Шелк и Бархат

Золотые волосы Роберта блестят на солнце, пока они босиком бродят по приветливым улицам Сантьяго. Это была именно его идея, но Джимми согласился, преодолевая свое отвращение к перелетам. Кажется их впередиидущая слава еще не успела добраться сюда, потому что их не узнают на улице, никто не досаждает просьбами дать автограф, только смуглые девушки, красивые как дикие розы, улыбаются и флиртуют почти откровенно, но Джимми здесь с Робертом. На торговой площади шумно. Роберт тащит его в толпу. На площади установлены огромные ведра, играет музыка и девушки, запевая, танцуют в кадках с виноградом. Темный сок брызжет им на яркие юбки и высыхает на оцелованных солнцем сильных голенях. Кисловато-сладкий запах щекочет ноздри, дразнится - не хочешь ли присоединиться? Роберт хитро улыбается. — Хочешь тоже так? — С ума сошел? Я в белом. Но Роберт не слушает, поднимает Джимми на руки и ставит в кадку, Джимми испуганно цепляется за него, озираясь вокруг. — С ума сошел? — Да расслабься, всем без разницы. — Когда мы вернемся в Англию, купишь мне новый костюм. Роберт улыбается. Ягоды под ступнями слегка влажные и приятно прохладные, Джимми зарывается в их мякоть пальцами. Раздавленные, они сочатся соком. Штанины его белых брюк намокают, окрашиваются в аристократический багряный, но Джимми больше нет до этого дела, не тогда, когда Роберт смотрит на его таким взглядом. На обратном пути он пытается отмыть ноги в каком-то фонтане, но это не помогает. Джимми только беспомощно прислоняется к каменному бортику. — Это все ты виноват. — Джимми, ты знаешь, какой ты красивый сейчас? — говорит Роберт, и Джимми не может сердиться на него. Но в целях профилактики все же затаскивает Роберта в фонтан и забрызгивает застоявшейся водой с ног до головы, на что Роберт лишь добродушно смеется. Администратор отеля смотрит на них, как на сумасшедших, очевидно не веря, что такое могут творить взрослые люди. Уже стоя в лифте, Роберт украдкой показывает язык, Джимми за него стыдно, потому что им еще здесь жить до конца недели. Испачканный костюм приходится выкинуть, но никому не жаль.