Глава1. Ожившие куклы
13 марта 2022 г., 19:09
«Давным-давно, существовала земля, где жили монстры и люди.»
Голая земля с едва заметными проталинами затхлой жёлтой травы. Ни птиц, ни зверей в округе за многие километры. Лишь величественное дерево, чья красота и сила манила жителей из другого края их маленького мира.
«Были монстры и люди с хорошими намерениями к друг другу, которые в уважении и согласии работали над обществом.»
Слышался вой, прерывались крики. Это люди и монстры дрались за клоки карты, в которой единственной точкой указано местонахождение одного поистине редкого и желанного сокровища. Истинной силы, что хранилась в небольших плодах. Звук металла и лязг, трещащий звук сломанных костей. Брызги бурой крови заполняли ранее пустое, песчаное пространство. Пыль вздымалась в воздух, запах крови кислым душком наполнял округу.
«Дабы контролировать баланс душ существ, населявших землю, гигантское Древо эмоций выросло из самых недр земли, корнями переплетаясь с самим мирозданием. В величественной кроне, среди изумрудных листьев, спеют золотисто-желтые и черные плоды. Золотые плоды были полны добрых чувств, они хранили в себе все надежды и мечты населяющих бедные деревушки жителей, а черные — совершенно противоположные, способные даровать муки и нести разрушение. Древо было под вечной охраной могущественной колдуньи, великой хранительницы, что не позволяла людям с нечистыми намерениями касаться яблок. Никто не мог злоупотреблять ни одной из частей эмоций, могущественной энергией, и потому в мире царила гармония».
Единственное дерево осталось целым посреди кишащей кругом бойни. Когда наконец, после долгих лет поисков среди бескрайних пустынь оно было найдено — началась жестокая война. Безумие охватило разум жителей, что прибыли из дальних земель дабы украсть как можно больше плодов. Золотых — для себя и только себя, и чёрных, дабы сгнили чужие сердца и недруги погибли в великих муках вечной зависти от чужого счастья. Зелёный оазис среди песков, в которых с трудом могли воду добыть, манил своими богатствами.
За хаосом наблюдала Хранительница Древа — Ним. Её белые, сияющие пустотой глаза бесстрастно смотрели на представшую картину, клубы испускаемой от охраняемого дерева энергии под её взглядом оплетали души каждого, кто посмел прийти к ней, пронизывая ауры. Души людей и монстров поддавались её влиянию. В некие сердца внедряла сомнения и безумие, в другие же сильным потоком вливала надежду, что перерастала в решимость и жажду получить всё. Наклонив голову, она наблюдала.
Будь у нее хоть кроха души, она бы смеялась от того, насколько же представшие смертные глупы. Желая вечного счастья и равенства, хотят вознести себя над другими, дабы соперники были несчастны. Алчность, высокомерие, нахальство — как же ей это наскучило. Из года в год уже который век не могут они понять, что не им решать, когда чужое счастье получать.
Последний взмах клинка, и воин, итак едва стоящий на ногах, упал на колени, держась за длинную полосу на шее, будто пытаясь склеить кожу, залатать страшное ранение. Но не сумел, дрожащие пальцы на землю опустив, в последние мгновения жизни посмотрев на Хранительницу с презрением и ненавистью, будто она начала всё это, пока взор не заволокла тьма.
И вновь остались лишь мёртвые тела от кровавой бойни. Алые потоки собирались в лужу, гонимые травой, покуда корни, извиваясь змеями, не выскользнули из-под земли. Перемешивая их в кашу с песком, утягивали комья живительной влаги вниз. Тела были собраны ими же в яму в ожидании разложения с последующим превращением в удобрение, куда более долгую пищу.
Хранительница, едва касаясь ладонью ствола Древа, молча наблюдала за подпиткой, бесстрастно и пусто. Возможно, монстры и люди не стали бы так часто сюда приходить, узнай они, что происходит с телами пытавшихся украсть запретное?
