Бело-красное

I.       Горячий пар комьями летит в ещё пока тёмное небо. За спиной кровавая дорожка, а ноги по колени тонут в снегу. На улице холодно: кажется, вчера вечером было около двадцати градусов мороза. Сейчас должно быть ещё ниже.       Температура тела самого Финляндии скачет, предположительно, у отметки в тридцать девять градусов, и он, если честно, почти ничего не соображает. Просто из последних сил шатается по лесу с кровавым месивом вместо живота.       По крайней мере, ощущает он себя так, будто его внутренности в любой момент могут оказаться снаружи.       Чёртов Союз. Чёртова война. Чёртовы европейцы. Во что они его только втянули?       Фин прислоняется плечом к дереву и кашляет в очередной раз кровью. Перед глазами скачут цветные круги, веки будто налиты свинцом. Ноги подкашиваются от смеси усталости, боли и слабости. Холод сковывает мышцы в тисках, пронизывая до костей.       Парень раздражённо шипит и от злости и отчаяния ударяет кулаком по твёрдой замёрзшей коре, на которой остаётся кровавый след — руки Финляндии по локоть в этой красной жидкости и в прямом, и в переносном смысле.       Даже несмотря на значительные победы финской армии, Советы как больные рвутся вперёд сломя голову. Сдались же им эти территории. Неужели правда за Ленинград беспокоятся?       Суоми грустно усмехается: его отец любил этот город. Он считал его до безумия красивым, наполненным какой-то своей атмосферой благородства, стойкости и свободы. Санкт-Петербург, по мнению Великого Княжества Финляндского, даже несмотря на его прозападный образ, прекрасно описывал загадочную русскую душу, делая её неожиданно открытой и добродушной.       Как жаль, что нынешнему Финляндии всё равно.       Парень закрывает глаза и чувствует невыносимую усталость — он падает в такой мягкий, но такой холодный снег и не успевает даже обжечься им — сознание покидает намного раньше, одурманивая дымкой обманчивого спокойствия и такой приятной темноты.       Начинается январь 1940-го года. Зимняя война впадает в стадию затишья. II.       Ведро, наполненное водой, опасно балансирует между состоянием «я выполню своё предназначение» и «ой, смотрите, я — качели!». Ледяная вода плещется и радостно каплями расплёскивается по округе. Она попадает на варежки, которые и без того уже успели застыть от мороза и влажности, а ещё частично на старенькое, но такое тёплое пальто. Россия пыхтит, краснеет, проклинает несчастную зиму на чём свет стоит, но упорно пробирается через толщу снега, пытаясь держать ведро как можно выше.       Не дай Бог она сейчас упадёт.       За ночь снега навалило прилично, и это было бы даже очень здорово, если бы ближайший колодец с водой не стоял практически у самого леса. Кто вообще додумался его там вырыть? Как назло, РСФСР по привычке вставала раньше всех в этом маленьком затрёпанном посёлке, а значит ждать Игоря Игнатьевича, который всегда чистит эту дорожку, нужно ещё часа два. Столько времени у неё нет: в хлеву ждёт корова и пару молодых кур с петухом, а ещё сегодня нужно было зайти к трём старушкам, дабы проверить их состояние, и ребёнку, у которого вчера вечером поднялась температура.       Россия переехала сюда из Москвы ещё года 3 назад, когда в очередной раз поссорилась с отцом. Кровь кипела в венах азартом и вспыльчивостью, а СССР слишком опекал и ограничивал.       В то время, здесь, на границе, было ещё более-менее безопасно, даже несмотря на крайне напряжённые советско-финляндские отношения. Сначала она приехала в Петрозаводск, который встретил её радушно и тепло, однако после прохождения курсов медсестры по областному распределению была отправлена сюда.       Не то, чтобы ситуация её сильно расстраивала, но и радости в этом Россия видела мало. Вначале всё казалось таким новым, ярким, а полученная профессия как штык заставляла ходить гордо и работать до потери сознания. Однако уже через полгода краски померкли, а жизнь превратилась в однообразную рутину, состоящую из систематической проверки давления у пожилых людей, оказания медпомощи, а также ведения хозяйства, которое ей просто посчастливилось заиметь при той-то копеечной зарплате, что приходила из центра.       Отец был зол и недоволен. Вначале — её бегством, затем — обучением в каком-то училище вместо престижного вуза, а после — жизнью в такой затерянной деревеньке, как эта. Однако девушка стояла на своём, а потому, как бы иногда не было плохо и как бы сильно она не скучала по семье, Россия крепко держалась за свой новый дом, полученный от того же центра, за столь малооплачиваемую, но полезную для общества работу, а также за свою независимость.       