхватывает первую льдинку: она тает совсем медленно, оказываясь под влиянием демонического холода. Хуа Чэн открывает рот, где за рядом белоснежных зубов виднеется яркий язык, на который ложится прозрачный кубик. Хуа Чэн чуть играется с ним, перекатывает от щеки к щеке, а затем наклоняется прямо к краснеющему лицу Се Ляня, мягко соприкасаясь губами. Ощущение холодных губ уже давно привычно: не сосчитать, сколько раз князь демонов — само воплощение смерти — дарил тем не менее живительные поцелуи наследному принцу. Для кого-то такое могло показаться слишком опасным — Се Лянь же сам зачастую тянулся к тонкой полоске плотно сжатых губ, стремясь раскрыть их, согреть своей незатейливой лаской, и Хуа Чэн беспрекословно подавался навстречу, позволяя делать с собой всё что заблагорассудится. Теперь же его жадный язык настойчиво проталкивает льдинку в чужой рот настолько горячий и влажный, что легко можно сойти с ума, и та под страстным напором начинает таять, всё же успевая пройти путь от твёрдого нёба до жаркого сплетения языков, прежде чем растаять между ними. По всему телу Се Ляня стремительно пробегают мурашки, он прикрывает глаза и чувствует, как уже согревшаяся жидкость заставляет сделать глоток, от которого кадык выразительно поднимается и опускается. Не разрывая поцелуй, а наоборот углубляя его, Хуа Чэн вслепую тянется за следующей льдинкой, осторожно прикладывает её к нежной коже Се Ляня и ведёт вдоль линии нижней челюсти, ожидая реакцию. Се Лянь вполне предсказуемо слегка дёргается от холодящего прикосновения, с непривычки пытается отвести лицо, но Хуа Чэн властным поцелуем удерживает его на месте, продолжая вести лёд ниже. Чёткие грани кубика растворяются на тёплой коже, оставляя на ней мокрые разводы, тонкими струйками капли воды стекают ниже, дразня чувствительное тело. Се Лянь крепко жмурится, тихие вздохи теряются в поцелуе, который, к его сожалению, Хуа Чэн решает прервать. В чуть расфокусированном взгляде угадывается возмущение, поэтому демон спешит заверить: — Гэгэ не стоит так переживать. Только получать удовольствие. И на место, где секунду назад растаял лёд, ложится язык и медленно слизывает пресные капли, завершая движение ощутимым укусом возле ключиц. Следующая льдинка опускается прямо на место укуса, и пульсирующая боль сменяется обжигающей прохладой — яркий контраст вынуждает Се Ляня сдавленно выдохнуть и прикусить губу. Хуа Чэн ухмыляется, одной рукой поглаживает неровно вздымающуюся грудь, вырисовывая невидимые узоры, спускается к мягким бёдрам и подтягивает их ближе к себе, устраиваясь между широко разведённых ног. Другая рука ведёт льдинку ниже, затрагивает ареол соска: Се Лянь, не в силах справиться с переполняющими его ощущениями, в очередной раз вздрагивает и уже не может сдержать рвущийся наружу стон. Его тело открывает ему свои новые, спрятанные до этого где-то в глубинах желания; происходящее тяжело идёт в сравнение с чем-то, что он испытывал раньше. Ласковые прикосновения любимых рук пытаются добавить остроты и чего-то необычного в их отношения, которые и так обычными не назовёшь. И Се Лянь плавится, подобно трогающему его льду, когда Хуа Чэн чувственно обводит вокруг соска, а к другому увлечённо припадает губами, оттягивая, посасывая его. Рот у его Сань Лана на удивление кажется горячим, ласкает умело, и Се Ляню хочется запутаться рукой в тёмных волосах, прикоснуться пальцами к возлюбленным чертам лица, чтобы — тоже — дотронуться, но его запястья крепко стянуты лентой, которая сдерживает этот непроизвольный рывок. — Гэгэ так нетерпелив. А мы ведь ещё даже не разогрелись, — Хуа Чэн хитро щурится — и взгляд его жарче жерла вулкана, — отрывается от ласки, только чтобы сказать свои непристойные