Растения могут питаться кровью. В ней также есть кислород, она очень богата витаминами, и является хорошей заменой воды. Единственная проблема для схожих подпиток — мухи, коих манит кровь… Чёрной всепожирающей тучей они бы окружили растение, иссушая его, забирая необходимую влагу. Но этому Древу бояться нечего. Мух, птиц, травы — вокруг почти и не было. Оттого становилось порой забавно и любопытно — как же жители, добавленные для чего-то создателем их мира, выживают в бесконечной пустыне в этой вселенной? Хранительница была могущественной, она управляла миром и могла бы по одному только маху руки вытащить из коней код соседней вселенной и облагородить их земли, наполнить их водой и растениями, обратив пустыню в лес или прекрасные джунгли. Но не видела в этом надобности. Единственное, что должно быть здесь — это древо и она, так для чего продлевать жизнь тем, кто препятствовал её воле?
Древо было очень важно. Не только для этого мира, нет. Оно могло переплетаться с другими вселенными, врастая корнями во всю Мультивселенную, в её код, делясь эмоциями со всеми живыми монстрами и людьми, распределяя их, удерживая баланс между негативом и позитивом. Для этого оно и было создано. Дерево существовало только благодаря необходимости наполнить души эмоциями и воспоминаниям, получая излишки в пищу. Однако же не брезгуя использовать для подпитки и тела тех, кто рискнул забрать нечто столь ценное.
Поэтому Хранительница и была, насколько возможно бездушному существу, зла на живущих на землях существ. Эгоистичные создания желали заполучить всё себе, возможно, погубив целые тысячи других миров ради пары дней концентрированного, но навязанного счастья или негатива. И потому отдать яблоки она не могла. Отдашь им лишь один плод — и тут же запросят ещё. После будут пытаться напасть, ослабить, получить контроль над всеми живущими монстрами. Потому убийство, беспощадное и радикальное, было единственным выходом. Они бы не отступили. Продолжили нападать, пока не упадёт последний житель. Кто же виновен в том, что они сами столь рьяно к ней шли?
Но дева была всё же благодарна древу и Создателю за то, что была бездушной. Ибо если бы хоть на миг ощутила укол совести — сломалась бы её нерушимая воля не позволять забирать плоды. Кровь уже давно впиталась в каждый миллиметр её лиственно-зелёной кожи, под ногами был слой из праха и гнили мертвецов, пусть и чуть зарытых, ибо корни использовали их для подпитки. Она бы ощутила себя чудовищем. Так её звали приходящие, обвиняя в чужих смертях, и лишь становились очередными бесчисленными цифрами её несуществующей кармы, не принося какую-либо эмоцию в пустого бездушного духа.
Но как бы не была Ним уверенна в глупости жителей, всё же их наглость и своеволие вела их вперёд. Они скреплялись в сообщества, селились всё ближе для манёвра отступления, создавали ловушки и новые оружия, даже пытались подкупить её дорогими безделушками и заполучить искомое обманным доверием, но всегда они терпели поражение. Хранительница уже выставила кости пришедших ранее за чужим сокровищем на обозрение у края холма, предупреждая, и даже оставляла живых, раненых, с посланиями о приказе прекратить бесполезную войну. Даже спустя многие столетия всё же пошла на уступки и чуть облагородила половину вселенной, создав высокую траву и мелкие растения, сумев сделать так, чтобы воду можно было добыть легче, пустив голубую реку вдоль всей земли, наполнив её рыбой. Но от этого лишь больше жителей набежало к холму.
Обломки длинных костей в ограде штыками торчали из земли, походя на пасть жуткого чудища на пути к древу, угрожая и предупреждая. Но всё равно многие покупались на её слабый и хрупкий внешний вид лесной девы с тонкими чертами и нежной кожей, наступая, за что жестоко платили своими жизнями. Нет бы довольствоваться тем, что они хоть что-то чувствуют, да жить себе в деревушках, будучи в состоянии ощущать всё. Но нет. Им будто была не в радость та огромная колоритная палитра эмоций. Все желали ощущать только две чёткие эмоции, позволяя им охватывать разум, позволяя управлять ими, и желали обладать ими, как личным сокровищем. Использовать для себя и противо других лишь по личному усмотрению. Отвратно, что именно этим существам не досталось бездушие… Они умоляли её сделать уступки, ссылаясь при отказах на её — Хранительницы! — жадность, сами же не желая отпускать хватку желаний ни на один ньютон.