СССР первые недели игнорировал её побег. Называл глупым бесстыжем щенком, и, не стесняясь в выражениях, заявлял, что, прожив в трудах хотя бы пару месяцев, Россия поймёт, что рядом с отцом легче, а потому быстро приползёт обратно, извиняясь и прося возврата под родное крыло.       Но Россия не вернулась. Более того, даже не отвечала на первые гневные письма, посланные обеспокоенным отцом спустя полгода. О том, где она и что делает, он, естественно, узнавал сразу, потому что приказы приближённого товарища Сталина выполняли быстро и без особых вопросов.       Спустя три месяца игнорирования чрезмерно навязчивых телеграмм, в которых уже начинала чувствоваться угроза (СССР явно терял терпение), девушка-таки соизволила ответить. А через два года после её отъезда, он даже приехал к ней в эту глухую деревеньку и провёл тут треть лета.       Больше они не виделись, однако до сих пор каждые два месяца ей стабильно приходит посылка с дефицитными продуктами, медикаментами и хоз. товарами. А если очень попросит, ещё и одежду с обувью пришлют.       На улице уже начинает понемногу светлеть. Россия выдыхает морозный воздух и останавливается, чтобы поудобней перехватить железную ручку тяжёлого ведра двумя руками. Взгляд невольно пробегается про кромке грозно возвышающегося над ней леса, радуя и волнуя всё внутри от подобной красоты родных мест. Русская улыбается и уже собирается идти дальше, как неожиданно застывает, понимая, что именно она замечает между деревьев. Сложно не рассмотреть кровавые пятна на девственно белом снегу.       РСФСР испуганно оглядывает по сторонам и, сглотнув подступающий комок страха, бредёт глубже в лес. Ведро с водой она берёт с собой, даже несмотря на то, что ноги по колено уходят в сугробы. Просто потому что это её единственная защита на случай непредвиденных обстоятельств.       Русская внимательно слушает мирную тишину утреннего леса и нервно смотрит под ноги, где-то в душе надеясь, что с очередным шагом маячащие впереди красные разводы исчезнут.       Периодически ругаясь и коря себя за неприемлемые для девушки слова, спустя пару томительных минут Россия, оставив ведро справа от себя, наклоняется, внимательней рассматривая замёрзшие багровые кляксы. Чуть в стороне она также замечает глубокие вмятины, похожие на человеческие следы. Страх сковывает тонкую девичью фигуру. Она поднимает взор, и ситуация начинает нравится ей всё меньше: кровавые пятна уходят глубже и теряются среди деревьев. Росс начинает себя ругать за слишком богатую фантазию, потому что, скорей всего, кто-то просто вчера вечером был на удачной охоте. У них много в посёлке, кто ходит в чащу поживиться, мало ли, а она уже панику тут разводит.       Что за леший её вообще потянул в этот дурацкий лес?       Выпрямившись, девушка встряхивает головой, чтобы отогнать мрачные мысли, и поправляет шапку-ушанку. Во всяком случае, у неё нет времени тут торчать, нужно возвращаться. Норд наверняка от голода уже на будку лезет.       Взяв свою железную ношу в руки, Россия разворачивается и даже делает шаг вперёд, но тут же застывает памятником самой себе. Волосы на голове в прямом смысле этого слова встают дыбом, а ведро с грохотом падает в снег. Вода разливается и мочит валенки русской, но той явно не до этого: широко распахнув глаза, она зажимает рот руками, чтобы не закричать от испуга.       Буквально в трёх метрах от неё лежит человеческое тело в белых одеждах, слегка припорошенное снегом.       О нет-нет-нет, только не это.       Минуты три девушка не может даже нормально вздохнуть. Бледная, как сама смерть, со стороны можно было бы подумать, что она тоже прям тут и сейчас же откинет коньки от накатившего ужаса. Ещё через пару минут ей удаётся кое-как совладать со своими эмоциями: Россия на трясущихся ногах медленно подходит к лежащему лицом в снегу и предположительно мёртвому человеку. Поколебавшись, но всё-таки дотрагивается до его плеча. Мужчина (если судить по фигуре) никак не реагирует на это действо, и Россия впервые называет себя самым тупым человеком на свете. Ну естественно он не обратит на неё никакого внимания, если учесть, что та кровь — его, а он тут явно валяется уже полночи точно — снег накрыл его слегка, но не закрыл полностью.       