речи, а в следующий момент без колебаний берёт новую прозрачную льдинку в зубы и проводит ею от зацелованной груди до подтянутого живота. В уголках глаз Се Ляня непроизвольно выступают слёзы, влажные ресницы трепещут, а щёки краснеют так сильно, будто пролитая на бумагу киноварь. Изящные размеренные ласки не приносят полного и такого желанного удовлетворения, но даже от такой простой прелюдии мучительно наливается тяжестью низ живота, отчего терпение буквально трещит по швам, грозя вырваться наружу в виде непристойных звуков, нарушающих тишину комнаты. Подрагивающий, возбуждённый член требует к себе особенного внимания, но наследный принц может только изнывать и извиваться в чужих руках, требуя большего. — Сань Лан, пожалуйста, я… — слова обрываются на полувздохе, и скованный смущением Се Лянь отводит потемневшие глаза, не в силах озвучить свою постыдную просьбу. — Да, гэгэ, ты?.. — Хуа Чэн откровенно дразнится, слизывает капли воды, стекающие к ямке пупка, пальцами оглаживает плавные изгибы боков, округлости бёдер, пока Се Лянь под ним уже даже не стонет — хнычет, пытается развязать руки и скрещивает ноги на чужой стройной талии в попытке прижаться ближе. И князь демонов — почти — сдаётся, высвобождается из цепкого плена обхвативших его ног, чтобы мгновением позже оказаться в опасной близости от соблазнительно истекающего смазкой подрагивающего возбуждения. Он не спешит до него дотрагиваться — сперва поднимает взгляд на наследного принца: распалённого, несмотря на холодивший ранее его тело лёд, неспособного сейчас помочь себе, лишь бесстыже расставившего длинные ноги, языком тела выражая всё то, что он не осмеливается сказать вслух. Но ему и не нужно просить: Хуа Чэн и так уже всё знает, как знал и будет знать всегда, потому что никто в действительности не мог сравниться с ним в точном угадывании разной степени сокровенности желаний Се Ляня и их исполнения. — Гэгэ правда так сильно хочет?.. — Хуа Чэн тянет звуки в словах, как и время, прекрасно осознавая, какой сильной волной после долгого томления разольётся наслаждение по всему телу. В его пальцах появляется льдинка, с которой он начинает играться, перекатывая от фаланги к фаланге на манер игральных костей. Всё внимание Се Ляня теперь приковано к узловатым пальцам, завороженный, он даже не сразу осознаёт того, что может произойти дальше, и требуется какая-то доля решимости, чтобы слабо кивнуть на немое предложение — и сразу в ожидании зажмурить глаза. Он сам на это изначально согласился — как соглашался на все инициативы своего возлюбленного, — поэтому не мог отступить и сейчас. Стон от ледяного прикосновения больше похож на вскрик: яркий и почти оглушающий, как и созданный контраст между горячей плотью и льдом. Се Лянь вновь неконтролируемо дёргается, заходится в тяжёлом дыхании; мысли выбивает из головы — остаётся только острое ощущение скользящего вдоль ствола кубика льда. Чтобы ненароком не сбить всё возбуждение, Хуа Чэн, не останавливая движение льдинки, накрывает губами влажную головку и слышит новый стон — он звучит иначе и полнится чем-то томным, смешанным с наслаждением, что трогает чувства ненасытного демона, заставляет всё внутри него гореть от одного только этого звука — но внешне оставаться абсолютно спокойным и собранным, уверенно вести языком вниз, догоняя стекающие капли воды, в которые уже успел превратиться лёд. Руки Се Ляня вновь дёргаются, бёдра сами толкаются вверх — навстречу долгожданным касаниям, и Хуа Чэн глотает его так глубоко, как только может. Подушечками пальцев, помогая, он проводит по взбухшим дорожкам вен, пока его рот то опускается до самого основания, то задерживается у самого кончика, вместе со смачным поцелуем слизывая белёсую