Однако же среди почти бездумно нападающих были и те, с кем она должна была быть настороже. Изобретательными, сильными, и по-звериному яростными.
В очередной из вечных дней к ней сильной поступью вышел человек, облачённый в простые одеяния. В накинутом на плечи жёлтом плаще, в фиалковой рубахе, и, что смешно было, с всего лишь мечом в руках. Давно уже люди не решались ходить к ней, дабы сразиться в ближней бою. Но так было куда легче и быстрее расправиться.
Корни под ногами Хранительницы приготовились, ощутимо для неё под почвой передвигаясь, давая человеку подойти на то расстояние, где он, споткнувшись, пробьёт тело своим же мечом, наконец дав чуть подсохшим корням влагу. Для этого нужно лишь глазами с ним встретиться, посмотреть на его ауру, определив, чего в нём больше. Если позитива — тот тут же воин станет навеселе, куда уязвимее и увереннее, бросившись ей в ноги, забыв о том, ради чего он сюда пришёл, сломленный её великодушием и нежной улыбкой. Если же негатива — сомкнёт на рукоятке меча ладонь, осознав, что всё напрасно, и вспорет себе кожу на шее или животе. Излишки чистых эмоции всегда сводят с ума.
Но от него не ощутилось нечто иное, чистое, но не принадлежащее по эмоциям хранительнице. Решимость, алая и яркая как необузданное пламя, горела в груди человека. Решимость отомстить, решимость получить сокровище, решимость присвоить себе, каков глупец, целое Древо, не смогла быть разбавлена.
И подобное замешательство, попытка, слабая, осознать и распределить эмоции, стала для неё роковой.
Впервые воин кинул меч, а не нанёс, как все, колкий удар. Впервые зелёная кожа прорвалась раньше, чем пришедший издал последний хрип от пронзившего грудь корня. И впервые Ним за все свои годы существования осознала, что и сама не является бессмертной.
Зелёное тело, облачённое в причудливо и обманчиво безобидное нежно-розовое платье цвета утренней зари, было разорвано. Страшное ранение пробило её зелёный, как лист пиона, бок. Алая кровь бежала из тела хранительницы, стремительно убивая, заставляя бессильно осесть на землю.
По её воле, последнему приказу, Древо тут же вытащило на свет код второй, главной родившейся вселенной, что был крепким и надёжным. По её хриплому вздоху были выпущены два сгустка энергии с разных чаш весов ауры, что обогнули крону, спускаясь в ладони. Тело воина разорвалось, разделяя душу на два осколка, выпуская эмоции для новых физических оболочек. По последнему выдоху все, кто жил рядом в деревушке, тут же упали замертво, отдавая преобразовывающимся двум хранителям необходимый позитив и негатив извне, вливая огни жизни в новые тела.
Уже по воле древа уже сама Ним была подхвачена ветвями, что бережно подняли её тело, поднося к коре. Погибающий дух был утянут внутрь коры. Дерево трещало, кора впиталась в каждый участок хранительницы, затягивая как можно глубже, перемешивая разумы. Зелёная кожа, потерявшая потусторонний блеск, сменилась чешуйчатой корой, а зелёная причёска стала новой кроной, листья оьратив едва не в шёлк. Белые глаза навек закрылись, отдаваясь воле Древу, оставив в колыбели из корней двух только родившихся скелетов. Крошечных детей, ещё не открывших глаза, но уже с предрешёнными на века вперёд судьбами.
Этот мир встретил новых хранителей. Скелетов Найта
Санса и Дрима.