Преодолевая леденящий душу страх, русская медленно присаживается на колени и снимает варежку. Вспотевшей и дрожащей от паники ладонью дотрагивается до его запястья, но тут же отдёргивает руку, потому что, Боже правый, так ей ещё никогда не было дурно. Рой мыслей жужжит у неё в голове, тысячи вопросов не дают нормально обдумать ситуацию.       Русская прикрывает глаза, считает до десяти и медленно выдыхает. Ругает саму себя, потому что она, в конце концов, медсестра и обязана в случае чего оказать помощь пострадавшему, а не распускать нюни.       Закусив губу, Россия всё-таки берёт ладонь мужчины, быстро обнажая запястье и пытаясь нащупать пульс. Ситуацию осложняет ещё и то, что её сердце само отплясывает дикий ритм, прогоняя кровь по венам с бешенной скоростью. Она пытается себя успокоить, глубоко дышит и вспоминает самые глупые шутки Украины, которые когда-либо она вообще от него слышала. Делает всё, лишь бы отвлечься, хотя бы на минуту расслабиться, дабы правильно вынести вердикт.       Когда слабый пульс у казалось бы мёртвого человека всё-таки обнаруживается, русская вначале даже не верит. Думает, что это либо её собственный, либо фантазия просто в очередной раз решила над ней поиздеваться.       Тяжело вздохнув и собравшись с мыслями, девушка уже более уверенно переворачивает тело и морщится: кровь повсюду, и от этого обилия красного на фоне повсеместного белого не только рябит в глазах, но и тошнит. Россия пытается осмотреть рану в области живота, но ничего не получается: одежда, частично перемешанная с грязью (откуда она тут вообще?), снегом и кровью, застыла словно камень, а ведь это только белая верхняя накидка: судя по всему, под ней ещё очень много различного тёплого тряпья. Ладно, позже разберется.       Русская переводит взгляд на лицо и немного впадает в ступор: неожиданно подкинутый утренний труп оказывается молодым и весьма симпатичным парнем, даже несмотря на то, что на его лице застыла гримаса боли и злости. На первый взгляд ему не больше двадцати пяти, и было ясно, что он не местный: России приходилось часто ездить в соседние деревеньки по работе, поэтому она примерно знала имеющийся там контингент молодых людей. В своём посёлке она была знакома с каждым лично.       РСФСР стряхивает тыльной стороной ладони снег с бледных впалых щёк и проводит большим пальцем вдоль острых скул, как зачарованная наблюдая за своими же действиями. Только спустя пару минут она очухается и краснеет до кончиков ушей, в очередной раз ругая себя за несдержанность. Нужно проверить, жив он или нет, а она тут любоваться им вздумала. Стыдно должно быть за такую пошлость.       Быстрым движением отодвигая затвердевшую от мороза и влажности одежду на шеи, Россия с замиранием щупает его пульс. Спустя томительных пару секунд, показавшихся ей вечностью, она чувствует биение его сердца.       Господи, он действительно жив.       Странное чувство радости и облегчения смешиваются с беспокойством. Руки девушки трясутся, а глаза лихорадочно смотрят то на парня, то на окружающие их безмолвные снег и деревья, как бы спрашивая, что ей вообще делать дальше. Мысли, как рассыпавшиеся таблетки, хаотично катятся из одного угла сознания в другой, не давая чётко сформулировать план действий.       Россия вымученно вздыхает и всхлипывает: ну за что ей вся эта напасть? Кто это вообще такой? Почему он ранен? Что теперь с ним делать?       Да она теперь даже просто оставить его здесь не сможет: совесть ведь её потом съест и не подавится.       Девушка шипит и кусает губы. Безнадёжность и отчаянность сваливаются на её плечи, придавливая к земле будто тонной кирпичей. Единственный вариант — это забрать его к себе домой и оказать там первую помощь. Однако это тоже не безопасно, мало ли, кто он. Связываться с подозрительными людьми, которые с большей долей вероятности позже доставят ей неприятностей — это последнее, чем Россия хотела бы заниматься в этой жизни.       Однако ничего умней она придумать не может, а потому, еле как взвалив на свои хрупкие плечи этого парня, оказавшегося довольно высоким, но не таким тяжёлым, как представлялось на первый взгляд, она медленно шагает в сторону своего дома. Остаётся только надеяться, что по пути ей никто не встретиться: не хватало ещё пустить слухи. III.       