жидкость. Се Лянь выгибается в пояснице, скользит лопатками по взмокшим простыням, пальцы ног подгибаются в удовольствии, а сведённые в изящном изгибе к переносице брови и скопившиеся в уголках глаз слёзы свидетельствуют о том, в каком изнеможении он находится и как близок к вожделенному концу. Хуа Чэн двигается интенсивнее, прикрывает глаз, стараясь не выдавать трепет своих ресниц и взыгравшую в помутнённом взгляде страсть. Его прежде откинутые назад длинные чёрные волосы теперь в беспорядке щекочут нежную кожу внутренней стороны бёдер Се Ляня, отчего ему хочется развести ноги шире. Когда Се Ляня глотают так, когда каждое движение вдоль его пульсирующего ствола отдаётся стремительно расходящимся удовольствием по всему телу, когда ритм такой рваный и быстрый, что он способен только стонать и подаваться бёдрами так, чтобы как можно ближе, жарче, желаннее, то иного выбора не остаётся, кроме как, выкрикивая на высоких нотах имя до дрожи любимого человека, достигнуть вершин блаженства, обильно кончая в жадно вбирающий его рот. Хуа Чэн на мгновение замирает, сводит трение языка о горячую плоть до минимума, даря последнюю искомую ласку, чтобы затем проглотить всё — без остатка, — под тихие сбивчивые извинения своего гэгэ, который, о звёзды, в который раз не смог сдержать себя. Демон облизывается довольно, встречаясь взглядом с любовью всей своей жизни и смерти: — Гэгэ не стоит извиняться за то, что только мне позволено испробовать его. Се Лянь краснеет ещё пуще, но не может никуда спрятать своё пылающее лицо, только беспомощно выдать: — Сань Лан… — Надеюсь, гэгэ не думает, что на этом мы закончим, — Хуа Чэн ухмыляется: себе, своим мыслям, тому, что ещё предстоит опробовать и претворить в жизнь, после чего одним ловким движением переворачивает Се Ляня со спины на живот. — Я всё ещё желаю заполучить мне положенное. Се Лянь локтями упирается в подушку, наконец-то получая возможность спрятать в сгибе руки своё смущённое лицо, потому что пока доподлинно неизвестно, какими ещё способами его сегодня будут ублажать. Князь демонов любуется открывшимся видом: этим плавным изгибом лопаток, этим стройным протянувшимся рядом позвонков, этими двумя обворожительными ямочками прямо над округлостью ягодиц. На последних взгляд задерживается дольше, словно видит впервые, любуется формами — каждая линия этого стройного, но крепкого тела вызывает в нём неописуемый восторг, который практически ни с чем невозможно сравнить среди всех трёх миров. И сейчас своими пальцами он касается этого буквально божественного тела, которое жаждет его не меньше, чем он — его, такое покорно-послушное, с редкой россыпью родинок на белоснежной коже, которые Хуа Чэн поцелуями выучил уже наизусть. Он подхватывает новую льдинку и с нетерпением проводит ею вдоль позвоночника, наслаждаясь раздавшимся глухим стоном. По спине словно проходит разряд; холодные капли стекают к бокам, и Се Лянь чувствует каждую из них так отчётливо ярко, что может нарисовать их маршрут даже с закрытыми глазами. Хуа Чэн оказывается совсем близко, почти накрывает своим телом, нависая сверху, и Се Лянь замечает, как что-то твёрдое и горячее прижимается прямо к его ягодицам, легонько трётся о них, но не предпринимает ничего более решительного. Князь демонов пальцами ловит чужой подбородок, вынуждая показать лицо, любовно убирает прилипшие от пота к вискам пряди волос. Се Лянь сдавленно шепчет «Сань Лан» — едва слышно, — но таким страждущим тоном, что на мгновение Хуа Чэна будто пронзает виноватой стрелой. Только он всё равно беззастенчиво хочет распалить наследного принца больше, заставить стонать его громче, извиваться от его касаний сильнее, желать его телом, душой, хотя, казалось бы, заставить изнывать