***
Потянулись годы. Древо, заботясь о быстро растущих детях, оберегало в кроне ещё пока не обученных своим силам хранителей. Подпитывало их пустые грудные клетки энергией, быстро определив для какой энергии какой сосуд, даже дало им имя, заботясь в силу своих возможностей. Оно развлекало шелестом листьев малюток, убаюкивая в объятьях гнезда из листьев, и внимательно следило, чтобы никто из жителей не ожил раньше времени, покуда скелеты не будут готовы. Когда пришло время, хранители были уже почти взрослыми особями своего вида — древо сумело создать из кода оружие для каждого брата, что ей пришлось по нраву, и впервые спустило с веток спустя десятилетие, даровав сгусткам, принявшими оболочки, приказ следовать новому долгу. Сгусток светлой энергии, что получил имя Дрим, должен был охранять половину древа с позитивными плодами. Подпитываясь время от времени от него энергией, он неустанно должен был бдить, не сходя с места оставшуюся вечность, не подпуская никого к плодам. Его оружием стали лук из крепкого дерева и серебряные стрелы, что всегда достигали цели. Его одежда была будто соткана из солнца и нежного утреннего неба. Тончайшей работы ткань его одежды была будто продолжением его тела, не мешая в бою и мельчайшим редким передвижениям. Его диадема из чистого, яркого обработанного золота сияла на солнце, соединяясь у лба в виде двух капель. Он мог видеть ауру монстров, как и его мать. Его брат же был его противоположностью как и в предназначении, так и в одежде. Он обязан был охранять половину дерева с негативными плодами, неустанно бдя и не смея сходить с места даже под угрозой собственной жизни. Его одежда напоминала ночное и тёмное вечернее небо — фиалковая рубаха с золотым поясом, копия пояса близнеца, и черные штаны из тонкой ткани, что позволяли совершать высокие прыжки для больших ударов. Диадема пусть и была из золота, не была обработана до блеска, нарочно, дабы матовая поверхность концентрировала тускловатый, соответствующий тьме, цвет. Оружием был посох из бирюзы с острым наконечником в виде тонкого месяца, коим он управлял со всей ловкостью и холодным расчётом. У него в коде было прописано знание ведения боя, как и у Дрима, и он мог видеть даже мельчайшую кроху зла в чужих душах, зная все слабые места противников. Братья, спустившиеся на землю, изумрудную траву, никогда не общались. Сидели строго в усаженных корнями местах, и лишь время от времени вставали, когда того требовал долг. Жители деревни сменились, пришедшие издалека монстры и люди заняли чужие дома, селясь ближе к холму, и всё так же пытались силой и лукавством получить плоды от девы, что по сказаниям была слаба на вид и добра. Но их так же всегда ждал сюрприз. Два невероятно прекрасных, чарующих своей элегантностью и статью скелета сидели в корнях древа будто в заботливой колыбели из корней, что оплетали их за плечи. Нежные одежды их вились на ветру, и, казалось, сама ночь и день породила их, столь прекрасных и хрупких. Золотые как солнце глаза сияли теплом и добротой, веля довериться, подойти ближе. Фиалковые же горели лукавством, притягивая к себе одним лишь брошенным вызовом осмелиться приблизиться. Пришедшие жители порой бросались им в ноги, или же тянули к ним алчно руки, сломленные их красотой. Последнее, что запоминало их угасающее сознание, это как один из братьев натягивал тетиву, или же другой позволял подойти ближе, смиряя их, покорных от чужой таинственности, взглядом, а после плавно замахивался серебряным месяцем. Издали завидев сельчан, братья вставали, определяя взглядами и силами, кто кому достанется. Если они желали помучить жителей, развлечься — внедряли слишком много негатива или позитива в итак переполненными схожими чувствами души. От безмерного счастья монстры и люди становились маниакальными, а сердца поражённых негативом черствели и они едва ли не вырывали их от ненависти. Если же набеги совершались слишком часто, они убивали их сразу, не тратя времени на поражение энергией. Выпрямляя спину, Дрим вставал боком, поднимая лук, натягивая тугую тетиву лишь кончиками пальцев, что защищались от этого перчатками, дабы не поранились ещё не огрубевшие кости, натягивая её до