По сравнению с улицей дома тепло и сухо. Россия искренне хвалит саму себя за привычку растапливать печь перед началом выполнения каждодневных дел. Сейчас, сгрузив тело парня на диван в гостиной и плюхнувшись рядом прямо на пол, тяжело дыша, она думает только о том, что не помешало бы поставить чайник и разогреть воду. Однако сил уже нет: до дома было пусть и не очень много, но по нечищеному снегу да ещё и с такой ношей — выходила приличная утренняя пробежка. А бегать спозаранку* она перестала ещё, кажется, в сентябре.       Наверно, следовало бы начать заново, потому что её физическая подготовка явно оставляла желать лучшего. Хотя бы на случай вот таких вот обстоятельств. Кроме того, если бы была более выносливей, быстрее бы принесла его домой: они остались незамеченными никем, однако мерзкий червячок сомнения копает в душе русской. А вдруг кто увидел?       Во всяком случае, сейчас явно не до этого.       С тяжёлым вздохом Россия встаёт, бредёт на кухню, где ставит старый чайничек, подкидывает дров в печь, снимает верхнюю одежду и обувь, закидывая всё это куда-то в коридор, и возвращается в комнату к парню, по дороге успевая зажечь везде керосиновые лампы.       Тут до неё неожиданно доходит, что его тоже следует раздеть: не только, чтобы осмотреть раны, но и дабы он не получил обморожения или ещё чего похуже. Одежда, уже начинающая по-малому таять, холодная и мокрая. Кончики девичьих ушей краснеют, а Россия давится смущением: не пристало это, молодой девушке без разрешения вот так раздевать парня. И не важно, что профессия у неё такая.       В очередной раз прикрыв глаза и мысленно спросив, за что ей всё это, девушка идёт выполнять свой гражданский долг. Одежда, липнущая к рукам, неприятна на ощупь и вызывает лишь желание быстрее расправиться со столь не импонирующей задачей.       В лесу России не удалось как следует рассмотреть, в чём именно был одет парень: солнце только вставало и было ещё темно. Сейчас же, при тусклом, но всё-таки свете, она понимала, что лежащий перед ней человек не так прост, как ей казалось на первый взгляд. Хотя бы потому что белая накидка теперь очень сильно смахивала на маскировочное обмундирование военных.       Неприятный червячок сомнения ещё сильней начинает копаться где-то в глубине души, тонко намекая, что проблемы теперь точно не обойдут её стороной.       Внутри всё клокочет от слишком большого волнения. Россия слегка ударяет себя по щеке, чтобы собраться с мыслями и продолжить начатое.       Верхний белый костюм, сапоги, шапка и шарф довольно быстро оказываются на полу. Девушка с интересом переводит взгляд на лицо парня: бледное, донельзя худое, с почти синими губами, мешками под глазами и острыми скулами. Волосы у него светлые, пшеничного оттенка и довольно длинные. Русская грустно улыбается. Да уж, сильно же его помотало. Интересно, как он так?       Несмотря на всё недоверие, поток щемящей жалости и сочувствия топят сердце, заставляя РСФСР в порыве эмоций нежно провести рукой по его голове, откидывая растрёпанную чёлку назад. Заодно она трогает лоб, проверяя температуру. Результат её однозначно не устраивает: судя по всему, он успел подхватить простуду, а может и ещё чего похуже. Впрочем, ожидать чего-то подобного стоило: проваляться столько на морозе в снегу и остаться при этом здоровым явно не каждый сможет. Вздохнув, она уже собирается встать, чтобы принести медикаменты и горячую воду, однако неожиданно останавливается. И не верит собственным глазам.       На груди военного мышино-серого мундира этого парня гордо красуется стоящий на задних лапах геральдический финский лев. То самое знамя, что так отчаянно рвутся заполучить красноармейцы вот уже практически полтора месяца.       О Господи, только не говорите, что…       Россия вскакивает с дивана, на котором сидела до этого, и зарывается пальцами в свои волосы, слегка сжимая и оттягивая их. Девичий взгляд лихорадочно мечется то по комнате, то по парню. Сердце, пропустив удар, пускается с бешеной скоростью скакать где-то в пятках, а желудок скручивает от перенапряжения.       Она привела домой врага. Она, дочь Советского Союза, будущая преемница, добровольно привела в свой дом, мать его, финна. Россия — послушайте только! — собиралась помочь человеку, который наверняка убил не одного красноармейца.       — Да что же это такое! — шипит Россия и садится на корточки, накрывая голову руками. Она утыкается носом в острые коленки и всхлипывает. И без того натянутые нервы дают о себе знать: девушку пробивает крупная дрожь, и кажется, что её вот-вот одолеет истерика.       На повестке дня в очередной раз встаёт вопрос, выведенный красными буквами: что теперь делать-то?