сильнее уже невозможно. Распухших губ Се Ляня касается хрустальная льдинка, и он послушно раскрывает рот шире, принимая холодный кубик и вместе с ним не менее холодные изящные пальцы, с упоением облизывая и посасывая их с тихими короткими всхлипами. Хуа Чэн всё ещё медленно продолжает тереться меж бёдер, зубами прикусывает нежную мочку уха, пока его пальцы толкаются вперёд и назад внутри жаркого рта в такт движениям собственного тела по коже другого. Поцелуи спускаются ниже, превращаясь в укусы, покрывающие шею грубыми красными разводами, по которым позже можно будет невесомо проводить кончиками пальцев будто бы в качестве извинений, но тем не менее не скрывая самодовольства и некоторой гордости от содеянного. Жгучее, невыносимое нетерпение охватывает и демона-искусителя, и искушённого небожителя, и пальцы Хуа Чэна под томное причмокивание покидают чужой рот, вытягивая за собой ниточку вязкой слюны. Быстрыми укусами он спускается от переката плеч к лопаткам, от прогнувшейся поясницы и дальше к бёдрам, проводит языком по нежной коже, двигаясь уже вверх к заветной точке. Се Лянь сгорает изнутри, чувствует пульсацию собственной кипящей крови, торопливо двигая навстречу бёдрами вверх. Хуа Чэн — наконец-то — сдаётся, влажным от слюны пальцем касается напряжённого прохода, оглаживая его по кругу. Дыхание Се Ляня замирает, а руки со связанными запястьями мучительно немеют, теряя чувствительность. Хуа Чэн своим низким, переходящим в хрип голосом просит ещё немного подождать, хотя невыразимое желание проникнуть прямо так, безо всякой подготовки, достигает своего пика. Его внушительный орган с набухшими венами стоит крепко, сочась смазкой, но демон до последнего сдерживается, не в силах после сыскать себе прощения, если доставит своему божеству дискомфорт. Палец мягко толкается внутрь, массируя стеночки, пока свободная рука снова подхватывает кубик льда и ведёт им вдоль подтянутых ягодиц. Се Лянь в одно мгновение весь поджимается, ощущая пробегающую мелкими разрядами по телу дрожь, тонко всхлипывает и с силой прикусывает уже растерзанную губу. Он чувствует себя совершенно беспомощным, способным полагаться сейчас в своём удовлетворении исключительно на чужую волю, вымаливая для себя пощады. Но Хуа Чэн, к его удивлению, вынимает единственный палец, и разочарованный стон наследного принца не заставляет себя долго ждать. — Гэгэ, потерпи ещё немного, — говорит демон скорее себе, чем Се Ляню. Он глухо рычит, до крови прокусывает собственные губы, но не намеревается отступать от задуманного до самого конца. Очередной кубик льда, слабо переливаясь гранями на приглушённом свету, совершает путь длиной в бесконечность от пиалы до тёплой кожи, чтобы быстрым движением скользнуть по обворожительной ложбинке, а затем дальше меж ягодиц, касаясь самого разгорячённого места, обвести пару раз мелкими кругами и чуть протолкнуть, прежде чем дать льду растаять, превращаясь в необходимую сейчас влагу. Се Лянь уже не чувствует холода — лишь ищущий выхода жар, и новый низкий стон, идущий откуда-то из самой груди, срывает все прежде сдерживаемые тормоза Хуа Чэна, вынуждая чуть ли не лопаться капилляры в глазу. Он, сохраняя последние капли терпения, проникает сначала одним пальцем, за которым сразу следует второй, раздвигает их внутри, растягивая упругие стеночки. Ещё движение — и он дотрагивается до точки, от которой по телу Се Ляня пробегает сладостная дрожь. С его губ беспрестанно срывается «Сань Лань, Сань Лан, Сань Лан»: звонко и громко, тихо и сдавлено, так, что слова тонут в шёлке подушек, и хочется слышать их ещё и ещё, словно звуков прекраснее во всех трёх мирах не найти. Пальцы, словно нехотя, покидают ослабевшее тело; поддерживая одной рукой