скулы, напоследок смиряя тёплым немигающим взглядом солнца, и пронизывая насквозь, не медля ни секунды, пока сила не ослабла, наблюдая, как тела падают на землю, со временем обращаясь в окоченевший труп. Найт же ждал, едва не зовя распростёртыми объятиями тьмы, сияя фиалковыми чароитами, покуда к нему не подходили чуть ближе, и бил наотмашь, в слабый висок, тяжёлым каменным посохом, не давая опомниться, или перерезая горло острой вершиной луны, созданной по подобию серпа. Так прошло столетие. Бездушные куклы, сосуды, хранители выполняли свою роль. Соблюдали тишину, однако постепенно, по завету матери, разбавляя её приветствиями и кивками, сохраняя вежливость. Они могли произнести имена друг друга, дабы не забыть своё, и сидели с открытыми глазами, слушая шёпот их матери, что обучала их, внося в их коды мельчайшие поправки, будто каменные статуи. Древо обучало их говорить, передавало по коду умение читать, объясняло всё, что теперь видела в иных мирах и считала необходимым в этом. Сплела корни в виде колыбель, на которых можно было лежать, иногда заставляла сходить с места, дабы магия в костях не застыла, и они сумели бы подняться для боя. Старалась, как могла, выполнить необходимый минимум как для матери, что пеклась о выполнении важной цели существования своих творений. Но со временем добавлять знаний нужно было всё меньше, и древо стало надолго затихать, лишь подталкивая их корнями, когда им нужно было сделать пару шагов, и застывало. Пусть эти недели, месяцы, годы молчания были ничем в их бессмертной вечности, однако, без постоянного контроля и внимания даже бездушные могли позволить себе вспомнить то, чему их обучали, анализируя новые данные. Прошло всего лишь три года с молчания древа. Оказалось, что даже такого перерыва хватило братьям, чтобы совершить то, что навсегда изменило их, продвинув историю этого мира. То, что стало первым шагом к неповиновению идеальных кукол.***
Хруст. Впервые за эту неделю послышался звук с той стороны древа. Хруст. Быть может, Дрим решил размяться. Вероятно, опять что-то попало в его кости. Шаг. Найт моментально встал, приготовив жезл, бездумно уставившись в сторону звука, прильнув спиной к древу. — Найт — голос чуть хриплый от долгого молчания — Найт, я устал от этого. Впервые настолько длинное предложение прозвучало от его брата. Сделав шаг, тёмный близнец едва отодвинулся от ствола Древа, обернувшись, покуда не увидел обладателя голоса, однако же не перейдя на его сторону, смиряя бесчувственным взглядом. — Что ты хочешь сказать этим, брат? — его голос всегда был чуть строгим, даже когда он не вкладывал и крупицу чувств. Скопированное матерью откуда-то предложение звучало именно так. — Я устал находиться здесь. Мы давно не слышали мать, мы не говорим годами. Ты же тоже ощущаешь это. Когда мы смотрим на души сельчан, можем ощутить на миг эмоции. Это самое прекрасное мгновение, и я хочу, чтобы оно продлилось. Я устал ощущать пустоту — тихий голос, чуть хриплый от долгого молчания, но всегда очаровывающий жителей, казался слишком необыкновенно-быстрым. — Ты не можешь уставать, если ты не чувствуешь — констатировал холодно Найт, но вдруг его неожиданно схватили за руку. Первое их прикосновение друг к другу. Непривычно ощущать, как твою руку что-то держит. Он мгновенно выдернул её из чужой хватки, видя, как на руке близнеца прошёлся чёрный ожог, игнорируя свою боль от чужой хватки. Ладонь младшего скелета, вдруг нарушение дозволенных древом границ, была бы мгновенно обуглена дотла, задержись хранитель ещё хоть на одно мгновение. — Но пустоту ощутить можно и без этого. Я хочу сделать так, чтобы мы были настоящими монстрами. Чтобы мы могли чувствовать это тепло в груди вечность, чтобы мы могли… — Стать подобно жителям? — его безэмоциональное лицо впервые нахмурилось — они алчны, они отвратительны, они лживы. Ты никогда не ощущал эту горечь их эмоций. — А ты никогда не ощущал сладкий вкус их надежды и их мечт. Прошу, без тебя я не решусь переступить запрет — упрашивал, по всему вероятию, услышав подобное от Древа, излишне иначе он заговорил. — Нет, Дрим. Мы обязаны следовать её наказу, а это значит не переступать запрет. Для нас важен лишь долг — фалковые глаза смотрели в глаза напротив. — И мы обязаны сидеть тут до конца жизни, исполняя… — Да, обязаны — вновь остудил его Найт, пусть уже только повторяя слова матери, позволяя и себе задуматься на мгновение — мы единственные, кто сможет защитить древо. Да и только так у нас будет всегда подпитка от него. Ты готов терпеть голод и холод? — А ты хочешь вечность проводить на земле среди мха и ощущать что-то лишь на мгновенье? — Дрим — он покачал головой, и ощутил неприятное ощущение песка в заболевшем после длительного молчания горле, но решил договорить — от этого древа, от нас, зависят жизни миллиарды других смертных и бессмертных. Я тоже рад этим крупицам эмоций, и я тоже хотел бы хоть разок прочесть то, что я хочу, сам, не по её словам, но так нельзя. — Я тоже хочу жить! Мы тоже живые! Почему мы должны сидеть всю нашу единственную вечность здесь? Мы будем его защищать как и прежде. Наша мать будет с нами общаться тоже! Она поймёт — увидев, как тот задумался, тут же продолжил, удивительно сильно отражая интонацией и жестами обычную реакцию жителей: размахивал руками, повысив тон, и даже чуть прикрыл глаза в мольбе, пусть те и оставались бездушно стеклянными — пожалуйста. Я не смогу принять такое решение один! Я хочу и дальше быть с тобой, брат! Найт впервые посмотрел на него с удивлением. Нет, конечно нет, он же не мог ничего чувствовать. Однако же смотрел так, будто ощущал этот ком непонимания, смотря на разошедшегося в тираже. Завет матери превыше всего, не так ли? Это их долг. Это им твердили с самой первой секунды их появления. О чём говорит этот отступник, ведь… Но так же Древо говорило, что его брат — Дрим. Что он — его семья. А значит дороже всего. И Найт сам знал это, будто на уровне инстинктов, и зная то, что стрела всегда попадёт в цель, готовил посох, едва ли не пересекая запретную черту, свою половину древа, дабы закрыть собой в случае опасности, как велела ему в своё время матушка. Но древо эмоций они также защищали своими телами. Их могут однажды убить. И что же потом? Уже по первой Хранительнице стало ясно, что они не такие уж и бессмертные. Но сколько же тогда раз сменялся этот пост? Что будет, если один из них умрёт? «Тут же заменят» — первая здравая, его собственная мысль, тут же проскочила в голове — «как меняют защитные перчатки. Они износятся, и их тут же выбрасывают, и надевают новые» — зря древо им передавало абсолютно всё — «так что же? Какой смысл держать себя от риска, если всё равно судьба предрешена?» Недоглядела за ними мать. У бездушных сгустков проклюнулось собственное сознание. Найт посмотрел на уже многие годы висящие над головой ветви с наливными яблоками, чьи бока порой отражали блики, заманивая жителей. Протянул руку к своей половине, к матово-тёмному плоду, в котором будто собралась кромешная тьма с проблеском фиалкового тумана. Ветви тут же послушно направились к его ладони, чуть опустившись, позволив ухватиться за мягкий бок яблока. Слабый рывок — и веточка, моментально став сухой, отпадает, позволяя вытянуть желанное. — Дрим, сделай то же самое со своей стороной. — Но для чего? Ты же знаешь, что энергия, содержащаяся в яблоках, моментально убьёт нас. — Если мы съедим целое яблоко — согласился он, подойдя к своей границе, смотря на близнеца — попробуем съесть маленькую частицу тёмного и светлого яблока. Это даст нам нужную энергию и позволит сохранить баланс. Иначе никак. Если съедим всё — это нас убьёт. Съедим половину — это нас тоже погубит, поскольку не хватит энергии и мы лишь зазря потратим время. Решайся, пока я не передумал — поторопил, ощущая под ладонью энергию плода, скрытую под тонкой оболочкой, что готовилась вырваться наружу, ощущая подходящий для неё сосуд. — Хорошо — хорошо — Дрим тоже поспешно протянул руку к своим ветвям, сноровисто сорвав золотое, с яркими солнечными краями яблоко, что не желало отпускать уже привычное место, в отличии от плода со стороны брата, плотно держась зелёной ножкой за ветвь — но… Тебе нельзя касаться моего яблока, а мне твоего! — тут же вспомнил вторую часть информации о плодах, Дрим прижал добытое к груди. — Едим с рук — тут же нашёлся он, стиснув зубы — меня