наследного принца за плавный изгиб талии, он вынуждает его приподняться, опираясь на колени. Свободной рукой князь демонов направляет себя: головка входит почти без сопротивления, и Хуа Чэн делает первый несильный толчок, стараясь не кончить сразу же от того, насколько внутри его гэгэ восхитительно узко даже после предварительных ласк. Он двигает бёдрами вперёд и назад, с медленного ритма переходя на всё более быстрый, рваными толчками проникает до самого основания, полностью отдаваясь своему удовольствию. Про Се Ляня он тоже ни на секунду не смеет забыть: проводит сначала подушечками пальцев по напряжённому животу, после дразнящим движением опускаясь ниже и захватывая в кольцо ладони изнывающий член. Всё происходящее смешивается в единый водоворот непередаваемых чувств и эмоций: непрекращающиеся стоны, всхлипы и вскрики, влажные шлепки кожи о кожу, слабеющие колени, краснеющие следы пальцев на бёдрах — безудержная страсть в самом ярком её проявлении. Минуты удовольствия, которые не хочется прекращать, вязко тянутся, и Хуа Чэн уже не помнит, как оставлял красочные засосы на белоснежной спине, как в какой-то момент отвязал занемевшие руки от изголовья кровати, и длинная лента, ластясь, переползла к нему на запястье, как он жадно переплёл языки в сладостном поцелуе, как уже закидывал чужое колено себе на плечо, полностью меняя их позу и угол проникновения, и от этого становилось не менее хорошо, а даже лучше. Се Лянь, уже не успевая уследить за всеми перемещениями любящих рук по своему телу, может только полностью принимать, беспрекословно подставляясь под прикосновения, срывать голосовые связки от стонов, цепляться пальцами в ткань подушек и простыни, в то время как Хуа Чэн совсем не собирается его щадить, и движения его — ненасытного — становятся всё быстрее и резче. Се Лянь, крепко зажмурившись, со стекающими по щекам слезами, не выдерживает первым: когда ладонь князя демонов в очередной раз смачно проводит, сжимая, по его стволу от самого основания и задерживается на головке, большим пальцем оглаживая её, когда под коленом острые зубы заставляют расцвести новый засос, когда мысли судорожно путаются в голове, не оставляя места ничему, кроме такого естественного желания кончить прямо сейчас, тогда он, теряя последние остатки самообладания, обильно изливается в чужую ладонь, пачкая свой живот. Сердце бешено колотится, готовое вот-вот вырваться из груди, дышать становится практически нечем, но по телу расползается такое блаженство, что Се Лянь всё никак не может прийти в себя. Хуа Чэн смотрит и не может оторвать взгляд от расслабленно распластавшегося под ним наследного принца, осознавая, что это он привёл его в такое состояние. От одного только вида такой невинной беззащитности, открытости, алеющих щёк, трепещущих ресниц и едва приоткрытых губ он готов уже незамедлительно кончить, и через несколько новых, рваных толчков он изливается следом, едва успевая покинуть ослабшее тело. В это мгновение демон радуется, что ему не нужно переводить дыхание, но он всё равно даёт себе время на то, чтобы прочувствовать этот миг, ощутить эту лёгкость, разделяя момент близости. — Гэгэ был просто превосходен, — проговаривает Хуа Чэн с растущей на губах улыбкой, уже заботливо и мягко обтирая влажной тряпицей тело Се Ляня. Щёки того начинают снова пылать: он польщён и одновременно смущён похвалой, и проходит какое-то время, прежде чем он может сказать, пряча своё лицо в ладонях и отворачиваясь: — Это Сань… Сань Лан был превосходен. Хуа Чэн лишь тихо, счастливо смеётся — сам гэгэ его похвалил, — смыкая объятия на талии и покрывая мелкими поцелуями белоснежное плечо, пока Се Лянь постепенно проваливается в спокойный, безо всяких тревог, сон.