больше интересует преодоление границ с ними без собрания наших рук. Граница — то, что они называли своей половиной древа. Дрим сидел на половине со светлыми яблоками, а Найтмер с тёмными. Если они переходили границу, то их кости спустя мгновение начинали жутко жечь, а после будто плавиться и обгорать, причиняя немыслимую боль, заставляя слушаться приказу не отходить от своих постов. Потому приходилось обходиться без прикосновений, о которых были так наслышаны от матушки. Но сегодня они уже пару раз соприкоснулись. Значит, их оболочки не влияют друг на друга, не разрушаются от сосудов разной энергии, что уже хорошо. Это и подтолкнуло смышлёного близнеца к размышлениям о том, что если они съедят яблоко-антипод — с ними ничего не произойдёт. Они — лишь оболочки, что хранят энергию, они не являются сгустками чистых эмоций, что при нахождении рядом могли уничтожить друг друга, ибо их оболочки были скопированы с ела смертного. Но им придётся пересечь эти границы. А значит перетерпеть дикую, разрушающую и раздирающую боль. Но Найт не мог отказаться сейчас. Ни тогда, когда второй заручился поддержкой и уже подошёл к границе, осторожно разломив яблоко пополам. Поэтому пришлось поспешно так же поступить и со своим, тёмным яблоком. Вот уже стоя друг напротив друга, они смотрели в глаза напротив. Протянули руки, коснувшись ровно на границе чужой, пустой ладони. Переплели тут же обожжённые границей пальцы, для уверенности, и поднесли половинки яблок к устам друг друга, для удобства соединив их в два плода равновесия. И тут же сделали укусы. Не давая боли покрыть кости пузырями, они съели каждое совмещённое яблоко. Дрим начал с светлой стороны, а Найтмер с тёмной, дабы их оболочки определённого вида энергии не разорвались от первого же укуса, жевали обжигающие болью плоды, и тут же заглушили первые волны чужой, подавляющей излишки, энергией. От агонии они сжимали пальцы друг друга, торопясь и давясь плодами, но уже не смея останавливаться. Ни тогда, когда они уже решились и сделали первый шаг. Когда с плодами было покончено, они тут же отпрянули друг от друга, повалились на свои границы, корчась от огня, что разжигался в их телах. Позитив и негатив наплывал жгучими волнами, то заставляя истерично смеяться, то бранить всех подряд, заставляя сжимать клочки травы в кулаки, вырывая её пластами от ярости и боли. Они уже успели много раз пожалеть о своём порыве. Сдерживая крики, они ощущали, как их кости гудят от новой магии, что сильным напором наполняла их кости, заставляя ощущать давление изнутри, обещая сломать их в мельчайшие щепки. Черепа болели так, будто их же и размазало по всей земле, пару раз, по ощущениям, отвалившись, рассыпавшись в пыль и вновь материализовавшись из ничего. Было бы не так отвратно, если бы боль вышла холодной кровью. Она бы чуть успокоила их. Но именно сейчас она и начинала бежать по их телам, прорывая себе путь, создавая полости в костях для будущей их собственной магии в непредназначенных для этого телах, выжигая себе путь подобно лаве, пузырясь в некоторых участках, истончая, как создавая каркас в мраморных куклах жуткими свёрлами. Казалось, что уже дважды взошло солнце, когда они, измученные и измазанные в грязи от судорожных катаний, всё же сумели подняться на дрожащие конечности. Посмотрев на Дрима, что пустил слёзы от боли, Найт с затуманенным зрением рассмотрел в чужой груди едва заметный свет. Посмотрел, оценил его состояние по появляющейся улыбке, и прикоснулся к своим рёбрам, приподнимая рубашку, на ощупь найдя новый кусок совсем хрупкой плоти. Новой, уже принадлежащей лишь им, настоящей душе. И тут же оказался неожиданно вновь повален на землю плачущим от счастья братом, свободно пересёкшим границу за счёт равенства энергий от яблок, навзрыд благодарящего его, восхищающимся новым коктейлем наплывших эмоций, что заставлял тело судорожно искать выход чувствам. В тот день всё изменилось. Они остались без поддержки матери, чей голос замолк навеки, без постоянной подпитки, с новыми трудностями в физиологическом аспекте, но со своими эмоциями. Они наконец-то ощутили, какого это — быть живыми. И это действительно было тем, ради чего стоило рискнуть.
